Текст книги "Тень Чернобога"
Автор книги: Евгения Кретова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 7
Дома
Слышно было, как в подъезде хлопнули створки лифта. Входная дверь на этаже лязгнула замком – соседи напротив, видимо, домой вернулись. В квартире оказалось прохладно, по полу тянуло сквозняком – это первое, что Катя почувствовала, когда вывалилась из шкатулки. Краем глаза она успела заметить, как Данияр сложил вчетверо отцовский чертеж, убрал в карман джинсов. Она готова была поклясться в том, что на первой отметке появилась капля крови. И ясно чьей – Данияр прижал указательный палец к губам, останавливая кровь.
– Стандартная плата, – рассеянно сообщил он, слизнув красную каплю. Заметив непонимание в глазах спутницы, лукаво добавил: – Ничего страшного, где-то палец прищемил. Это твоя квартира? – выглянул в коридор.
Катя кивнула, поднялась на ноги, растирая ушибленные колени.
– Моя. Наша с мамой. Была.
Он оглянулся на нее через плечо, посмотрел с любопытством. И исчез в темноте коридора.
Катя пожала плечами, распрямилась.
За окном темнел Красноярск. По проспекту тянулись в пробке автомобили, мигали фарами, гудели. На перекрестке мигнул светофор, переключился на зеленый, пропустив несколько машин. Часы показывали шесть вечера. Катя вздохнула, потянулась к стене, чтобы включить свет.
– Не надо. – Данияр вырос из темноты, будто мысли ее прочитал. Перехватил руку.
– Чего не надо?
– Свет не включай. Дай осмотреться.
Катя фыркнула, но руку опустила. Он снова исчез в коридоре, Катя проводила его взглядом.
– А ты откуда знаешь? Что я свет хотела включить – откуда узнал? – В ответ молчание и шелест в ванной. Катя решила уточнить: – Я про то, откуда ты знаешь, что вот эта пластмассовая штука на стене свет включает?
Данияр снова появился из темноты, сбросил с плеч куртку, пристроил ее в коридоре на вешалку, рядом с маминым пальто. Уверенно, будто делал это сто раз прежде. Катя подозрительно прищурилась.
Он пожал плечами:
– Я поводырь, говорил же.
– И что? Ты бывал в моем времени?
Он уклончиво хмыкнул. Поправил перевернутый пуфик – тот самый, на который усадил ее Афросий, когда бандиты ворвались в квартиру, – удобно устроился и стянул ботинки. Аккуратно поставил у стены.
– Бывал. Я много где бывал. Оттого твой отец меня и вызвал.
Катя обратила внимание, что он и говорит совсем так же, как любой из ее одноклассников, – без старомодных словечек, непривычных оборотов. Даже сказал «отец» вместо «батюшка». Катя разглядывала его со всё нарастающим подозрением.
– Фотина, моя горничная в Раграде, сказала, что она твоя сестра.
Парень кивнул:
– Так и есть. Что она тебе еще наплела?
– Ничего особенного… Свет включать можно? Прибраться надо, поесть.
– Поешь. Но свет включать не надо, дом под наблюдением.
Так и сказал: «под наблюдением», – как в шпионском кино. Катя опешила:
– В каком смысле?
– В прямом. Под окнами полицейский уазик стоит. Как думаешь, просто так или по твою душу? – он лукаво прищурился.
Катя недоверчиво подошла к окну.
– Занавеску не трогай только, – снова угадав ее мысли, остановил Данияр и тихо рассмеялся.
Катя, вытянув шею, посмотрела через щелку между занавесками во двор. В торце дома, у детской площадки, действительно стояла бело-синяя полицейская машина. Маячки выключены, но в салоне определенно кто-то сидел: мелькнула светоотражающая лента на форме, загорелся и погас голубой свет экрана сотового.
– Может, просто припарковались? – предположила она.
– Может, и так. А может, и нет. Так что сиди и не высовывайся, пока ясно не станет.
Катя отошла от окна, села на табуретку и сунула руки между коленей. Задумалась. Данияр тем временем прошел на кухню, набрал воду в их эмалированный чайник, хозяйственно перед этим сполоснув его и вылив застоявшуюся воду. Умело включил газ и поставил чайник на огонь. Катя с удивлением за ним наблюдала, но пока решила оставить свои мысли при себе.
– Что нам делать? Ты знаешь, где искать вора?
– Первым делом надо вернуть алатырь. Этим займемся в полночь. Далее, как и велел Велес, будем проверять все точки, отмеченные на карте, и искать вора.
– Как мы узнаем, на какой точке вор?
– Узнаем, – пообещал Данияр, но подробности рассказывать не стал.
Он открыл холодильник, достал оттуда испорченные продукты. Выгрузил в пакет, плотно его завязав, отправил в мусорное ведро. Заглянул в морозилку – нашел пачку крабовых палочек.
– Н-да, не густо, – пробормотал растерянно. – Я почему-то думал, что ты запасливая.
– Пельмени были, хлеб, сыр…
Катя оглядела полки, но холодильник оказался действительно пуст.
– Странно.
Она окинула взглядом кухню, заметила на столе грязную кастрюлю. Приоткрыв, поморщилась, сунула в раковину, под воду.
– Фу… Тут кто-то хозяйничал. Наверно, эти трое. Когда я сбежала.
Данияр кивнул:
– Они обыскали каждый уголок, в комнате даже ковер поднимали и отодвигали шкафы.
Катя снова опустилась на стул. Хоть и понимала, что этого следовало ожидать, но гадливое ощущение, что кто-то чужой трогал ее вещи, одежду, шарил в холодильнике, перехватило горло, сдавило легкие, провоцируя желудочный спазм. Данияр, кажется, не был так сентиментален и переживал о другом.
– И всю еду сожрали, – печально вздохнул он. – Как так можно?
– Мы можем сходить в магазин. Если, конечно, Шкода с Афросием не нашли нашу заначку.
Парень вскинул голову:
– А где вы ее прятали?
– В гардеробной комнате.
Она встала, прошла в кладовку; в свете уличных фонарей взгляд невольно выхватил в зале силуэты как попало перевернутых стульев, в спальне развороченное нутро шкафа. Она отвернулась и вздохнула. Щелкнула выключателем, вошла в гардеробную: все вещи оказались сброшены с вешалок. Катя подняла ворох одежды, что смогла ухватить, вынесла в коридор и положила на пуф. Осторожно перешагивая через другие разбросанные вещи, привстала на цыпочках. Схватившись за края полок, подпрыгнула, встала ногами на нижнюю и заглянула на антресоли. Данияр с сомнением наблюдал из коридора за девушкой и, когда та поскользнулась и, тихо взвизгнув, едва не упала, решительно подошел и придержал за талию.
От неожиданного прикосновения Катя замерла.
– Я не упаду, – на всякий случай запротестовала она.
Данияр угукнул, но рук не убрал.
Это было очень неловко – вот так стоять, когда на талии горячие и чужие ладони, а светло-лукавые глаза так близко, что наверняка видят, как пульсирует от волнения венка на шее. Катя, закусив губу, потянулась к стене, послышался треск отклеиваемой поверхности – в ее руках оказалась неприметная коробочка. Зажав ее в руках, девушка спрыгнула на пол. С облегчением выскользнула из рук Данияра, чувствуя, что краснеет.
– Вот, – достала из коробочки несколько купюр. – Это мы с мамой на отпуск откладывали, специально так сделали, чтобы сложно было доставать. Чтобы не потратить… – Она посмотрела на Данияра. – Я схожу в магазин, тут рядом, на углу.
Парень покачал головой:
– Очень смешно…
– Что я сказала не так?
Он уже направился к вешалке, усмехнулся:
– Ничего. Вместе пойдем.
Катя хотела что-то возразить, но Данияр освободил пуф от одежды и сел на него, чтобы обуться.
Она вздохнула, прошла в комнату – переодеться, с тоской оглядела разгром в квартире и следы грязной обуви на ковре. Из горы одежды на полу вытянула свои любимые джинсы и свитер, быстро натянула. Когда вышла в коридор, Данияр уже стоял в куртке. Сунув руки в карманы, разглядывал стены. Заметив Катю, сообщил:
– Я чай заварил. Придем, как раз готов будет.
Дождавшись, пока Катя оденется, аккуратно повернул ключ, стараясь не греметь и не скрипеть дверью, вышел на лестничную площадку и направился пешком на первый этаж. Катя закрыла дверь и тоже спустилась.
На улице было холодно, промозгло и неприятно.
– Капюшон надень, пожалуйста, – тихо попросил ее спутник.
Катя вздохнула, чувствуя себя шпионом. Или звездой телеэкранов, сбегающей от папарацци. Такая секретность и предосторожности: свет не включать, в окно не выглядывать, дверью не скрипеть, ключами не шуметь, спускаться пешком, на улице прятать лицо под капюшоном. Словно догадавшись, о чем она думает, Данияр пробормотал:
– Ну, можешь не надевать, если не хочешь домой возвращаться.
Катя молча натянула на голову капюшон, шагнула на улицу.
Ветер пронизывал до костей, будто иголками прокалывая насквозь. Катя тут же поскользнулась на обледенелых ступенях – каменная плитка, присыпанная снежной крошкой, оказалась скользкой, будто лед. Данияр успел ловко подхватить ее, притянул за локоть к себе для устойчивости.
Так они и дошли до угла, под руку, как старые знакомые. Катя, забыв о ветре, который бил в лицо, и о продрогших коленях, чувствовала только железную хватку на локте и тайком поглядывала на поводыря.
Они добежали до магазина и увидели, что он закрыт.
– Такое впечатление, что удача отвернулась от меня, – он усмехнулся своей шутке, спросил улыбаясь: – И что теперь?
– На проспекте еще один есть, – Катя неуверенно показала в сторону шоссе.
Данияр вздохнул:
– Ну пошли на проспект.
* * *
Небольшой магазин на первом этаже многоэтажки гордо именовался супермаркетом, хотя таковым и не являлся: всего два ряда стеллажей, прилавок с мороженым и рядом с ним второй, с полуфабрикатами. Блеклые упаковки с заморозкой, покрытые серебристым инеем, со смерзшимся в ком содержимым не вызывали ни аппетита, ни желания чего-то купить в качестве еды.
Данияр достал со дна упаковку с овощами, вздохнул.
– Собачьи потроха и то приятнее на вид, – он бросил пакет на место и уныло огляделся.
Катя деловито переложила верхние упаковки в сторону нашла в недрах морозильной камеры запаянный пакет с пельменями. Потрясла им, удовлетворенно сунула в корзину, передала ее Данияру. Прошла дальше, выбрала несколько банок с фасолью и кабачковой икрой, упаковку гречки и риса. Задумчиво задержалась у стеллажа с макаронами:
– Мы сколько времени здесь пробудем?
Парень пожал плечами:
– Кто ж знает.
Катя уверенно сгребла несколько пачек спагетти, вернулась к консервам, выбрала тушенку, взяла еще сыр и масло.
Данияр наблюдал за ней, усмехался:
– Ты будто на неделю решила закупиться.
– Как я понимаю, квартира станет чем-то вроде перевалочного пункта. Хорошо, если будут какие-то запасы, разве нет?
– Разве да, – парень кивнул и направился к кассе.
Катя по пути захватила батон хлеба, пакет сухого молока и несколько упаковок сухарей.
Данияр деловито складывал покупки в полиэтиленовые пакеты-майки, так, будто делал это всю жизнь. Откуда такое знание современных реалий, если он всю жизнь прожил в Раграде? Что вообще происходит?.. Но как-то так получалось, что все, за что ни брался, он делал очень деловито, толково и ловко. Катя с трудом могла отвести глаза от его уверенных и неторопливых движений. Смутилась, когда встретилась с ним взглядом. Засуетилась, расплачиваясь, и… рассыпала сдачу. Данияр поднял монеты, без тени упрека протянул Кате.
– Ты нервничаешь, – сообщил, будто диагноз поставил. – Ты мне, похоже, не доверяешь. А это неправильно. У нас впереди длинная дорога. – Они вышли на крыльцо, он придержал дверь, галантно пропустил Катю вперед и, удобнее перехватив пакеты, сбежал по ступеням следом за ней. – Знаешь, я готов ответить на все вопросы, которые тебя мучают больше всего. Так будет и мне, и тебе спокойнее. Давай.
Катя спрятала нос в воротнике пуховика.
– Еще бы знать, что именно меня мучает больше всего, – пробормотала она, но задумалась.
Они неторопливо двигались к Катиному дому: Данияр чуть впереди, Катя на полшага отставала. Он улыбался и подставлял ветру лицо, она хмурилась и ежилась от холода.
– Ты любишь мороз? – спросила наконец.
– Я люблю ветер. Потому что только ветер свободен по-настоящему. Ему неподвластны ни смерть, ни само время. Помнишь, в «Сказке о мертвой царевне» у Пушкина именно ветер сказал царевичу Елисею, где царевна? Это отличная метафора, на мой взгляд.
Катя опешила, остановилась. Пришлось догонять его:
– Что-что? В какой сказке? Откуда ты Пушкина знаешь? Читал?
Он снова, уже привычно, спокойно пожал плечами:
– А почему бы и нет. Я поводырь. Мне полезно знать то, что объединяет наши миры.
– А их что-то объединяет?
Он покосился на нее снисходительно, усмехнулся:
– Многое. Память, например. Ее не вычеркнешь. Она прорастает в мифах, легендах и преданиях, она в книгах современных авторов – потому что память живет рядом с каждым из нас.
– Это все очень поэтично. А конкретнее? Например, что, кроме шкатулки, объединяет наши миры?
– Ах вот ты о чем, – кажется или в его голосе появилось разочарование? Он какое-то время шагал молча. – Представь стеганое одеяло. Представила? – Катя с удивлением кивнула. – Ну вот. Есть верхнее полотно, красивое, с разноцветными лоскутками и вышивкой. Есть внутреннее полотно, мягкое, уютное. Есть наполнитель для тепла. Так?
– Так.
– Что делает эти слои одеялом – одним целым – и не позволяет сбиться в комок?
– Что?
– Крохотные стежки, которые соединяют все три слоя. Одеяло-то стеганое! Наши миры связаны такими стежками, их сотни. Моя работа – знать их и видеть. Это тропы. Некоторые находятся на одном месте веками, другие появляются раз в год в определенные дни, третьи – как путники в пустыне: то возникают, то исчезают на долгие столетия… А есть такие, которые нужно создавать.
– И ты все это умеешь делать? – Катя отметила про себя, что его объяснение картины мира оказалось намного понятнее, чем описание Фотины со слоеным пирогом.
– Умею. Это часть моей магии. Я, как и ветер, живу и здесь, и вчера, и завтра. И в этом мире, и в ином. Почти как твоя шкатулка, которая одновременно была в твоей комнате в Раграде и здесь, в мире людей.
Катя задумалась.
– Ты сказал, три слоя. Я знаю эту параллель, красноярскую, и ту, в которой мама и папа. Есть еще мир, о котором мне не известно?
– Думаю, он тебе известен. Третий мир – это мир усопших, он общий и для нашей параллели, и для этой. Собственно, это самое слабое место мироздания…
Катя остановилась:
– Если мир усопших – общий для наших миров, им владеют Мара и черный морок, то…
Она замолчала. Предположения одно другого страшнее роились в голове. Но, кажется, Данияр их не разделял – продолжал неторопливо идти навстречу ветру. Заметив смятение Кати, остановился:
– Что тебя так озадачило? Говори, я же обещал ответить тебе на все вопросы.
– То есть сиамский вор мог проникнуть во дворец через мир усопших? Это может быть кто-то… кто умер?
Парень покачал головой:
– Мир усопших – это тот самый утеплитель, который лежит между мирами, если мы опять вспомним о стеганом одеяле. Чтобы перейти, нужен путевой камень, проводник или поводырь. Поводыря вор не использовал – зафиксировано, что переход сделан одним человеком. Путевой камень во дворец не приведет. Остается проводник – тот, кто связан с обоими мирами.
– Ты сказал «тот». То есть это живой человек?
– Вполне возможно, – Данияр усмехнулся. Подумав, добавил: – Это ты, Катя. Ты проводник, который объединяет все миры. Будто главная пуговка, на которой все держится.
– Я?
Они свернули с шоссе в проулок. Здесь ветер был особенно колким, сбрасывал с веток снежные иглы, бросал в прохожих, норовя попасть прямо в лицо. Данияр покосился на Катю, засмеялся:
– Брось. Знание, что ты проводник, вовсе не стоит того, чтобы умереть на морозе, пойдем в тепло.
– Но ты только что сказал, что из-за меня вор пробрался во дворец.
– Сказал. Тебе о том и отец, говорил, верно? Да ты ведь это и сама поняла, когда стояла под дверью и слушала разговор Велеса и Мирославы.
Катя вспыхнула:
– Откуда ты знаешь?
Он засмеялся еще громче.
– «Ветер, ветер, ты могуч, ты гоняешь стаи туч!» – начал он декламировать страшным голосом.
– Прекрати! Подслушивать нехорошо.
Он фыркнул:
– Кто бы говорил.
– Но они не сказали, что это из-за меня… Это из-за шкатулки, которую я оставила открытой.
Данияр вмиг посерьезнел:
– Каждый верит в то, что ему кажется наиболее безопасным…
– Ты хотел сказать: каждый верит в то, что его меньше всего обвиняет? – пробормотала Катя.
Данияр оглянулся на нее через плечо, но промолчал.
Они подошли к пешеходному переходу – красный человечек зябко замер на диске светофора. Мигнул, сменившись идущим зеленым. Катя первой шагнула на зебру, стараясь еще раз вспомнить и мысленно проговорить то, что услышала из родительского разговора. Отец винил ее, это было очевидно. Более того, сейчас, после разговора с Данияром, Катя поняла, что и суровость отца могла быть вызвана разочарованием. Тем, что она стала проводником и из-за родства находилась во дворце. Как сквозняк, который запустили в дом и не знали, как от него избавиться.
«Может, поэтому меня и держали в летней резиденции, в отдельном крыле? Чтобы не навлекла проблем?» – догадалась она.
На душе стало темно, чувство обманутости скреблось под сердцем – неприятно, льдисто, ядовито.
Она почти пересекла дорогу, уже шагнула на тротуар, когда совсем рядом, всего через несколько застывших на светофоре машин, хлопнула дверца автомобиля:
– Катя!
Окрик заставил ее вздрогнуть.
Она оглянулась: из черного внедорожника, распахнув водительскую дверь, выглядывал… Антон. Ветер трепал его темную челку, вынуждая щуриться, светлые глаза смотрели на нее с удивлением. Растерянная улыбка расцветала на губах.
– Катя! – радостно повторил он и вздохнул.
Красный свет для машин сменился зеленым, водители нетерпеливо сигналили черному внедорожнику, Антон вернулся на свое место и рывком двинулся вперед. Катя успела заметить, что вместе с ним в машине было двое: немолодой мужчина с пасмурным и усталым взглядом и женщина с узким лицом.
Антон Ключевский. Здесь, в Красноярске. В пяти минутах ходьбы от ее дома.
Данияр внимательно проводил взглядом черный автомобиль. Спросил немного встревоженно:
– Ты его знаешь?
– Вроде того. – Катя посмотрела вслед черному внедорожнику, который промчался мимо, мелькнул хищно-красными огнями и вдруг свернул за поворот. Она догадалась – в ближайший парковочный карман – и поторопилась шагнуть в тень стоявшего рядом дома. Потянула Данияра за рукав. Сказала, стараясь сохранять спокойствие: – Не обращай внимания. Так… Случайный знакомый.
* * *
Машины не двигались. Пробка, похоже, надолго. Антон заглушил мотор, откинулся в кресле.
– Я уверен, все уладится, – Сергей Александрович Ключевский старался говорить размеренно, не давить. – Игорь Артемьевич – прекрасный специалист. Никаких физиологических проблем он не видит, повреждения головного мозга МРТ не выявила. Значит, просто нервы. Со временем пройдет.
Антон не перечил, понимал: отец это говорит скорее для себя. Еще частично для мамы. Цепляться за возможное «все хорошо» – это часть их личной терапии. Все хорошо, пока не становится очевидным иное.
Ему, Антону, это иное было очевидным.
Он ничего не помнил о трех днях своей жизни. Практически ничего.
Помнил, как с дружками Шкодой и Афросием отправился в деревню Федулки, еще помнил, как зашли в лес, брели по заснеженной тропе. И всё. Дальше – пустота. Тела Шкоды и Афросия нашли в лесу. Они были без верхней одежды, вещи нашли чуть в стороне, в нескольких десятках метров, на опушке круглой поляны, на которой туристы летом устраивали игрища с кострами и языческими обрядами.
И теперь в его сны периодически врывались запахи болота, какие-то непонятные голоса. И образ девушки. Совсем юной, уже не девочки, но еще не женщины. Светло-серые глаза, взгляд изумленный и немного рассеянный. Почему-то ему постоянно снился один и тот же момент: эти изумленные и чуть отстраненные глаза заполняются отчуждением и разочарованием.
Он не помнил имени девушки, не знал, кто она и как связана с этими тремя днями черной дыры в памяти, которые жгли и тянули на дно. Но ее образ преследовал его, отдавался в груди тоской и… мучительным чувством вины. Будто этот разочарованный взгляд, который снился ему, обращен именно к нему и взывает к его памяти. Как будто он что-то когда-то сделал не так. Только что? И когда?.. Память не возвращалась, а тревожные сны не давали жить спокойно.
– Ты чего молчишь, сын? – вырвал его из раздумий отец.
– Я не молчу, я соглашаюсь. Все будет хорошо, – Антон посмотрел в зеркало заднего вида на притихшую мать, постарался улыбнуться, заметив, что та с тревогой смотрит на него.
Поток тронулся. Антон взялся за руль, мигнул поворотником, чтобы его впустили правее, ловко перестроился.
– Ты так молчишь, что мне иногда хочется встряхнуть тебя за шиворот, – честно признался Сергей Анатольевич.
– Сереж, – прошелестел, будто прошлогодняя листва, мамин голос, – не начинай, пожалуйста.
Отец замолк, мгновенно сник. Антон видел, что эти три дня, пока его не было, очень изменили родителей, почти вернули теплоту в их отношения. Не могло не удивлять одно то, что мать теперь почти везде сопровождала отца.
Сейчас они все вместе возвращались с очередного визита к очередному светилу медицины. К содержимому маминой сумки прибавился еще один диск с исследованиями и результатами анализов, еще толще стала папка распечаток врачебных осмотров. Антон позволял делать все, что родителям казалось важным, однако понимал, что они идут неправильной дорогой. Так он никогда ничего не вспомнит. Но переубеждать родителей у него не хватало сил.
Вот и сейчас Антон просто молча соглашался, рассеянно слушая, понимая, что родители по-настоящему очень переживают за него, а потому не желая спорить. «Дворники» сипло поскрипывали по стеклу, разгоняя мелкую ершистую взвесь, что сыпалась с неба второй день.
Он свернул с шоссе, следуя указаниям навигатора и пытаясь обойти очередную вечернюю пробку. Бросил взгляд в зеркало. Отец смотрел в окно, раздраженно поглаживая экран мобильного. Мама сосредоточенно исследовала его, Антона, затылок.
Это почему-то нервировало. Внедорожник встал на красном, и Антон уже хотел попросить прекратить буравить его взглядом, когда на переходе, в промежутке между автомобилями, мелькнула девичья фигурка. Темный пуховик, опущенный на глаза капюшон с опушкой. Что-то в походке показалось знакомым. Антон пригляделся.
Девчонка миновала ту часть пешеходного перехода, которая пересекалась со встречным потоком, и исчезла за корпусом впереди стоящего автомобиля. Антон вдруг почувствовал, как сердце начинает учащенно биться в ожидании, когда незнакомка войдет в освещенный фарами круг.
– Просто мы тут бисер перед ним мечем, а он помалкивает. Может, он водит нас с тобой за нос, говоря, что ничего не помнит, а сам просто своих дружков выгораживает, – проворчал отец, обернувшись к матери.
Антон не слушал – ждал, пристально вглядываясь в дорогу через лобовое стекло.
Да. Вот. Темный рукав пуховика, неуверенная походка, низко опущенный капюшон. Девушка повернула голову, чтобы посмотреть на застывший у стоп-линии автомобиль, ветер сдернул с головы капюшон, на мгновение показал острый подбородок и отчужденный, будто расстроенный чем-то взгляд.
Действуя на автомате, Антон дернул ручку, распахнул дверцу и выскочил из машины.
– Катя!
Крикнул и понял: она услышала. Вздрогнула и, замедлив шаг, оглянулась, ища глазами окликнувшего ее.
– Куда! – окрик отца смешался с клаксонами возмущенных водителей.
– Катя!
Она увидела его. Он был готов поклясться: она его узнала. Вот только… Зачем он вообще ее окликнул? Кто она такая, с чего он взял, что ее зовут Катя?
– Да что происходит?! – отец рычал на пассажирском кресле, водители ругались, вразнобой гудели клаксоны, поскольку свет светофора давно сменился на зеленый. Антон, чертыхнувшись, вернулся за руль. Краем зрения, выворачивая руль и спешно перестраиваясь в крайний правый ряд, он еще пытался запомнить, куда свернула эта знакомая незнакомка, с которой – он был уверен – как-то связаны эти три дня, начисто исчезнувшие из его памяти.
– Антон, что происходит? – мама положила свою легкую ладонь на его плечо. – Господи. Ты пугаешь меня… То бормочешь странное, то заговариваешься. Что за Катя? Знакомая?
– Да, – отрезал Антон и насупился.
Свернул в проулок, припарковался в кармане и выскочил из машины. В несколько шагов добрался до перекрестка, на котором только что видел Катю, замер у светофора.
Прохожие мрачно кутались в шарфы, прятали лица от сухого и колкого ветра, косились на его распахнутую грудь с раздражением и опаской. Антон смотрел через головы, внимательно вглядывался в силуэты, пробежал несколько метров в сторону, вдоль дороги.
Кати нигде не было.
Он посмотрел вверх, на сыплющее ледяными хлопьями небо, огляделся по сторонам. На этот раз не в поисках девушки, а чтобы запомнить место, где произошла встреча: если не считать тех злополучных дней, на память он по-прежнему не жаловался.
