Текст книги "Другой Аркадий Райкин. Темная сторона биографии знаменитого сатирика"

Автор книги: Федор Раззаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

«Дело в том, что были люди, которые работали, а были, которые не работали. Одним из интереснейших режиссеров, если не самым интересным, был В. С. Канцель, постановщик знаменитого спектакля «Учитель танцев» в Театре Советской Армии (с Райкиным он поставил спектакль «Откровенно говоря», 1948. – Ф. Р.). Понимал наш жанр, очень любил его. Эта работа оставила у нас глубокий след. Точно так же я признателен Каверину и Зускину (Федор Каверин и Вениамин Зускин ставили с Райкиным спектакль «Своими словами» в 1945 году. – Ф. Р.). Они работали вместе, но Каверин был скорее постановщиком.

Зускин дал больше, он умел показать, сыграть. Например, он мне говорил: представьте себе, что у вас нос длиннее, чем он есть, а на кончике носа пенсне. Необязательно его надевать, достаточно только представить. Это уже давало ощущение другого человека. Зускин умел рассказать актеру, чтобы тот представил себе то, что нужно. Подсказать отношение к образу: что это характер или только намек на характер. Если сравнивать с живописью, рисунком пером – это не рисунок карандашом, а рисунок маслом – не рисунок тушью, рисунок тушью – это не акварель. Столь тонкие вещи мог подсказать только такой сведущий и опытный актер, как Зускин. Кстати, Канцель тоже был когда-то актером. Что касается других, то у каждого был свой почерк, и это было нам интересно. Но не каждый знал жанр…

Николай Павлович Акимов (он ставил спектакли «Под крышами Парижа», 1952; «На сон грядущий», 1958. – Ф. Р.) был человек необыкновенно острого ума, мысливший небанально, бравший под сомнение любые… истины. В своем творчестве он крайне редко шел логичным, размеренным путем, всегда предпочитая неожиданные решения, крутые повороты. Когда он репетировал со мной как режиссер, я просто поражался его идеям. Например, он мне говорит: «В этой сцене вы входите в дверь. Это скучно. Входите лучше в окно!» – «Но зачем?» – спрашиваю я. – Что мы хотим сказать публике?» – «А ничего, – отвечает Николай Павлович. – Просто зрители удивятся и обратят на вас внимание». Я ужасно спорил с ним, не соглашался… а он только посмеивался. Ему доставляла удовольствие моя горячность, быть может, он и выдвигал подобные предложения, чтобы поспорить со мной, молодым тогда артистом. Он был блестящий полемист, но еще в большей степени человек творческий…»

И вновь вернемся к спектаклю «От двух до пятидесяти» (1960). Он появился в знаменательное время: хрущевская «оттепель» пыталась выйти на новые рубежи, продолжала будить творческую инициативу людей. В эстрадном искусстве это вылилось сразу в несколько важных событий. Так, осенью 1958 года впервые после 12-летнего перерыва был проведен 3-й Всесоюзный конкурс артистов эстрады (председатель жюри – корифей сцены Николай Смирнов-Сокольский, в ту пору руководивший московским Театром эстрады, что на площади Маяковского). Среди артистов разговорного жанра в нем лауреатами стали уже известные нам Лев Горелик и Юрий Филимонов.

Кроме этого, в декабре 1959 года в Москве было проведено Первое Всероссийское творческое совещание по вопросам эстрады (главным его «толкачом» от эстрадников был все тот же Н. Смирнов-Сокольский). Как писала «Советская культура»:

«Откровенно поговорить о своих радостях и бедах, сообща наметить и обсудить конкретные пути и средства для дальнейшего расцвета всех без исключения жанров эстрадного искусства – такова цель Первого Всероссийского совещания…»

Наконец в 1960 году параллельно с Всесоюзным конкурсом артистов эстрады стал проводиться Всероссийский конкурс под эгидой Министерства культуры РСФСР (кстати, председателем жюри в том году был все тот же Н. Смирнов-Сокольский).

В рамках того же процесса – придать эстраде новый импульс – в Москве был создан Театр миниатюр, возглавил который бывший автор Райкина, драматург Владимир Поляков. Создавая свой театр, последний ставил целью бросить вызов райкинскому детищу, став его полноправным конкурентом, но, как покажет время, достичь этого не удастся – Райкин будет вне конкуренции. Впрочем, вызов райкинскому Театру миниатюр в те годы пытался бросить не один Поляков. Например, в январе 1960 года в столичном Театре эстрады был поставлен спектакль «Кляксы» (авторы – В. Дыховичный и М. Слободской), где блистал квартет в лице Марии Мироновой, Александра Менакера, Афанасия Белова и Ильи Панаева. Как вспоминала М. Миронова:

«Кто только не перебывал на этом спектакле. Его смотрели Н. Охлопков, А. Попов, А. Арбузов, В. Розов, А. Микоян, авиаконструктор А. Яковлев, первый министр иностранных дел ГДР Лотар Больц (кстати, тексты «Клякс» переведены его женой Тамарой Больц на немецкий язык и изданы в ГДР). Побывал на спектакле и Юрий Гагарин, а вместе с ним и его коллеги – будущие космонавты Титов, Попович, Береговой. Гагарин пришел за кулисы, оставил на программке автограф, и мы все вместе сфотографировались на сцене театра…»

А вот что рассказал другой участник спектакля – А. Менакер:

«Самый первый обстоятельный отзыв на «Кляксы» пришел в письме от Виктора Типота. «Дорогие мои Маша и Саша! Как старый деятель эстрадного искусства (актер, конферансье, режиссер и автор) и старый Ваш друг, не могу не порадоваться вместе с Вами успеху новой Вашей программы, от души поздравляю Вас, общее впечатление чистоты, легкости работы. Конечно, это не совсем эстрада, а может быть, и совсем не эстрада, – это театр миниатюр. Но создание театрального зрелища (большого, полноценного) силами трех-четырех исполнителей – задача крайне трудная, и решена она Вами на редкость удачно. Это нельзя не приветствовать…»

Обстоятельно писал о спектакле В. Сухаревич в статье «Слово на эстраде»: «Достижения у сатириков немалые. Мне кажется, что новое обозрение «Кляксы» – знаменательный этап в развитии всей эстрады. Стоны немощных по поводу того, что трудно нынче юмористу и сатирику, – вернейший признак творческого бессилия. Если ясна цель, точно известно, что художник хочет бороться в жизни, ему всегда легко в искусстве. Авторы обозрения В. Дыховичный и М. Слободской люто ненавидят пошляков, взяточников, бюрократов – «кляксы» нашей жизни, – и они вместе с актерами осмеивают это зло. Блистательное мастерство перевоплощения проявили в этом спектакле М. Миронова, А. Менакер, А. Белов. Без оглядки на привычные, давно найденные маски они представляют нам целую галерею не только персонажей отрицательных, но и чудесных советских людей…»

Таким образом, советская эстрада в ту пору активно развивалась, пытаясь открывать новые темы, а также, используя новые формы, придать свежесть темам старым. Вот и Аркадий Райкин в своей новой постановке «От двух до пятидесяти» шел по этому же пути.

Итак, название спектакля было явно навеяно книгой К. Чуковского. Поэтому в прологе Райкин выходил на сцену не один, а с маленькой девочкой, и, обращаясь к залу, говорил: дескать, воспитывать приходится не только детей, но иногда и взрослых, которые ведут себя в иных случаях не лучше маленьких. «В нашем спектакле, – продолжал Райкин, – мы хотели показать, как порой действуют большие дяди и тети, от двух до пятидесяти, в каких делах они выросли, а в чем еще порой остались маленькими».

В спектакль вошли как большие по объему миниатюры, так и короткие сценки – этакие зарисовки на злободневные темы. Например, такая: в ней языком сатиры бичевались очереди в поликлиниках, а также бездушное отношение некоторых докторов к своим пациентам. Итак, некий доктор (А.Райкин) опаздывал к началу приема, а в приемной его уже ждали более… шестидесяти больных. Чтобы успеть принять всех, эскулап принимал следующее решение: он запускал в кабинет сразу десятерых страждущих, заставлял их встать в цепочку, а сам прикладывал стетоскоп к спине последнего. После чего объявлял: «У четвертого сухой плеврит, остальные здоровы. Давайте следующих».

Еще одна миниатюра – «Вокруг бифштекса». В ней Райкин играет наивного приезжего из Петрозаводска, который плохо понимает по-русски. Он приходит в ресторан, заказывает бифштекс, но никак не может его разжевать. В итоге он зовет официанта, а их приходит целых два. Причем оба – молодые специалисты: один закончил… ветеринарный институт, а второй – иностранных языков. И приезжий пытается у них узнать, из чего сделан его никак не жующийся бифштекс. И начинается полная абракадабра, когда каждый из официантов пытается со своей «научной» точки зрения объяснить происхождение бифштекса.

Другая миниатюра с участием Райкина называлась «Говорящая кукла» и бичевала недостатки легкой промышленности, которая порой выпускала игрушки, которые страшно было давать детям в руки – они могли их попросту испугаться. Райкин играл роль директора фабрики игрушек (ФИГ), который никогда до этого игрушками не занимался, но был переброшен на новую должность с другой работы (весьма распространенное явление как тогда, в советские годы, так, кстати, и сегодня). Восседая на лошадке-качалке, выкрашенной в ужасные цвета, страдающий одышкой толстяк искренне недоумевает: «А что я такого делаю? Я же ничего не делаю». На самом деле директор очень даже делает: выпускает ужасные игрушки зверей, где, к примеру, зайцы похожи то ли на собак, то ли на… верблюдов.

Одна из самых смешных интермедий спектакля называлась «Отчет на носу» и состояла из двух актов. Вот как ее описывает хорошо знакомая нам Е. Уварова:

«Райкин играл непоколебимого бюрократа – профсоюзного деятеля, любителя рубить сплеча. Накануне предвыборной конференции он решил повернуться на 180 градусов, «лицом к народу». В пьеске комедия положений сочеталась с комедией характеров. Заваленный огромными папками и бумагами член месткома (Райкин в обычном концертном костюме) решал, что для отчета ему нужен живой пример («Общественность требует!»). Парадоксальность ситуации заключалась в том, что в поисках живого примера он напарывался на склочницу, некую Иголкину, которую прекрасно играла Ольга Малоземова. Их диалог был полон комического абсурда и вызывал гомерический смех в зале (не случайно он потом будет включен в документальный фильм «Адрес: «Театр» (1967), посвященный творчеству А. Райкина. – Ф. Р.). Доверившись сплетнице, член месткома приписывал «аморалку» людям ни в чем не повинным и, затеяв разбирательство, доводил их до обморока. В финале, удовлетворенный своей деятельностью, он гордо возвышался над трупами лежащих вокруг людей.

За буффонностью манеры, в которой игралась пьеска, возникала фигура почти зловещая. Смешное становилось страшным…»

А вот еще один герой Райкина – пусть не такой зловещий, но не менее зловредный: некий субчик из миниатюры «Одиннадцать неизвестных». Он сидел за столом и читал «Вечернюю Москву» – рубрику о разводах. Внезапно ему приходит в голову мысль: припомнить своих разбросанных по свету детей, которых он бросил в разное время с их матерями. Ведь дети давно выросли и могли бы помочь папаше материально. Субчик извлекал из кармана фотографии детей и начинал вспоминать каждого из них. Но лицо на одной из фотографий он никак не мог вспомнить. «Это что же за подлец?» – удивлялся многодетный папаша, после чего читал надпись на обороте фотографии. «Да это же я сам в двадцать лет!» – следовал удивленный возглас. Действительно, подлец из подлецов.

В моноспектакле «Борьба с проклятой» Райкин играл лектора, который читает лекцию о вреде самогоноварения. Однако на самом деле лектор сам – злостный самогонщик и любитель «проклятой». И в его монологе это нет-нет да и проскальзывает, придавая особый комизм ситуации. Например, кто-то из зала спрашивает, из чего лучше гнать самогон? И лектор неосторожно пускается в рассуждения: «А-а, которые потребляют ее, проклятую, говорят нет лучше, как из свеклы. На меду, очищенная так забирает, что… да!» После чего вспоминает, где он находится, и заканчивает: «Значит, я говорю: вред народному хозяйству!..»

Чуть позже он снова забывается, когда ему задают следующий вопрос: «А что, говорят, будто вредна она, самогонка? Будто отравиться можно?» Лектор пускается в следующие рассуждения: «Можно, ежели кто неопытный… Какая же будет наша задача в борьбе с нею, родимой… Одно должны помнить, самогонка – это яд! По себе знаете, примешь банку, вторая не идет! Потому как от нее разит сивухой». – «А ежели не нюхать?» – пытают из зала. «Ежели не нюхать, тогда ничего!..» – с нескрываемым блаженством в голосе отвечает лектор.

Совсем иной образ рисует Райкин в другом моноспектакле – «История одной любви». Эту сценку можно отнести к разряду лирико-печальных («смех сквозь слезы»). И вновь обратимся к словам Е. Уваровой:

«Этот моноспектакль не укладывается ни в какую типологию комических форм искусства. Четыре времени года – весна, лето, осень, зима – соответствовали четырем периодам жизни человека: юности, молодости, зрелости, старости. В соответствии с временем года менялась музыка (композитор Г. Портнов) и окраска ветки, укрепленной на заднике. За короткие минуты перед зрителями проходила жизнь человека, упорно гнавшегося за счастьем. Оно представлялось ему в твердом общественном положении, зажиточности, личном спокойствии и независимости. Человек добился всего этого, но остался бесконечно одиноким.

В отличие от прежних моноспектаклей «Человек остался один», «Лестница славы», где герой разговаривал либо через дверь с невидимыми гостями, либо по телефону со столь же невидимым другом, в «Истории одной любви» было несколько действующих лиц: Таня, Танюша, она же баба Таня, Леночка, Вовка. Райкин играл так, что зрители как бы видели их. Он встречался с ними, разговаривал, по-своему к каждому относился. Перевоплощение артиста из мальчишки в старика происходило без помощи грима. Поражало его умение воссоздать обстановку, не прибегая к декорации и бутафории, точность и выразительность жеста, пластики. «Вот он открыл окно, нажал кнопку звонка, повесил пальто на вешалку. А когда герой снимает со стены гитару и начинает играть на ней, зритель забывает, что гитары нет», – писал В. Сухаревич.

Впрочем, некоторые упрекали артиста в том, что ему не удалось создать целостный, вызывающий симпатии образ из-за противоречивости литературного материала. Но как раз эта «противоречивость», отсутствие однозначности и сделали «Историю одной любви» художественным шедевром, в котором доведенная до совершенства техника служила главному – передаче глубоко драматической личной темы артиста. Осуждая суетность, эгоизм, равнодушие своего персонажа, Райкин сожалел о напрасно прожитой жизни, сожалел о человеке, который остался одиноким, никому не нужным. Некоторый налет сентиментальности, окрасивший этот образ, придавал ему теплоту и человечность…»

Тем временем начиналось новое десятилетие – 60-е. Вот уже несколько лет на дворе стояла хрущевская «оттепель», которую державники называли то «слякотью», то «сквозняком» – во время нее действительно чего только не «надувало» как в политике, так и в культуре. Хрущева бросало из одной стороны в другую, его буквально раздирал зуд реформизма всего и вся. Он упразднял одни ведомства и создавал другие, брался за одну сложную проблему, не успев разделаться с другой. Естественно, что в этом бурлящем котле перемен темы для сатирических миниатюр рождались одна за другой – только успевай их фиксировать. Правда, критиковать можно было далеко не все, однако и того, что было разрешено бичевать, хватало с лихвой. Причем лучше всего это получалось у молодежи, которая в те годы, что называется, с цепи сорвалась – рвалась в бой, мечтая переустроить общество собственными руками. Райкин все это видел, поэтому все больше внимания обращал на молодых авторов. Так, в начале 1960 года ему на глаза попался Михаил Жванецкий – весьма талантливый еврей из Одессы.

Жванецкий во второй половине 50-х закончил Институт инженеров Морского флота и работал в Одесском порту. Однако еще в студенческие годы он подвизался актерствовать и писать миниатюры в студенческой самодеятельности, в институтском театре миниатюр «Парнас-2», который гремел на всю Одессу (там же играл и его однокашник – Виктор Ильченко, который вскоре станет знаменит на всю страну, создав дуэт с Романом Карцевым). Вспоминает М. Жванецкий:

«…Вместе с Виктором Ильченко (я был на четвертом, он на первом курсе) мы стали писать для нашего студенческого театра нечто вроде капустников. Когда мы закончили институт, наш театр не только не развалился, а, напротив, укрепился и получил название «Парнас-2». Авторами были Ильченко, Жванецкий и Кофф. Нашей мечтой и кумиром, конечно же, был Райкин. Мы постоянно слушали его по радио. Я работал в порту по портальным кранам и находился наверху, а Ильченко по автопогрузчикам, он был внизу. И вот ночью, в смене по радиоточкам мы непрерывно слушали Райкина: «На сон грядущий», «Любовь и три апельсина» – последние программы театра.

В 1960 году наш театр поехал в Ленинград «по обмену» с ленинградским студенческим коллективом. И не помню, кажется, вдвоем с Ильченко пошли в дирекцию ленинградского Театра миниатюр. Как ни странно, в коридоре увидели живого Райкина. Для нас это была сказочная ситуация – мы хотели показать свой спектакль и совершенно не знали, с кем поговорить. И вот встретили Райкина, красивого, стройного.

Он подошел и в ответ на нашу просьбу предложил показать спектакль на сцене сразу после окончания спектакля Театра миниатюр.

«У вас много декораций?» – «Да нет». – «Ну вот, вы поставите свои декорации, а мы, все артисты, сядем в зрительном зале».

Была зима, время студенческих каникул. Мы пришли, принесли в руках свои декорации – две деревянные «занавесочки». Стояли за кулисами, слышали эти бесконечные крики, смех, аплодисменты – Райкин играл спектакль «От двух до пятидесяти». Там было много смешных вещей. Я думаю, лучшими, самыми смешными авторами были Поляков, Гинряры. У Хазина были прекрасные вещи, наиболее мудрые, но по количеству смеха, юмора лидировали Поляков и Гинряры.

И вот мы вышли на сцену, еще горячую от аплодисментов, от запаха, от света. Сначала в зале была настороженная тишина, потом пошел смех, мы приободрились. Когда закончили, нас попросили сойти в зал. Тут Аркадий Исаакович познакомился со мной, с Ильченко, предложил, нет не предложил мне быть его автором, а просто сказал: «Ну вот, если что-нибудь будет, то присылайте. У меня сейчас прекрасные авторы, Гиндин, Рыжов и Рябкин, тоже бывшие студенты, тоже из самодеятельности». Надписал нам программки…»

В наши дни представить подобное уже невозможно. Во-первых, нет уже такого количества талантливой молодежи, которая «куется» в стенах различных вузов, выступая в студенческой самодеятельности. Во-вторых, даже та из них, что считается талантливой, вряд ли может приехать в Москву по шефскому обмену, поскольку обменов таких уже не существует. В-третьих, вряд ли какой-нибудь знаменитый артист согласится посмотреть их спектакль, предоставив им свою сцену. Вон, к примеру, Геннадий Хазанов уже сколько лет возглавляет Московский театр эстрады, но что-то не видно той молодежи, которую он бы вывел «в люди».

Но вернемся к герою нашего повествования – Аркадию Райкину.

В 1961 году он едва не потерял свою дочь Екатерину. Каким образом? Расскажем обо всем по порядку.

Как мы помним, она еще во второй половине 50-х, когда училась в Театральном училище имени Щукина, выскочила замуж – за своего однокурсника Михаила Державина. Заметим, что родители Екатерины, не будучи ортодоксальными евреями, никогда не стремились к тому, чтобы их дети брали себе в мужья или жены исключительно людей их же национальности. Поэтому, к примеру, у той же Екатерины оба ее первых мужа были русскими и только третий оказался евреем. Но вернемся к Державину.

Его отношения с именитым тестем складывались прекрасно. Когда однажды Михаилу потребовался костюм для выступления в концерте, помог ему в этом именно Аркадий Исаакович – отдал один из своих. Выступление прошло прекрасно, и Державин, окрыленный успехом, похвастался перед тестем. Тот ответил как подобает великому сатирику: «Миша, даже если бы ты молча стоял на сцене, все равно был бы успех. Ведь ты выступал в моем костюме!»

Однако брак Райкиной и Державина оказался не крепким. По словам Михаила, они с женой после окончания «Щуки» работали в разных театрах (Екатерина – в Театре имени Вахтангова, Михаил – в Ленкоме), своей квартиры у них не было, и эта неустроенность медленно убивала их любовь. Именно в разгар этого «убийства» на горизонте Райкиной «нарисовался» новый мужчина. Это был уже ставший к тому времени популярным (после фильма 1958 года «Идиот») актер ее же театра Юрий Яковлев. Волею судьбы, они получили роли в одном спектакле – «Дамы и гусары» А. Фредо, где Екатерина играла юную пани Зосю, а он – влюбленного в нее Майора. И так случилось, что любовные отношения двух актеров вышли за рамки сцены и продолжились вне ее. По словам Ю. Яковлева:

«Вдохновению чаще всего сопутствует муза. Мне она явилась в образе молоденькой, только что пришедшей в театр после училища Катюши Райкиной. Согласно сюжету водевиля, мой Майор влюбляется в ее героиню, юную пани Зосю. Я начал было влюбляться от имени персонажа, но вскоре обнаружил, что по уши влюблен сам. Тем более что по гороскопу я Телец, а это значит – влюбчивый…» (кстати, Райкина по гороскопу Овен, а два этих знака плохо гармонируют друг с другом, что будущее развитие событий, собственно, и покажет. – Ф.Р.)

В итоге между «звездой» и недавней выпускницей училища начался тайный роман, который привел… к беременности девушки. Отметим, что на тот момент она все еще была замужем за Михаилом Державиным, но в той семье у нее детей не было. Самое неожиданное, но в это же время ждала ребенка и… законная жена Яковлева – Кира. Узнав об измене мужа, она подала на развод (тем самым Яковлев повторил судьбу своих родителей – его отец с матерью тоже расстались, едва Юрий появился на свет). То же самое сделала и Райкина – развелась с Державиным.

Стоит отметить, что появление Яковлева в доме Райкиных было встречено отнюдь не с восторгом. Глава семейства, великий сатирик, буквально рвал и метал, когда узнал, от кого его дочь забеременела. Понять отца было можно: в его представлении мужчина, который одновременно живет с двумя женщинами, никакого доверия не заслуживает. Но Екатерина мнение отца проигнорировала.

Между тем не успели молодые пожениться, как едва не… погибли в автокатастрофе. Вот как об этом вспоминает Ю. Яковлев:

«В мае 1961 года театру предстояли гастроли в Ленинграде. Мы решили поехать туда на машине. Во-первых, меня трудно было оторвать от руля любимого «Тузика», во-вторых, это давало нам возможность свободного передвижения по городу и окрестностям, тем более что и у меня, и у Кати там было много родственников и друзей.

Накануне отъезда я долго копался, готовя машину, потом, по обыкновению, тщательно, до глубокой ночи, собирал чемоданы.

Рано утром, часов в семь, после совершенно бессонной ночи, мы с Катей и ее приятельницей Аидой выехали из Москвы. Решили приехать пораньше, потому что на следующий день в двенадцать часов надо было играть «Дамы и гусары».

Дорога была только что отремонтирована – гладкая, прямая, да еще субботний день и мало машин, поэтому ехали быстро. Остановились только раз перекусить незадолго до Новгорода.

Зная, что я не выспался, Катя с Аидой оживленно разговаривали со мной. Потом Катя заснула, и некоторое время мы беседовали с Аидой. Затем смолкла и она.

Однообразная прямая дорога, мало населенных пунктов, тишина в машине – не знаю, как случилось, что я на секунду закрыл глаза, а открыв, увидел, что мы на скорости несемся куда-то вбок. Я судорожно стал выворачивать руль. От резкого движения руля машина встала на левые колеса, некоторое время ехала так, потом скатилась на обочину и начала переворачиваться. При первом перевороте открылась задняя дверь и вылетела Катя, при втором – моя, и вылетел я. На какое-то время я потерял сознание. Очнувшись и открыв глаза, понял, что лежу в воде, а вокруг плавают яркие диковинные растения. Когда смог сосредоточиться, увидел, что эта живописная картина состоит из моих галстуков, выпавших из чемодана. Рядом со мной мерно работал двигатель стоящей на крыше машины и валил густой черный дым. Я подполз, подлез к рулю и выключил зажигание.

В наступившей тишине послышались стуки из машины – это Аида, придавленная оставшимися чемоданами, просила освободить ее. Совершенно машинально, еще плохо соображая, я, к удивлению, легко открыл дверь и, превозмогая дикую боль в плече, вытащил Аиду. Потом увидел Катю. Она лежала неподалеку от машины, совершенно не понимая, что произошло, потому что в момент аварии спала. Я был напуган – ведь она была беременная. К счастью, после осмотра у нее оказалось только расцарапано лицо и поранена нога. У Аиды была ушиблена шея, а у меня – сотрясение мозга и трещина в ключице. Невероятное везение, в которое не могли поверить санитары «Скорой помощи», взглянув на искореженную машину. Их первый вопрос был: «А где трупы?»…»

Как выяснится много позже, Яковлев утаил весьма существенную деталь в этой истории. Какую? Послушаем другого участника той же аварии – Екатерину Райкину:

«Мой отец совсем не пил, а вот у Юры была такая проблема. Однажды то, что Яковлев выпил и сел за руль, едва не стоило нам жизни. В мае 1961 года, когда я была на четвертом месяце беременности, мы ехали из Москвы в Ленинград на гастроли. Я и моя подруга уселись сзади в «Москвиче». Юра утолил жажду пивом и через некоторое время заснул за рулем. В итоге мы оказались в канаве. Спасло, что рядом не было высокой насыпи, навстречу никто не ехал и рядом не стояло никаких столбов. Вылетели из машины вместе с чемоданами. Сзади ехало какое-то авто. Те, кто в нем сидел, увидели нашу аварию и вызвали перевозку трупов. Они и предположить не могли, что мы остались живы. Когда приехала труповозка, вышел мужик в грязном халате и спросил: «Ну и где покойники?» Я, сидя на пригорке, ответила: «Это мы!»…

Когда мы все-таки добрались до Ленинграда, позвонила моя мама и сказала: «Мне приснился страшный сон, что вы погибли в автомобильной катастрофе». Врач, когда я пришла к нему на осмотр, сказал, что произошло чудо. Ведь я была вся в синяках, в волосах застряли мелкие осколки стекла, но все остальное оказалось целым. После аварии мы даже сыграли спектакль, Юра вышел на сцену с трещиной в лопатке…»

Спустя три недели после этого случая бывшая жена Яковлева Кира родила на свет их общую дочь – Алену (2 июня 1961 года). А в ноябре того же года на свет появился второй ребенок Яковлева – сын Алексей от Екатерины Райкиной. Таким образом Аркадий Исаакович и Рома Марковна Райкины стали дедушкой и бабушкой.

Но вернемся на творческую «кухню» героя нашего рассказа.

Выпустив в 1960 году спектакль «От двух до пятидесяти», Райкин потом два года ничего не ставил. Но без дела не сидел: ездил по Союзу с последним спектаклем, а также выступал за рубежом. Правда, в основном это были страны соцсодружества: Венгрия, Чехословакия, Польша. Кстати, в тот момент, когда Театр миниатюр находился в Варшаве – 12 апреля 1961 года, в космос полетел Юрий Гагарин. Там Райкин показывал отрывки из своего спектакля «На сон грядущий», где был монолог «Встреча с будущим», в котором речь шла о том, как советский человек высадился на Луне. И хотя Гагарин до Луны не добрался, однако поляки были поражены точностью попадания интермедии в современные реалии. Некоторые тамошние критики даже написали, что монолог был подготовлен за ночь на основе оперативной информации о полете Гагарина, поступившей из Москвы. На самом деле, как мы помним, эта вещь была написана более чем за год до этого события.

Как покажет будущее, полет Гагарина окажется последним по-настоящему всенародным торжеством в СССР, когда на улицы той же Москвы вышли миллионы людей, объединенных единым порывом – мечтой о светлом будущем. Это были представители последнего поколения советских людей из породы мечтателей, которые еще не были испорчены инстинктом потребительства. Они верили, что их страна идет по правильному пути и действительно является маяком для всего человечества в деле нравственного переустройства жизни на Земле. Как выяснится чуть позже, эти люди ошибались. Уже в то время в ткань советского общества вживлялась иная константа – потребительско-коммерческая, которая, как ржа, будет разъедать следующее поколение советских людей и в итоге подтолкнет их к желанию осуществить новый эксперимент: сменить социализм на капитализм. Поэтому среди миллионов советских людей-мечтателей, вышедших на улицы встречать Гагарина, были и люди с душой коммерсантов, кто очень скоро поведет страну в обратном направлении, а прежний путь безжалостно заклеймит. Этих людей мы все хорошо знаем, поскольку они регулярно мельтешат в сегодняшних российских СМИ: Михаил Швыдкой (в своей «Культурной революции» он как-то признался, что специально сбежал с уроков, чтобы приветствовать Гагарина), Андрей Макаревич, Николай Сванидзе, Егор Гайдар, Леонид Млечин и др.

Всем перечисленным деятелям в начале 60-х было от четырнадцати (Швыдкой) до пяти (Млечин) лет. Поэтому они только стояли на пороге вступления во взрослую жизнь. Между тем свое земное существование в ту пору завершали представители поколения-победителей. Так, 13 января 1962 года скончался один из корифеев эстрадного жанра в СССР Николай Смирнов-Сокольский. До своего 64-летия он не дожил каких-нибудь двух месяцев.

Как мы помним, Смирнов-Сокольский пришел на эстраду еще до революции – в 1915 году. Его «коньком» были сатирические куплеты (кстати, его выгнали из Александровского коммерческого училища за то, что он сочинял сатирические стихи на учителей). Смирнов-Сокольский был ярчайшей фигурой на советской эстраде – этакий бунтарь-трибун, да еще к тому же русский в целом сонмище юмористов-евреев. Советские правители с уважением относились к таланту этого артиста, признавая в нем настоящего вожака в эстрадном цехе. Поэтому именно под авторитетное имя Смирнова-Сокольского Сталин разрешил в 1940 году открыть в Москве Всесоюзную студию эстрадного искусства, а Хрущев в 1954-м – Московский театр эстрады.

Отметим, что Смирнов-Сокольский был человеком энциклопедических знаний, настоящий книгочей. Как пишет о нем искусствовед Ю. Дмитриев:

«На протяжении всей жизни Смирнов-Сокольский собирал уникальную библиотеку (20 000 экземпляров переданы Библиотеке имени Ленина), в нее входили прижизненные издания А. Пушкина и все, что при жизни о нем было написано; поэтические сборники от В. Тредиаковского до Демьяна Бедного и В. Маяковского, комплекты «Колокола» и «Полярной звезды», книги, запрещенные цензурой, начиная от «Путешествия из Петербурга в Москву» А. Радищева, литературные альманахи, в том числе сборники эстрадных куплетов…»

Но вернемся к Аркадию Райкину.