Текст книги "Вечная загадка Лили Брик"

Автор книги: Евгения Грановская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

3

Андрей Арманд, худой, долговязый и рыжеволосый парень, сидел на кровати с каким-то иностранным журналом в руках и просматривал его, тихо шелестя страницами.

Лиля повернулась к нему и сказала:

– А вы, Андрей, чего же? Присоединяйтесь к нам.

– Да я, признаться, не очень умею…

– Тут нечего уметь. Берете карты и играете. Кроете шестерку семеркой, семерку – восьмеркой и так далее.

– Это может любой, – подтвердил Осип. – Даже полный кретин.

На щеках молодого человека проступил румянец. Лиля метнула в Брика жгучий взгляд.

– Разумеется, я не вас имел в виду, – поправился Осип. – Я это так, абстрактно выразился.

– Да я и не обиделся, – сказал юноша. – Но лучше я все-таки со стороны понаблюдаю.

– И страшно меня этим обидите, – сказала Лиля. – Я ведь вас пригласила, а Осип знает, что мое приглашение дорогого стоит.

И она посмотрела на Арманда своими огромными карими глазами. Этого взгляда не мог выдержать ни один мужчина.

– Хорошо, я буду играть, – сказал Андрей.

Он отложил журнал, встал с кровати, подошел к столу и неловко уселся на колченогий венский стул.

– У вас такое общество – писатели, художники… – пробормотал он, улыбаясь. – Я совсем потерялся на их фоне.

– Вы? – Лиля улыбнулась, сверкнув зубами. – Вы не можете потеряться. Вы слишком для этого красивы. И к тому же вы рыжий, как и я, а рыжие нигде не могут потеряться. – Лиля протянула руку к голове молодого человека. – У вас волосы растрепались. Я приглажу. – Она провела жаркой ладонью по его непослушным волосам. – Сколько вам лет? Двадцать? Двадцать два?

Андрей покраснел.

– Мне девятнадцать, – сказал он нарочито грубым, «мужским» голосом.

– А выглядите на двадцать два, – сказала Лиля. И насмешливо продекламировала:

 
У меня в душе ни одного седого волоса,
и старческой немощи нет в ней!
Мир огромив мощью голоса,
иду – красивый, двадцатидвухлетний!
 

– Это стихи? – спросил юноша.

Лиля кивнула:

– Да. Одного знакомого поэта. Но давайте начнем игру! Осип, раздай нам карты.

Осип, сверкая круглыми стекляшками очков, стал ловко метать карты в три кучки. Движения его были решительными, быстрыми и при этом словно бы тщательно выверенными – ни одного лишнего жеста. И выглядел Осип так же – коротко стриженный, элегантный, умный, с щеточкой аккуратно подстриженных усов, насмешливый и раскованный. Именно такими Андрей представлял себе «светских львов», когда читал про них в книжках. Хотя одет Брик был вовсе не во фрак и манишку, а в простую хлопковую фуфайку, расстегнутую на груди.

Наконец карты были разложены.

– Теперь возьмите свои карты и хорошенько в них посмотрите, – сказала Лиля. – Да нет же… Зачем вы их мне показываете? Господи, какой вы неловкий.

– Извините, я…

– Не оправдывайтесь. Мне жутко нравятся неловкие. В них есть жизнь, а в ловких – лишь механические, отточенные годами телодвижения.

– Некоторым женщинам нравятся отточенные телодвижения, – заметил Осип, рассматривая свои карты.

Лиля пропустила его замечание мимо ушей.

– Давайте я вам помогу, и мы вместе сыграем против Осипа, – предложила она юноше.

Лиля обхватила своими пальцами пальцы Андрея, сжимающие веер карт.

– О, да у вас неплохие карты. Давайте пойдем с пиковой девятки.

Пиковая девятка полетела на стол.

– Очень мудрый ход, – похвалил Брик и ответил пиковым валетом.

– Теперь эту, – сказала Лиля. – Ну, что же вы? Уснули?

Она вынула из веера нужную карту и бросила на стол. Брик побил и ее. Лиля посмотрела на Андрея, улыбнулась:

– Вам скучно?

– Я не очень люблю карты, – виновато признался юноша. – И еще… здесь немного жарко. – Он взялся пальцами за узел галстука и подергал его из стороны в сторону, ослабляя петлю. Несколько карт выскользнуло из руки и упало на пол.

– Вы вспотели, – сказала Лиля, подняла руку и взъерошила юноше пальцами волосы. – Какие они у вас густые!

– Это в маму, – ответил Андрей. – У нее были очень густые волосы.

– Наверно, вы сильно на нее похожи?

– Да нет, не очень. А вы? Вы похожи на свою мать?

– Я похож на свою мать, – сказал Осип. – В особенности формой очков.

Лиля бросила на него быстрый взгляд и снова повернулась к юноше.

– Черт, ужасно неловко, что вы говорите мне «вы», – сказала она. – Знаете что, давайте выпьем на брудершафт и перейдем на «ты»?

Андрей покосился на Осипа и сказал:

– Если только так нужно…

– Нужно, – кивнула Лиля. – Осип, наполни, пожалуйста, нам с Андреем бокалы!

Осип отложил бесполезные уже карты и послушно взялся за бутылку. Наполнив бокалы, он пододвинул один Андрею и сказал:

– Держите, молодой человек. Только будьте осторожнее, это вино сильно ударяет в голову.

– Я умею пить вино, – ответил Андрей, и в голосе его послышался вызов.

– Не сомневаюсь, – усмехнулся Брик. – Надеюсь, это не единственное, что вы умеете? Иначе вам придется очень несладко в жизни.

– Ну, давайте, – сказала Лиля, и они с юношей переплели руки. – За знакомство и дружбу!

– За знакомство и дружбу, – повторил Андрей Арманд.

Они выпили из своих бокалов.

– Ну вот, – кивнула Лиля. – А теперь давайте поцелуемся.

– Если это обязательно…

– По обязанности вы будете целоваться со мной! – заметил на это Осип. – Если я предложу вам выпить брудершафт. А с прекрасной женщиной целуются по зову души. Ну, или по зову плоти.

– Я, собственно… не по обязанности, – смутился Андрей.

– Значит, по зову? И что в вас взывает громче? Душа или плоть?

– Осип, прекрати нести вздор, – осадила мужа Лиля. – А вы, Андрей, повернитесь ко мне. Я уже устала ждать.

Арманд повернулся к Лиле, и она крепко поцеловала его в губы.

– Видите, ничего страшного, – с улыбкой сказала Лиля, отстраняясь и ставя на стол бокал.

– Она права, – поддакнул Осип. – По собственному опыту знаю, что это не опасно. Хотя женские губы полны яду, и яд этот действует не сразу. Вернемся к картам или хотите еще раз подвергнуть свою жизнь опасности?

Андрей был смущен, взволнован, возбужден и сбит с толку. Все эти чувства были ясно нарисованы на его веснушчатом лице. Глядя на это лицо, Осип усмехнулся.

– Ах, юность, ах, святая пора, – сказал он. – Вы похожи на нежный цветок, сорванный с клумбы опытной женской рукой. Рукой, которая собирает букеты и делает из них гербарии.

– А ты похож на человека, которому нужно зашить рот грубой ниткой, – сказала Лиля.

– Пожалуй, я пойду, – промямлил Андрей. Он неловко поднялся со стула, смущенно косясь то на Лилю, то на ее мужа.

– Я вас провожу, – сказала Лиля и тоже поднялась.

– А я, пожалуй, распрощаюсь с вами здесь, – сказал Осип. – Лень тащиться в прихожую. Прощайте, мой юный друг! И почаще к нам приходите. Мне кажется, мы сойдемся. Я вас уже полюбил.

– Вы мне тоже понравились, – сказал в ответ Андрей. – Покойной ночи.

Андрей и Лиля вышли из комнаты.

Осип налил себе немного вина. Взял бокал за тонкую ножку и посмотрел сквозь него на лампу.

– Забавный мальчишка, – проговорил он. – Пройдет неделя, и побежит стреляться. Как пить дать.

4

– Ты сегодня превзошла себя, – лениво сказал Осип, глядя, как жена снимает украшения и складывает их в шкатулку. – И самое удивительное, что ничего для этого не сделала. Но твои движения, твой взгляд, интонация твоего голоса – все это было бесподобно.

– Ты находишь? – отозвалась Лиля, сидя перед зеркалом и стирая с щек пудру специальным французским ароматическим тампоном.

– Некоторые женщины рождаются, чтобы разбивать мужские сердца, – сказал Осип. – Ты из их числа.

– Может быть. Но люблю я только тебя.

– И Володю, – добавил Брик.

– И Володю, – послушно кивнула Лиля. – Хотя в последнее время он абсолютно невыносим.

– Просто он очень большой и занимает в комнате много места.

– Ты говоришь о нем, как о мебели, – сказала Лиля.

Осип пожал плечами.

– А ты так о нем думаешь. Этакий говорящий комод, доверху набитый гениальными вещами, от которого иногда с души воротит.

– Почему воротит? Меня не воротит, – возразила Лиля.

– Воротит, – сказал Осип. – Иногда Маяковского слишком много. Себе ты уже в этом призналась, признайся и мне.

Лиля сняла с запястья серебряный браслет и положила его в шкатулку. Осип подошел к ней сзади и положил ей руки на плечи.

– Я не хочу так говорить о Володе, – сказала Лиля, глядя на отражение мужа в зеркале. – Он меня так любит.

– Он становится совершенно неуправляем, – сказал Брик. – Это хорошо, что ты решила его немного «размягчить». Впереди ЛЕФ. Нас ждет большая работа в Левом фронте искусств.

– Ты хочешь слепить его по своему подобию? – поинтересовалась Лиля, щуря карие глаза.

Осип покачал головой:

– Вовсе нет. Но впереди море льда, и мне нужен крейсер с железным носом, чтобы разбивать этот лед. Я с ним говорил несколько раз на эту тему, но он завел дурацкую привычку отшучиваться.

– Он всегда заглядывал тебе в рот.

– Он мне нужен в ЛЕФе. Без него ЛЕФ слаб. – Осип поднял с пола карту и посмотрел на нее. Это была пиковая дама. – Ну ничего, – сказал Брик. – Надеюсь, изгнание пойдет ему на пользу. Двадцать восьмого февраля к нам придет другой человек. Мы расплетем его на нитки и свяжем из этих ниток новый узор.

– Фу, как грубо ты говоришь, – поморщилась Лиля.

– Говорю, как есть, – отрезал Брик.

Лиля посмотрела на свое отражение, склонила голову.

– Сегодняшняя его записка разворошила воспоминания юности, и мне стало ужасно грустно, – сказала она, обращаясь к своему отражению.

Брик насмешливо скривил губы.

– Зачем тебе воспоминания юности, если сама юность ходит у тебя перед глазами?

– Ты об Андрее?

– О ком же еще? Похоже, мальчишка втюрился в тебя по уши. Кстати, я не заметил у него на пальцах никакого кольца. Ты уверена, что кольцо у него?

– Не знаю. Но скоро узнаю. Имей терпение.

– У меня его сколько угодно, могу даже с кем-нибудь поделиться. Если бы у меня его не было, я давно бы тебя задушил.

Брик обхватил пальцами нежную шею жены. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза: Лиля – с любопытством, Осип – сухо и насмешливо. Наконец он нагнулся и поцеловал Лилю в шею.

– От тебя восхитительно пахнет, – сказал он. – Это французские духи?

– А разве бывают другие?

Брик хотел еще раз поцеловать жену в шею, но Лиля мягко отстранилась.

– Нет, – сказала она.

– Почему? – спросил Осип.

– Ты знаешь, – ответила Лиля.

Брик убрал руки с шеи жены и зевнул.

– Пойду почитаю да лягу спать. Не хочешь бокал вина перед сном?

– Можно.

– Сейчас принесу. Может, мне удастся напоить тебя и сделать более покладистой?

– Это вряд ли.

Осип двинулся к столу, но на полпути остановился и сказал, обернувшись к жене:

– Слушай, а может, нанять пару крепких дворовых ребят, да и забрать у мальчишки кольцо силой? Чего с ним церемониться?

– А если узнают, что это сделали мы? – возразила Лиля. – Тогда с нами тоже никто не станет церемониться. И вообще, зачем ты мне предлагаешь такую гадость! Что за дурацкие мысли!

– Я всего лишь пошутил. А вот ты, похоже, приняла мои слова всерьез. Ревность, детка, – буржуазный предрассудок! «Товарищи мужья, дружите с возлюбленными своих жен!»

– Брик, вы дурак, – отрезала Лиля.

– А ты красавица и, стало быть, – ведьма, – ответил Осип. – Спокойной ночи, ведьма. Кстати, вина себе нальешь сама.

Он повернулся и, позевывая, поплелся к себе в комнату.

Глава 5
Она перегибает палку

Москва, май 200… года

1

Вместо электрического звонка из стены торчали какие-то перепутанные проводки, поэтому Марго снова, уже во второй раз, постучала в дощатую дверь костяшками пальцев. Из квартиры не раздалось ни звука.

– Может, ее нет дома? – предположил дьякон.

– Она дома, – уверенно сказала Марго.

– Ну, тогда она, вероятно, не хочет никого принимать.

– Мы договаривались о встрече, и я никуда не уйду, пока ее не увижу, – упрямо произнесла Марго. – Я должна с ней увидеться.

– Тогда стучите сильнее, – посоветовал дьякон. – Изида Альбертовна – столетняя старуха и наверняка плохо слышит.

Марго снова постучала, на этот раз гораздо громче, чем прежде. Эхо ударов гулко и неприятно прокатилось по подъезду, заставив журналистку поежиться.

За дверью наконец-то послышалось шарканье тапочек. Затем щелкнул отпираемый замок, и дверь открылась. На пороге возникла маленькая сгорбленная старуха с белыми как снег волосами.

– Здравствуйте, Изида Альбертовна! – поприветствовала ее Марго. – Я – Маргарита Ленская. Мы с вами говорили по телефону, помните?

Старуха окинула фигуру и лицо Марго подозрительным взглядом, потом так же подозрительно посмотрела на дьякона.

– Что за маскарад? – глухо спросила она. – Почему вы в рясе?

– Это не маскарад, – ответила за отца Андрея журналистка. – Мой спутник – дьякон!

– Настоящий? – недоверчиво поинтересовалась старуха.

– Семьсот пятидесятой пробы! – ответила Марго.

Старуха усмехнулась.

– От вас много шума, детка. Если хотите, чтобы разговор состоялся, вам следует вести себя поскромнее. Проходите.

Она широко распахнула дверь.

В квартире стоял тяжелый, затхлый запах старой мебели и немытого старческого тела. Над вешалкой возвышался огромный старинный шкаф с треснувшими зеркальными дверцами. Рядом – два пуфика, столь же древние, как и шкаф, но в еще худшем состоянии. Все было покрыто толстым слоем пыли.

– Ну? – спросила старуха. – Чего встали? Проходите в комнату. Да не разувайтесь, у меня пыльные ковры. Давайте-давайте, смелее.

Отец Андрей и Марго прошли в гостиную. Марго чихнула и завертела головой. Комната была жутко пыльная и темная от обилия антикварной мебели. Шкафы платяные, шкафы книжные, старинные зеркала с мраморными консолями, резные полки. На позолоченном карнизе висели тяжелые красные шторы.

– Нравится? – поинтересовалась старуха, заметив, с каким интересом Марго осматривает комнату.

– Да. Откуда все это?

Изида Альбертовна усмехнулась.

– Накопила. Давно на свете живу. Мне ведь, деточка, сто лет. Жизнь продолжается, и конца ей не видно. Присаживайтесь. Вот сюда, на диван. Между прочим, этот диван когда-то стоял в наркомпросе СССР. На нем сидел сам товарищ Луначарский.

– В белом венчике из роз – Луначарский наркомпрос! – вспомнила Марго чье-то двустишие.

Она думала, что старуха рассердится, но та засмеялась – тихим, рассыпчатым, как сахарный песок, смехом.

– Точно, – сказала она. – Это присказка Маяковского.

– А вы его знали?

По морщинистому лицу старухи пробежала тень.

– Немного, – ответила она. – Ну что, расселись? Теперь позвольте мне предложить вам коньяк! Надеюсь, вы не откажитесь?

– Глупо отказываться от коньяка, – сказала Марго и толкнула дьякона под столом ногой.

– Да, чуть-чуть можно, – смущаясь, сказал отец Андрей.

– А только по чуть-чуть и получится, – с усмешкой сказала Изида Альбертовна. – У меня тут, батюшка, не винный склад.

Старуха повернулась и прошаркала к старинной резной горке, открыла дверцу с витражным стеклом и достала с полки пыльную, темную бутылку коньяку. Закрыла дверцу и вернулась к столу.

– Вот коньяк, – сказала Изида Альбертовна, ставя пузатую бутылку на стол, и в голосе ее послышалась гордость. – Этот коньяк я купила в шестьдесят третьем году. За сорок семь рублей. Огромная по тем временам сумма. Но ведь нам нужны бокалы… Я сейчас.

Она повернулся и зашаркала тапочками на кухню. Когда старуха ушла, Марго наклонилась к дьякону и прошептала:

– Такое ощущение, что мы в антикварном магазине, где самый древний экспонат – сама старуха.

– Я все слышу! – крикнула из кухни Изида Альбертовна.

Марго заткнула рот ладошкой и вытаращила на дьякона глаза.

– И вижу! – крикнула из кухни Изида Альбертовна.

Отец Андрей засмеялся. Марго убрала ладонь и тоже улыбнулась.

– Хитрая старушка, – сказала она. – Я думала, она и правда слышит.

– Я и правда слышу! – крикнула из кухни Изида Альбертовна, громыхая дверцами шкафов.

Раздалось шарканье тапочек, и через несколько секунд старуха возникла на пороге комнаты. Она поставила на стол три широких, необычных по форме бокала из темного стекла. Марго опасливо на них посмотрела.

– Все в порядке, детка, я их сполоснула, – сказала Изида Альбертовна.

– Скажите, Изида Альбертовна, а вы и правда слышали, что я говорила?

Старуха улыбнулась, отчего белое, почти прозрачное лицо ее сложилось в морщинистую гармошку.

– Детка, – с горделивым апломбом проговорила Лидия Альбертовна, – у меня абсолютный слух. Полвека назад я неплохо пела. Сам Утесов приглашал меня в свой джаз-бэнд! Но я не пошла.

– Почему? – спросила Марго.

– Потому что это не джаз. Дюк Эллингтон – это джаз. Луи Армстронг – это джаз. Гленн Миллер – это джаз. А Утесов – это советская эстрада. На что это вы уставились, батюшка?

Отец Андрей смотрел на фотографию, стоявшую на комоде. На ней была изображена молодая светловолосая девушка. Снимок был старый, пожелтевший.

– Это вы? – спросил дьякон.

Старуха посмотрела на снимок, усмехнулась тонкими, бледными губами и кивнула:

– Я, кто же еще.

– Вы были очень красивы.

– Знаю. В молодости я хотела быть актрисой. Но ничего не получилось. Батюшка, а вы чего сидите, как на именинах? Наливайте.

Отец Андрей взял бутылку, вытащил пробку и разлил напиток по темным бокалам.

– А что это за марка? – поинтересовалась Марго, тщетно пытаясь разглядеть затертую этикетку.

– «Принц Юбер де Полиньяк», – невозмутимо ответила Изида Альбертовна. – А вот нюхать его, детка, не надо, – добавила она, увидев, что Марго забрала бутылку у дьякона и подносит ее к носу. – Этот коньяк нельзя нюхать, его нужно пить. Вот – смотрите.

Старуха взяла свой темный бокал, запрокинула седую маленькую голову и в три глотка опустошила его.

– Вот так, – сказала она и поставила пустой бокал на стол. Обвела водянистыми глазами гостей и потребовала: – Теперь вы.

Марго и отец Андрей послушно взялись за бокалы. Марго сделала большой глоток и закашлялась.

– Черт! – воскликнула она, морщась и отирая губы тыльной стороной ладони. – Что это за отрава!

Старуха рассыпчато рассмеялась. Отец Андрей поднес бокал к носу и осторожно его понюхал.

– А вы шутница, – сказал он, обращаясь к старухе. – Марго, Изида Альбертовна подсунула нам вместо коньяка абсент.

– Абсент? – проговорила Марго, вытирая слезы.

– Напиток богов и гениев, – глухо проговорила Изида Альбертовна.

«Сумасшедшая старуха!» – гневно подумала Марго, а вслух сказала:

– А разве абсент не нужно разбавлять?

– Кто-то разбавляет, – сказала Изида Альбертовна. – Но не я. И еще я…

Внезапно старуха побледнела, шумно хватила ртом воздух и прижала ладонь к тощей груди.

– Что с вами? – быстро спросил дьякон.

Старуха, ни слова не говоря, показала морщинистым пальцем на антикварную аптечку, висящую на стене.

– Таблетки? – спросил отец Андрей, вскакивая с дивана.

Старуха кивнула.

Отец Андрей бросился к аптечке.

– Принесите воды! – крикнул он Марго.

Марго кинулась на кухню. Но тут за спиной у нее и отца Андрея послышалось глуховатое, рассыпчатое хихиканье.

Марго и дьякон оглянулись. Старуха сидела на диване и смеялась.

– Вы! – подскочила к ней Марго. – Вы нас разыграли?

– Да, детка! – проговорила старуха, посмеиваясь.

– Вы… Вы… – Марго сжала кулаки и нависла над старухой, как хищная птица.

– Ну, полно, детка, полно, – мягко проговорила Изида Альбертовна, отирая слезы. – Смех продлевает людям жизнь. Не верите – посмотрите на меня. – И она повернула седую голову к дьякону: – Ну, а вы, батюшка? Вы оценили мой розыгрыш?

– Ваше чувство юмора вас когда-нибудь убьет, – сказал дьякон.

– Меня ничто и никто не убьет, – возразила старуха. – Я умру своей смертью.

Марго снова села на диван, а отец Андрей остался стоять. Он сложил руки на груди и мрачно, исподлобья посматривал на Изиду Альбертовну.

– Вы сказали, что пишете историю любви Лили Брик и этого несчастного поэта, – заговорила старуха слабым, усталым голосом, прикрывая водянистые глаза и поправляя на груди теплую шаль. По всей вероятности, выходка с таблетками отняла у нее много сил.

– Да, я пишу для «Каравана историй», – подтвердила Марго, с некоторой тревогой поглядывая на Изиду Альбертовну.

– Что вы хотите узнать от меня? – спросила та, не открывая глаз.

– Вы были знакомы с Лилей Брик в двадцать втором году?

– Да, – кивнула старуха белой головой на тощей шее. – Мы с ней познакомились примерно в то время.

– В декабре двадцать второго между Лилей и Маяковским произошла размолвка. Они не общались два месяца.

– У Володи был тяжелый характер. – Изида Альбертовна приоткрыла один глаз и, не поворачивая головы, покосилась на Марго. – С ним нелегко было ужиться.

– Да, я об этом читала. – Марго стало немного не по себе от этого полуоткрытого глаза, косящегося на нее из-под морщинистых и бледных, словно склеенных из рисовой бумаги, век.

– Иногда он бывал очень капризен, – продолжила Изида Альбертовна. – Мог надуться из-за пустяка и потом два дня не разговаривать с вами. Но зато, когда Володя бывал в хорошем настроении, это был самый остроумный человек на свете. Комсомолки сходили по Маяковскому с ума. И он этим часто пользовался.

– Могу себе представить, – сказала Марго.

Однако старуха покачала головой:

– Нет, не можете. Когда Володя хотел, он был чертовски обаятелен. Если он добивался женщины, рано или поздно она ложилась с ним в постель. Устоять было невозможно. Так было почти со всеми моими подругами.

«А с вами?» – едва не спросила Марго, но удержалась. Старуха снова закрыла блеклый глаз и немного помолчала.

– Я помню ту зиму, – сказала она после паузы. – После ссоры с Лилей Маяковский места себе не находил. За годы совместной жизни с Лилей он отвык от одиночества. Ему было страшно одному, наедине с собой. Ему все время что-то чудилось, особенно ночью. Он страшно боялся наступления ночи. Говорил, что кто-то хочет его убить. Нес околесицу про каких-то вампиров, которые хотят выпить его кровь. Почему-то называл себя зверем.

– Зверем, – эхом повторила Марго, хмуря черные брови.

– Да, зверем. Он говорил, что ему постоянно снится, что он медведь. Он стоит, утонув по грудь в снегу, а отовсюду сбегаются охотники с ружьями. Когда Маяковский рассказывал это, он плакал. Думаю, ему было очень плохо.

– Изида Альбертовна, вы не знаете, из-за чего они поссорились?

– Лиля и Володя?

– Да.

Старуха ответила задумчиво:

– Точно не помню. Маяковский не то в Париже, не то в Берлине сильно проигрался в карты… Или, наоборот, много выиграл… – Старуха замерла, припоминая. – Нет, – качнула она головой. – Не помню.

– Может, они поссорились из-за того, что Маяковский ревновал ее?

– К кому?

– К одному молодому сопернику.

– Какой соперник? Вы о ком?

– А вот об этом. – Марго напрягла память и процитировала:

 
Мальчик шел, в закат глаза уставя.
Был закат непревзойдимо желт.
Даже снег желтел в Тверской заставе.
Ничего не видя, мальчик шел.
 

 
Был вором-ветром мальчишка обыскан.
Попала ветру мальчишки записка.
Стал ветер Петровскому парку звонить:
– Прощайте… Кончаю… Прошу не винить…
 

– Так вы знаете! – хрипло выдохнула Изида Альбертовна и, уставившись на Марго, прижала сухую ладонь к груди.

«Вот оно! – подумала Марго. – Я ее поймала! Сейчас она проговорится. Главное – не спугнуть».

И она сказала:

– Да, знаем. Поэтому мы и пришли к вам.

– О, боже! – на выцветших глазах старухи замерцали слезы. – Я знала, что рано или поздно… Но кто вам сказал? Кто? Я хранила эту вещь в тайне, никогда и никому не показывала! Откуда вы про нее узнали!

Изида Альбертовна мелко подрагивала, и дрожь ее передалась журнальному столику.

– Это долгая история, – сказала Марго.

– Боже, боже… – бормотала Изида Альбертовна, прижимая ладони к груди и дрожа всем телом.

И тогда в разговор вмешался отец Андрей.

– Изида Альбертовна, успокойтесь. Мы не знаем ни про какую вещь. Мы пришли сюда в надежде, что вы сами нам все расскажете.

– Так вы не… – Внезапно бледное лицо старухи закаменело. От слез не осталось и следа. – Если вы ничего не знаете, значит, вы обманули меня? – сухо и грозно спросила она у Марго.

– Изида Альбертовна, я не хотела вас обидеть, но вы…

Бледные губы старухи скривила судорога.

– Детка, время аудиенции подошло к концу. – И она убийственно добавила: – Думаю, дверь вы найдете сами.

– Но мы не хотели вас обидеть, – быстро затараторила Марго. – Нам нужно знать об этом как можно больше. Для статьи! Вы же не хотите, чтобы в статье была ложь?

– Я хочу, чтобы вы ушли, – отрезала старуха. И она повернулась к дьякону. – А вам, батюшка, должно быть стыдно.

Отец Андрей понурил голову.

– Изида Альбертовна… – тихо начал он.

– Господи, что я должна сделать, чтобы вы ушли? – гневно воскликнула старуха, теребя дрожащими пальцами концы шали. – Броситься вам в ноги?.. Или вызвать милицию?

– Пойдемте, – сухо сказал отец Андрей журналистке. – Разве вы не видите, что мы здесь лишние?

Марго нехотя поднялась с дивана.

– А абсент у вас отвратительный, – сказала она старухе. – И не могли вы его купить в шестьдесят третьем году. В СССР абсент не продавали. Вы старая врунья.

Старуха молчала, глядя сухими, затуманенными глазами на Марго.

– Всего хорошего! – с вызовом проговорила журналистка, повернулась и с высоко поднятой головой направилась в прихожую.

– Извините нас, – тихо сказал старухе дьякон, когда Марго вышла из комнаты. – Она хорошая девушка, но иногда перегибает палку.

Старуха не произнесла ни слова. Лишь бледно-голубые, выцветшие глаза ее мрачно и непримиримо смотрели на отца Андрея.

– Извините, – еще раз повторил дьякон, положил на стол визитную карточку Марго (почему-то она первой попалась ему под руку), нахмурился и вышел из комнаты.