Текст книги "Архангелы и Ко"

Автор книги: Федор Чешко

– Тьху ты! Вот именно сейчас мне больше делать нечего, кроме развлекать всяких… этих… Башка трещит, тошно, так ещё и ты со стихами! Хоть бы ж подумал: где я тебе тут запись возьму?!

– Ну, может, хоть перескажете как-нибудь? – Взгляд незваного гостя сделался ещё преданнее. – Очень уж интересно, что дальше там…

– Интересно! – Злобно передразнил экс-Чинарёв. – Чего ж тогда, в ресторане вашем, было на меня с кулаками кидаться, ежели интересно?

Новоэдемский искатель приключений сконфуженно заморгал.

– Так ведь все кинулись, – вымучил он наконец.

– А ты на всех не оглядывайся. Ты сам думай. А то затевать всякие затеи действительно все горазды, но как доходит до расхлёбывания, эти «все» обязательно куда-то деваются…

Преданность невыносимо-голубых глаз переплавилась в такое дремучее непонимание, что Матвей, оборвав свою проповедь, только рукой махнул: «Забыли, ладно…» И тут же горько засожалел о последнем из двух вырвавшихся слов. Потому что новоэдемец немедленно высунул голову в коридор и радостно прошипел:

– Он согласен!

Матвею Молчанову никогда ещё не выпадало оказаться на пути мчащегося во весь опор стада гиппопотамов. Но звуки, которыми коридор откликнулся на шипение незваного гостя… Нет, плохое сравнение. Куда им, гиппопотамам-то…

Слава Богу, любителей стихов оказалось всего-навсего четверо. И слава Богу, что до отчётливого хруста вдавленный ими в стену Матвей не растерялся. Он сразу понял: единственный способ поскорее избавиться от нашествия – это прочитать-таки проклятую хренову… то есть Молчановскую поэмку.

С третьей или четвёртой попытки сумевши набрать в лёгкие достаточную порцию воздуха, Молчанов-Чинарёв-Рашн мученически прохрипел:

– Пёс с вами, щенки проклятые. Слушайте.

 
РАЙСКАЯ БАЛЛАДА
 
 
Смех Писаньем не велено в дерзость вменять.
Смех – не грех, был бы лишь незлоблив.
Так преступно ль шальные стихи подгадать
Под старинный нескучный мотив?
* * *
 
 
От святого Петра, ключаря райских врат,
По начальству доклады идут:
Что ни день, столько душ отправляется в ад,
Что за вход черти взятки дерут.
 
 
А извечный путь в рай лопухами зарос,
Ходоки на нём перевелись:
Душам проще бездельно сползать под откос,
Чем карабкаться в горнюю высь.
 
 
«У коллег кой-чего перенять бы пора, –
Поучает начальство в ответ. –
Коль, к примеру, нейдёт к Магомету гора –
Сам уходит к горе Магомет».
 
 
Сложно, что ли, святому собраться в поход?
Ветер странствий кого не влечет?
Рясу – в скатку, ключи – на крючок у ворот,
Да записочку рядом (вдруг кто забредёт?):
«Вышел в люди на переучет».
 
 
А погода стояла тогда – боже мой!
Разноптичьем вызванивал лес,
И цветы вдоль обочин живой синевой
Отражали безбрежность небес…
 
 
Пётр не много, не мало успел прошагать,
То псалмы, то сонеты жужжа,
Как случись колоброда ему повстречать
(колоброд – это вроде бомжа).
 
 
Где бегом, где ползком тот упрямо держал
Путь к сиянию райских ворот…
«Ну куда, братец, прёшь? – Пётр плечами пожал, –
Ты ж не помер ещё, обормот!»
 
 
Встречный веки поскрёб хрящеватым перстом,
Сколупнул с них засохшую грязь,
Разглядел солнцекованный нимб над Петром
И заныл, на колени валясь:
 
 
«Ваша светлость, примите! Я рай заслужил!
Я живу, как пархатый шакал.
Отродясь я не крал, не курил и не пил,
И ещё до сих пор никого не убил,
И чужого осла не желал.
 
 
Я посты соблюдаю с младенческих лет,
С детства бабы не знал ни одной.
Я кругом анана… этот… а-на-хо-рет».
«Врёшь!» – уверенно молвил святой. –
 
 
Слишком много потребно для святости сил
На земле, в сей юдоли греха.
Я, бывало, и то…» – Пётр усы прикусил
И умолк, закрасневшись слегка.
 
 
«Я не вру, ваша честь, – завывал колоброд, –
Мне страшны воровство и война.
При малейшей опасности слепну, как крот,
А ещё меня корчит и пучит до рвот
От еды, конопли и вина.
 
 
Мама часто роняла меня вниз башкой
С чердака на засохший цемент.
И с тех пор я больной и трусливый такой,
А еще я с тех пор импотент.»
 
 
«И, в добавок, кретин, – подытожил святой. –
Ишь, заслуга: не мочь нагрешить!»
Что ж, однако, мне делать с тобой, милый мой?
Испытательный срок предложить?
 
 
Распорядок приёма стандартен для всех:
Уходи и вернись через год.
Если год проживёшь без намёка на грех…»
«Понял», – горько всплакнул колоброд.
 
 
Он плотнее закутал в тряпьё телеса
И глаза рукавом промокнул,
А святой воровато взглянул в небеса
И как будто бы им подмигнул.
 
 
Вышину не пятнали в тот день облака,
Чист и ласков был солнечный свет…
Что же там, в синиве, громыхнуло слегка —
Будто взгляду святого в ответ?
* * *
 
 
Для Петра год мелькнул, как стрела сквозь камыш —
В треске митингов, в схлёстах идей.
Из трущоб, из-под вблеск раззолоченных крыш
Он спасал непогасших людей.
 
 
Вникнув в жизнь на земле, Пётр озлился, как бес,
И чудные случились дела:
Он пришел наспасать себе душ для небес,
А спасал для мучений тела.
 
 
Иногда, улучив пару кратких минут,
Пётр замаливал вольность свою:
Души праведных нынче понадобней тут,
Чем на вечном покое в раю.
 
 
Но когда он собрался в обратный поход,
Душ пяток за ним всё же плелись.
Целых пять новичков за без малого год!
Для почина и то – завались.
 
 
Ну, а что ж колоброд? Как велели, предстал
У Петра на возвратном пути.
Правда, Пётр колоброда того не узнал
И хотел было мимо пройти.
 
 
По последнейшей моде вечерний костюм
(тыщи три за один матерьял);
Запах – то ли «Шанель», то ли «Ричи Парфюм»…
Нищий времени зря не терял!
 
 
«Сколько див приключилось со мною за год!
Счастье хлынуло, как из ведра,» —
Доверительно вымолвил экс-колоброд
Чинно взявши под локоть Петра. —
 
 
Бог, прослышав, небось, как я долго страдал,
Вдруг страданья мои утолил.
Билли Гэйтс на коленях меня умолял
В управление взять весь его капитал,
И – представьте, мой лорд – умолил.
 
 
Я в момент растерял хворобливость свою,
Стал отважным, как гиппопотам;
И красивые девы в повзводном строю
Всюду шлялись за мной попятам…
 
 
«Ну, и ты…» «Я не пил, не любил баб, не крал,
Упаси меня Бог, экселенц!
Сверх зарплаты я лишней копейки не взял,
И сквозь суетный блеск мишуры да зеркал
С честью нёс аскетизма венец!»
 
 
«Что не крал – хорошо, – Пётр покашлял в кулак. –
А с чего же, к примеру, не пил?
Ведь не грех, коль с умом!» «Ваша светлость, да так…
Не привык… Опасался… Сглупил…»
 
 
Усмехнулся святой: «Говори же смелей,
Что ж ты хочешь за этот… венец?»
«Мне, начальник, за праведность жизни моей
Поскорее бы в рай, наконец!»
 
 
Пётр взглянул на него, как солдат на блоху:
«Дураку, видно, ум не пришить!
То ты праведной звал импотентность к греху,
А теперь – непривычку грешить?
 
 
Я насквозь тебя вижу, отродье ужей!
Приговор же мой будет таков:
Знаешь, друг, мы ведь в рай не пускаем ханжей,
И уж паче того – дураков.
 
 
В общем, так: доживи. Как помрёшь – заходи.
Да прихлопни раззявленный рот».
…Долго вешкой торчал на пустынном пути
Ошарашенный экс-колоброд.
 
 
А над миром качались слепые дожди,
В перелесках безумствовал май,
От медвяного духа щемило в груди
И хрустально сверкал далеко впереди
Всё еще непотерянный рай.
* * *
 
 
Что? Мораль? Вот привычка, как сладкий творог,
Мазать смысл на пампушки баллад!
Ну, извольте. Начинкой не красят пирог.
Напоказная святость – одна из дорог,
Что уводят под вывеску «Ад».
 
 
Что ж ещё можно вылущить из шелухи
Легкомысленных шалых стихов?
Глупость с ханжеством – это не горсть чепухи,
Глупость с ханжеством – это отнюдь не грехи,
А горшки для взращенья грехов.
 

4.

Началось всё это безобразие с того, что дева пообещала близнецам показать, где раки зимуют. Напрасно, конечно, пообещала: рак-то один-единственный, а близнецов – сами знаете. Затеялась драка. Прибежал орион и выпорол близнецов поясом. Дева упала в обморок на скорпиона. Дальше – больше. Гончие псы всей стаей отправились разбираться со львом (видите ли, давно хотелось). Водолей оседлал кентавра и они провозгласили себя новым единым и неделимым созвездием «Всадник». Весы с треском развалились на созвездия правой чашки, левой чашки и коромысла. При этом особо невзвешенно повела себя стрелка: сперва пожелала отломаться от коромысла и присоединиться к стрельцу, а потом, отломавшись-таки, поставила на стрельце южный крест и назвалась созвездием сходняка. Змееносец смотрел, слушал, а потом заплакал и повесился на змее…

…Злобным шепотом проклиная поганца-Клауса, его поганую рапсовку и его же поганый рацион, якобы уберегающий от посталкогольного бреда, Матвей заворочался и сел. В койке чавкало, как в болоте – очень хотелось верить, что только от пота и ни от чего, кроме пота. Молчанов бесполезно обтёр мокрое лицо мокрыми пятернями, скользнул рассеянным взглядом по своему отражению в чёрном иллюминаторном стеклобронепласте, затем глянул на гипнопассиватор… да так и окаменел, таращась.

Гипнопассиватор был выключен. «Какого чёрта, ночь же ещё…» Экспедиционный бухгалтер так бы и не заметил, что думает вслух, не откликнись кто-то на его изумлённую реплику ехидненьким: «А если думать не только спинным мозгом?»

Матвей завертел головой в поисках таинственного откликальщика и опять ушибся взглядом об иллюминаторное «стекло». Ну да, конечно. Чёрное редкозвёздье там, снаружи, не имеет никакого отношения ко времени суток. «Каракал» вышел из сопространства. Перелёт завершен? Ну и хрен с ним. Всё едино неясно, почему вырублен гипноз: таймер показывает чуть больше трёх часов корабельной условной ночи… Неужели некий пьяный кретин свечера отключил-таки искусственный сон?! Да… да нет: через пять минут после такого отключения сюда бы натромбовалась целая свора ремонтных исп-механизмов…

«Проморгался, наконец?» – осведомился всё тот же ехидноватенький невидимка.

Ага, это интерком. И говорит он голосом Клауса.

«Срочно приходи в рубку,» – сказал интерком голосом Клауса. И было в этом спокойном голосе нечто такое, что Матвей, ни словечка не спрашивая, дёрнулся к выходу.

«Э-э, ну не так уж срочно, – запротестовал Клаусов голос. – Хоть что-нибудь всё-таки накинь на себя. Например, штаны.»

– Доподглядываешься, сука! – буркнул Матвей.

Под спущенными с койки ногами противно чмокнуло, и он принялся честить распоследними словами Новоэдемских поэмоманов:

– Вот ведь альбийская плесень какая-то, а не люди. Натоптали, маму их внутрь себя головёнкой… Нарочно уборщика не пущу, самих заставлю языками повылизывать!

«Если успеешь, – выдушилось из интеркома. – Давай быстрее. В коридоре проф дожидается – проводит».

…Перешагивая комингс рубки, Матвей едва не потерял равновесие – очень уж качественной была картинка, которой смаху бил по глазам и нервам входящего экран над главным пультом.

Да уж, хозяин «Каракала» не даром выкинул деньги на двойную модернизацию. Никакого экрана, казалось, не было. Был огромный – в полстены – провал головокружительной черноты, сбрызнутой нещедрою звёздной росой. И оттуда, из этой бездонной чёрной трясины неотвратимо накатывался на беспечно копошащихся в рубке людей тяжкий гигантский шар – выщербленный, испятнанный кровавыми кляксами, подёрнутый гнойной плесенью облаков…

С изрядным трудом вынырнув из обезволивающей ворожбы этого зрелища, Матвей сразу же обнаружил, что люди в рубке копошатся отнюдь не беспечно. Да и слово «копошатся» тоже перестало казаться уместным.

Экипаж в полном составе (то есть втроём) истерически переругивался возле бортового чиф-компа… хотя нет, вот это как раз был не комп, а супербрэйн, причём, судя по микроскопическим размерам, из самых-самых последних.

Едва успев сделать шаг-другой по направлению к месту сосредоточения усилий Каракальского экипажа, Молчанов снова потерял равновесие. На сей раз причиной был исполнительный механизм-профилактор, с честью выполнивший обязанности Молчановского сопроводителя. Исполнительный не только по названию, механизм этот с совершенно неприличной скоростью ринулся на доклад капитану, едва не сшибив сопровождённого с ног.

Противно бипнув, робот ещё на ходу заверещал про «указание, полученное шестнадцать-четыре-два-пятьдесят по бортовому времени, исполнено; по ходу исполнения во вводную формулировку задачи были внесены…» Какие именно корректировки пришлось внести в изначальную формулировку, так и осталось неузнанным. Клаус оборвал доклад свирепым «Цум тойфель!!!» и механизм, не разворачиваясь, даже не остановившись толком, с той же скоростью бросился в противоположном направлении (Матвей еле успел отпрыгнуть с дороги).

– Ага, прибыл наконец! – Клаус Кадыр-оглы выпрямился (до этого он лежал животом на лысине щупленького старичка, сидящего перед брэйн-контактором). – Господа, прошу знакомиться: наш бухгалтер. А это Большой Мак… – исключительно длинный кучерявый тип, даже ещё более чёрный, чем его рабочий комбинезон, лишь на долю мига соблаговолил приоторвать взгляд от дисплей-голографа, – …и папаша Лафорж, – старичок неопределённо шевельнул растопыренными ушами, продолжая стремительно и безостановочно тарахтеть по контакторным сенсорам.

– Ну, так зачем ты меня сюда… – начал было Молчанов, но тут брэйн жизнерадостно, чуть ли не победоносно даже объявил на англосе: «Операция невыполнима. Отбой или повтор?», и Клаус опять навалился на глянцевитую макушку ушастого папаши Лафоржа.

Явно и далеко вышедший из предпенсионного возраста бортпрограммист проквакал из-под капитанского живота что-то уныло-безнадёжное, Клаус буркнул: «Пробуй-пробуй, альтернативы-то никакой», а чёрный Большой Мак гулко вздохнул и отправился к центральному пульту – как вскоре выяснилось, наблюдать рост пятнистого шара и ругаться на языке, Матвею неведомом.

Потом Клаус сказал рассеянно:

– На всякий случай.

По прошествии пары секунд Матвей сообразил, что это ответ на его Матвеев вопрос. А Клаус тем же рассеянным тоном добавил:

– Береженного Бог бережет – как сказал один мужик, глотая противозачаточные. Может, ты знаешь наизусть не только стихи Молчанова, но и парочку каких-нибудь его хакерских штучек? Нам бы теперь в самый раз хорошего хакера…

– Да что тут у вас… – нет, снова не удалось Молчанову закончить вопрос – капитан оборвал его нетерпеливым взмахом ладони и прорявкал:

– Макумба! Введи господина Рашна в курс!

– Курс у нас простой – прямиком в ад, – сообщил большой чёрный Мак на глобале, безотрвыно гипнотизируя экран.

– Информативней, пожалуйста! – выцедил Клаус, окунанием пальца в вижн-пространство указывая на что-то своему дряхлому программисту. – Унд шнэлль, шнэлль, вы, оба! Время – не деньги: у него счёт не текущий, а истекающий!

– Яволь, экселенц! – Макумба вытянулся в издевательской пародии на стойку смирно, затем по-официантски ссутулился перед Матвеем: – Во-он тот бильярдный шарик – это есть цель нашей экспедиции, планета Байсан. Часа через пол, ваше бухгалтерство, мы планируем туда воткнуться. На полной крейсерской. Если, конечно, прежде не успеет рвануть главный питатель – ставки принимаются один к одному.

Молчанов глянул на экран. Белесовато-ржавый шар Байсана подмял уже половину обзорного поля и намерения останавливаться на достигнутом явно не имел.

– При выходе из сопространства пошёл в разнос надтермоядерный реактор, – стремительно заговорил Кадыр-оглы. – Одновременно наступил полный коллапс бортовой счётно-логической сети. Ни одна из нужных управляющих программ не доступна к вхождению. Предотвратить взрыв реактора нет возможности, катапультировать реактор нет возможности, изменить скорость и курс корабля нет возможности. Эвакуировать людей тоже нет никакой возможности. Даже связи нет. Единственная правдоподобная причина такого внезапного положения – диверсия. Всё понял?! А ты, черномазый, – (это уже, по некоторым косвенным приметам судя, адресовалось Большому Маку), – глуши свой прозекторский юмор. Лучше вызови-ка ещё раз Шостака. Что его там, нагар дюзовый, от страха паралич расшиб?! Ферфлюхтшвайнехундтойфельдоннэрвэтэр!!!

Чёрный Мак пожал плечами и склонился над пультиком интеркома. Пока он терзал сенсор вызова «груши на кишке», Матвей успел посоветовать Клаусу употреблять поменьше выражений немецкого образца: сам же сказал, что времени мало!

Наконец, интерком откликнулся голосом Шостаковского секретаря Фила: «Слушаю.»

– Ситуация продолжает ухудшаться, – резко сказал Мак-Макумба. – Господин капитан категорически настаивает на присутствии господина Шостака в рубке.

– Я же сказал – через минуту! – Не менее резко ответил Фил. И отключился.

– Он сказал! – злобно фыркнул Большой Мак. – Он это уже три раза…

– Клаус, в новых отсеках следилки есть? – быстро спросил Матвей.

Кадыр-оглы вскинул на него непонимающий взгляд, потом, сообразив наконец, буркнул:

– Может, и есть, только мне они не подконтрольны.

– Ага… – оттолкнув Макумбу, Молчанов щёлкнул ногтем по интеркомовскому псевдику вызова. Услыхав из динамика очередное Филово «слушаю», спокойно сказал:

– По поручению капитана. В рубке намечаются кое-какие проблемы. Может понадобиться присутствие господина Шостака.

Биг Мак раскрыл было рот, но подавился негодующей репликой, увидев под самым своим чёрным носом Матвеев кулак (весьма, кстати, немаленький). А Фил, зеваючи, вымямлил недовольно: «Что-нибудь серьёзное?»

– Пока ерунда, – очень натурально извиняющимся тоном выговорил Молчанов. – Но впоследствии…

«Вот впоследствии и поговорим. Я не стану будить господина Шостака из-за ерунды», – отрезал секретарь Фил. И отключился.

– Так эти ублюдки что?! Эти ублюдки до сих пор спят?! – захлопал глазами Макумба.

– Этих ублюдков там давно уже нет, – медленно, чуть ли не по слогам выговорил Молчанов. Он чувствовал, что осколочки вроде заваренных ящиков с землёй и кодового приспособления на оживляющем пульте «Вихря» вдруг сами собой принялись укладываться в безукоризненную мозаику. Жаль только, что любоваться этой мозаикой именно сейчас не было никакого желания. Дело в том, что… Ведь «услышать» – далеко не то же самое, что «осознать», правда? Так вот, в этот самый миг Матвей ОСОЗНАЛ, наконец, какая-такая напасть приключилась с кораблём под названием «Каракал». И результаты этого осознания немало озадачили осознавшего. Кажется, ещё не так уж давно кое-кому жизнь была тяжка и тосклива. А теперь, когда от этой тяжести наметилось избавление, вдруг извольте-ка… Липкий мерзостный пот по всему телу, барханная сухость во рту, подламывающиеся колени – даже пришлось за пультик интеркома схватиться, чтоб не упасть… И дикая злоба на Каракаловский экипаж, с немым интересом вытаращившийся на бухгалтера Бэда Рашна. Делом нужно заниматься, сволочи! Делом! Спасать нужно – корабль и всех, кто на корабле… то есть все-то пускай сами для себя стараются, но уж некоторых… А вы… Чего уставились – вусмерть перепуганного человека не видали?!

Тут до Молчанова с лёгким запозданием дошло, что Клаус, Мак и папаша Лафорж вовсе не испугом его наслаждаются, а ждут объяснений тезису про «ублюдков там нет».

– Эт… кха-кхе… Это был не человек, а комп-имитатор, – хоть и не с первой попытки, но заговорить более-менее членораздельно всё-таки удалось. – Именно комп, а не брэйн: с логикой у него не очень… Расчёт на конкретную ситуацию, узкий набор вариантов ответа, выбор по интонации и содержанию запроса. А сами глубокоуважаемые, небось, уже в глиссере…

Тут Матвей на какое-то время позабыл о страхе смерти, поскольку соизмеримо испугался, что капитана Клауса Генриха вот-вот хватит инсульт. Глаза капитана Клауса улезли как-то уж чересчур далеко от природою назначенных мест, челюсть отвисла чуть ли не до пояса, кожа на лице жутко задёргалась…

– Это же как?! – с видимым усилием высипел капитан Клаус, – Это они всех просто бросили?! – Он внезапно метнулся к главному пульту и столь же внезапно замер на пол-дороге. – А мы даже заблокировать шлюз глиссер-ангара не можем! Так и убегут, грязные свиньи! Просто взяли и бросили…

Молчанов мрачно ухмыльнулся:

– Маленькая поправка, герр капитан. Нас не бросили. Нас кинули. Сказать, через что? Единственное утешение: имею основания полагать, что хреном солёным они попользуются, а не «Вихрем»!

– Слабое утешение, – как-то сразу погасший Клаус запереминался растерянно, зыркая то на главный (иначе говоря – «человеческий») пульт, то на престарелого программиста. Престарелый программист, кажется, с тупой обречённостью повторял одну и ту же операцию, выслушивал очередное «анэвэйлбл…» и начинал опять.

А большой чёрный Мак дисциплинированно исполнил капитанское указание и заглушил-таки свой прозекторский юмор. Правда, заглушил несколько неожиданным способом: стуком зубов. Собственно, большой Мак был уже не чёрным, а серым и очень мокрым. Тоже, поди, осознал наконец…

И Матвей вдруг очень ясно понял одну вещь… верней, даже две вещи он понял. Наскоро проанализировав внутреннее своё состояние, он окончательно убедился: умирать ему если и хочется, то во всяком случае, не сегодня. А проанализировав внешний вид Каракальского экипажа, бухгалтер Рашн столь же окончательно убедился еще и в том, что рассчитывать приходится только на себя одного.

Господи, и какое же это непрошибаемое дурачьё распускает вздорные слухи, будто бухгалтер – скучная кабинетная профессия?! Дурачьё… Сам-то ты лучше? Ну чем тебе плохо было на Новом Эдеме, чем?! Сейчас бы тихо-спокойно ковырялся в навозе или отдыхал бы в уютном теплом хлеву… Нет же, идейкой, вишь, соблазнился, дебил ты дебильный! Вот и крутись теперь…

Отстранив с дороги Клауса, Молчанов подошел к чиф-брэйну и двумя пальцами за шиворот вынул из-за контактора папашу Лафоржа (лопоухий старец мало что не сопротивлялся, а даже, кажется, тихонько мерсикнул).

– Что вы пока можете контролировать? – резко спросил Матвей, усаживаясь в пользовательское кресло.

Ответил (причём на удивление быстро и деловито) Клаус:

– Только жизнеобеспечение и некоторые второстепенные системы… кажется. Например, гипносон – уже после того, как это началось, я без проблем выключил твой, а остальным пассам без проблем же вварил на полную: и им спокойней, и нам сейчас только паники нехватало…

– Вручную запустить реакторную катапульту и аварийные двигатели нельзя? – Матвей разминал пальцы, как пианист перед сольным концертом.

– Вручную? Кетменём, что ли, реактор из отсека выковырять?! Или как там это звалось – ломом?! Периферийные экшн-процессоры закуклились и не реагируют ни на что, понимаешь ты или нет?!

– Не ори, – буркнул Молчанов, принимаясь барабанить по сенсорам.

Так, что тут наваял этот ушастый антиквариат? Перезагрузил взмиражившиеся программы? Идиот… А, не идиот – он ещё не знал, что это сознательное нападение… Перезагруженное, естественно, тут же накрылось… Так… Молодец, дедушка, молодец. Просто, но действенно: активировал фискал-регистратор; выяснил, что сюда грузили за период с… ого! Да вы, дедуля, перестраховщик… Ага, конечно же – вот оно. Ну да, прямо так сразу и уделитивать! Идеалист вы, дедуня… Естественно, защита – а вы как себе думали? Очень неслабая защита, и вам она, конечно, оказалась не по… Что, взломано?! Да вы, дедулечка, просто-таки герой! Так… взломано, стёрто… вот это зря: нужно было не делитить, а для верности переформатировать весь сегм… Ого! Всё, дедушка, снимаю перед вами шляпу: похоже, ваша настоящая фамилия Молчанов. Переформатировано и перезагружено. Всё правильно. Не понятно только, почему это не сработало.

Да уж, глубокоуважаемый папаша Лафорж, на пенсию вам явно рано. Никто на вашем месте не мог бы совершить большего. Даже сам великий Молчанов уселся в одну лужу с вами. Великий Молчанов за несколько лет праздности вконец потерял сноровку. Так что – увы! – похоже, будто к «Каракалу» со всем его содержимым подкрался-таки большой красивый абзац. Жаль кораблик. И содержимого жаль – особенно некоторых отдельных его представителей. Но жаль там или не жаль, а абзац подкрался-таки. Вдруг. Незаметно. Можно даже сказать – невиди…

Стоять!!!

Так… Так… Так. Всё, перед ушастым дедушкой Лафоржем шляпу мы не снимаем. Шляпу мы снимаем перед кем-то из программистов «Шостак энд Сан Глобкэмикал».

Пять с чем-то там лет назад Молчанов (тогда ещё впрямь великий и сноровку не утративший) первый и единственный раз в жизни использовал против некоей небезызвестной фирмы одну собственную свою разработочку. «Невидимку». Все лонгольеры и колорады, взятые вместе, «шестьсот шестьдесят шесть», «джокер», «торнадо», «тирэкс» – всё это по сравнению с «невидимкой» хреновень хреновенькая. Конечно, «Глобкэм» тогда не успел даже понять, что его атакуют. Зато кто-то в «Глобкэме» сумел по последствиям восстановить причину. И найти её сумел, причину эту, которую разработчик считал совершенно необнаружимой. Настолько необнаружимой он её считал, этот идиот-разработчик, что даже не позаботился снабдить своё детище самоуничтожителем.

Вот так. Впервые в нашей с вами практике, господин Молчанов, закон подлости оказался не против нас, а за нас. Мог ли папин и сучий сын Шостак предугадать, что на борту «Каракала» окажется единственный человек, могущий сполунамёка распознать «невидимку» и в два счёта отвертеть ей кусючую её головёночку?!

«Я тебя породил, я тебя и переформатирую» – кто из великих это сказал? Пять минут, господин Шостак! Всего пять минут, и…

Интересно, а есть они у меня, эти пять?..

По-колокольному гулко, празднично вскрикнули стены рубки. Пользовательское кресло куда-то к чертям выпало из-под Матвея, и тут же, вернувшись, так наподдало временному своему хозяину, что у того в глазах расцвели весёлые радуги, а во рту стало хрустко и солоно.

«Вот и чехол», – подумал Матвей. Впрочем, он тут же сообразил, что будь это действительно тот самый «чехол», подуматься бы ничего не успелось.

Клаус и папаша Лафорж, всё ещё цепляясь друг за друга, поднимались с пола. А большой Макумба по-прежнему стоял на ногах, ибо успел схватиться за пульт. Кажется, хватаясь, он случайно переключил внешние видеокамеры, или это так сработала недодолбанная «невидимкой» корабельная автоматика – так ли, иначе, но заплесневелый шар с экрана исчез. Теперь наэкранную картинку обрамляли изображения каких-то странно подсвеченных ажурных конструкций (кормовые стопоры сложенных «парусов», вид от командного модуля – так, что ли?); а прямо по центру на фоне траченного звёздами крепа пульсировал ярким венчиком реактивных выхлопов… тоже вроде как почти шар. Только этот, новый, был не заплесневелым, а белым, гладким, и казал зрителю на манер оттопыренного среднего пальца какой-то трубчатый вырост. И ещё этот шар не накатывался, а всё быстрей и быстрей уходил назад, куда-то к едва различимой манной полоске галактической метрополии.

– Грязные свиньи… – прошипел Клаус, обалдело таращась на экран. – Всё-таки вывернулись… Дас-с унфлаттер швайненс-с-с…

Он обернулся к Матвею и вдруг ощерился неожиданно злобно:

– Понял?! Плевали они и на «Вихрь» и на обещанный тобой хрен солёный! Они всё лучше устроили. Вот зачем этот отсек, эта проклятая груша. Не вышло с глиссером, так отстрелили переходник, врубили тормозные – и ауфвидерзеен! Понял? Э-э, да что тебе, ты… к-кенди кендинэ татмин етмэк йешак-дели!

Из последней фразы Молчанов понял только, что сказано было по-азиатски, с каковой точки зрения слово «йешак» вызывало серьёзные сомнения насчёт принадлежности сказанного к комплиментам. А вот что он понял однозначно и сразу, так это почему Клаус именно его назначил ответственным за невовремя обнаружившуюся способность «груши на кишке» отстегиваться от корабельной кормы и путём торможения удаляться на безопасное расстояние. Человек воображает, что вот-вот помрёт; доподлинные виноватцы возьми, да и смойся… Так он что, человек-то этот, последние секунды жизни станет тратить на поиски крайнего? Ещё чего! Кто первым на глаза подвернётся, тому и повезёт. А ежели этим подвернувшимся окажется именно тот единственный человек, который ещё может спасти всех… Что ж, значит, повезёт всем (повезёт, естественно, в кавычках).

Ладно. Если экс-вечнопьяныймичман Клаус Генрих предпочитает спасению несколько минут предсмертной истерики – увы, придётся ему поступиться личным ради общественного. Матвей набрал в грудь побольше воздуху и, глядя прямо в Клаусовы бешеные глаза, произнёс с этакой нарочитою расстановочкой:

– Хорэ ауф мит дэйнэн думмехэйтэн, или, в переводе на человеческий язык, заткнись.

Даже тривиальная пощёчина не подействовала бы лучше. Тем более, что осмысленность прорезалась не только в Клаусовых глазах, но и в мутных взорах остальных членов героического Каракальского экипажа. Вот и славно – теперь можно заговорить более ли менее по-нормальному.

– Лафорж, копии основных программ на защищённых носителях есть? Срочно сюда – могут понадобиться. Клаус, ещё можно успеть нормализовать состояние реакт?..

– Уже не успеем, даже если ты… Э, ты что, вычистил локалку от этой заразы?!

– Вычистил, вычистил, – бормотнул Матвей, выдирая из тощих, трясущихся, но на удивление цепких пальцев лопоухого дедушки джиэйром-обойму.

– Тогда оживи реакторную катапульту и аварийные ракеты, – Клаус уже сидел за «человеческим» пультом. – И спокойней, не лихорадь – у тебя ещё верных минут пятнадцать.

– Вот именно ты ещё будешь мне про спокойствие…

Молчанов срастил обойму с копидрайвом, пролаял какую-то скороговорочную абракадабру в саунд-контактор и расслабленно откинулся на кресельную спинку:

– Всё. Что зависело от меня, я сделал. Теперь, ежели чего, адресуй свои азиатские матюки супербрэйну и его быстродействию. А во, кстати, что ты там давеча гавкал на меня? Что-то про ишака, да?

Кадыр-оглы жрал взглядом мёртвую индикаторную панель, нетерпеливо пристукивая кулаками по подлокотникам.

– Н-ну, понимаешь… – сказал он полурассеянно, полусмущенно, – в этом языке нет слова «самодовольный»… пришлось сказать: ишак, который это… сам себя удовлетворяет. В общем ведь то же самое, правда?

– Предположим, – скрипнул зубами Матвей. – Только следующий раз выбери какой-нибудь другой язык, хорошо?

Клаус не ответил. Индикаторная панель с терзающим уши блеяньем полыхнула радужным многоцветием, секундой позже на управляющих экранчиках главного пульта одна за другой пошли разгораться мозаики мнемосхем, и капитан Каракала занялся делом (дело очень напоминало попытки десятью пальцами придушить двадцать таракашек, совершающих в пределах пульта хаотические сопространственные броски).

Молчанов вознамерился было сказать, что в общем-то уже нет никакой необходимости задействовать «человеческие» управлялки – супербрэйн, даже вовсю занятый восстановлением программного обеспечения, всё-равно разберётся с реактором и торможением быстрей и оптимальнее человека. Но… Ладно, пусть. Наверное, переход с пульта на брэйн-управление чреват задержкой по крайней мере соизмеримой с…

Брэйн-контактор вдруг басовито взвыл и по-садистски, с оттяжечкой врезал Матвею под дых; пол вдруг басовито взвыл и провалился куда-то вниз и в сторону; внезапная тяжесть, с басовитым воем рухнув на плечи, почти втиснула Молчанова лицом в дисплей; рубочные стены басовито взвыли и…

…переборки натужно рассаживаются извивистыми провалами в чёрное забортное бесконечье; стоялую духоту отсеков прохватывает изморозный хохочущий вихрь; дымные тёмно-багряные брызги неожиданно по-ледяному расшибаются о пригашенный инеем экран…