Текст книги "Все мы только гости"

Автор книги: Евгения Горская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Четверг, 5 июля

Сегодня Филин оставил машину на другой стоянке, напротив здания городской администрации. Двухэтажный дом с триколором у входа выстроен был фасадом к площади с памятником Ленину посредине. Памятник выглядел ухоженным, чистеньким, со свежими цветочками у подножия. Филин пискнул электронным замком. Бросать здесь «Тойоту» не хотелось, у здания могли крутиться полицейские, но оставлять ее в другом месте еще хуже. Иномарок в городе было немного, и чужая, тем более дорогая тачка, припаркованная где-нибудь на улице, могла привлечь внимание.

Сначала он прошелся мимо Тамариного дома, не торопясь и не глядя по сторонам. Остался доволен, ничего подозрительного. Какая-то мелкотня гоняла на велосипедах, на соседнем участке тетка ковырялась в земле. Было бы что не так, он почувствовал бы.

Кривыми улочками вышел к дому бабки Овсянниковой, опять прошелся по узкой тропинке между участками. В сад к Овсянниковой не полез, понаблюдал из кустов: все тихо. Прошел чуть дальше, к участку молодой соседки, подумал и, устроившись в высокой траве у самого забора, стал наблюдать за ее домом. Не то чтобы он ждал чего-то конкретного, просто возникло чувство некоторой неудовлетворенности, что-то смутно не нравилось ему в безмятежном поведении соседской девицы.

А может быть, просто не нравилась она, несмотря на гибкую ладную фигурку?

Сегодня девица опять хлопотала в заросшем саду. Собирала ягоды, перебираясь с ведерком на шее от одного кустарника к другому, относила собранное в дом, иногда курила на крылечке. Однажды надолго замерла у корявой однобокой яблони, уставившись на соседний участок.

По возрасту девица вполне годилась Тамаре в подружки. Конечно, будь та у нее в доме, не вела бы соседка себя так спокойно. Скорее всего, перепугалась бы насмерть и носа на улицу не высунула.

Девица продолжала мельтешить в саду. Кого-то она напоминала Филину, тот еле вспомнил кого. Девчонку из школы, что училась классом младше. Как же ее знали… Вера? Вика? Имени он так и не вспомнил, а саму девчонку вспомнил хорошо, когда-то она ему очень нравилась, только он этого не понимал. Девчонка ходила в музыкальную школу мимо площадки, где Филин с дружками обычно «тусовался», как теперь говорят. Шла себе, на мальчишек внимания не обращала и казалась ему такой красивой, что у Филина перехватывало дыхание. Ни от одной женщины, а у Филина их было немало, у него так не перехватывало дыхания.

У Веры-Вики была такая же гибкая тонкая фигурка, как у девицы в саду.

Делать здесь было нечего, давно нужно уходить, но Филин не уходил, медлил.

Снятые Павлом кадры Тамара разглядывала на Линином компьютере долго и внимательно, хмурила лоб, кусала губы. Лина следила за ней, замерев.

– Он, – откинувшись на спинку стула, наконец констатировала подруга и для верности покивала: – Филин. Вот скотство, а? Целый день под боком находился, а мы и не подозревали.

Вчера Тамара после предыдущей почти бессонной ночи заснула как убитая, Лина не стала будить ее, когда пришел Павел, и еле дождалась утра.

– Девочки, вам надо отсюда уходить, – опять завел Тропинин. Он тоже еле дождался, когда Тамара проснется, хотя почти не сомневался, что в соседнем доме весь вчерашний день торчал придурок-киллер с неоригинальной птичьей кличкой.

– Отстань, – отмахнулась Тамара. – Без тебя тошно. Ну куда мы пойдем? В гостинице сидеть? Там он нас скорее выследит. Уж лучше здесь.

– Не лучше! – отрезал Тропинин.

– Отстань!

– Том, позвони еще раз Сергею, – предложила Лина.

Тамара в который раз безрезультатно набрала номер, абонент по-прежнему находился вне зоны действия сети.

– Я наведаюсь на завод, – решил Тропинин. – Есть у меня одна мысль.

Ему было страшно оставлять девчонок и очень хотелось взять с собой Лину, но, зная, что она без крайней необходимости Тамару не оставит, не стал ей даже и предлагать.

– Не теряй бдительности, Тома, – напомнил Тропинин. – Передвигайся ползком.

– Не глупей тебя, – огрызнулась она.

На крыльце и потом по дороге Тропинин заставлял себя не оглядываться по сторонам и старался погасить тягостное чувство тревоги. Чувство это называлось интуицией, но он еще этого не понимал.

Утренний городок шелестел кронами деревьев, перекликался птичьим чириканьем и звонкими детскими голосами. Миновав проходную завода, Тропинин почти бегом рванул к компьютерам наружного наблюдения, радуясь, что его ребята не отключали смонтированную систему.

– Вы что хотите посмотреть, Павел Владиславович? – удивился самый молодой инженер Борька Фролов, только недавно принятый Тропининым на работу. За Борьку просила мамина подруга. Тропинину очень не хотелось брать парня, он не любил «блатных», но отказать не мог, Бориса взял и об этом не жалел. Мальчишка оказался толковым и трудолюбивым. Впрочем, бездельника Павел бы не потерпел, несмотря ни на какие знакомства.

– Да так, Борь, – отмахнулся Тропинин. – Надо проверить кое-что.

Вчера Филин, или как его там, выруливал со стоянки как раз в сторону завода. «Тойоту» со знакомым номером Тропинин увидел на экране компьютера минут через двадцать. Судя по времени, киллер вчера проехал мимо заводского забора, никуда после гостиницы не заезжая.

Тропинин прошелся по тесному помещению, не обращая внимания на удивленные взгляды сотрудников, вышел на крыльцо покурить, постоял, глядя на синее июльское небо, и, вернувшись к компьютеру, заставил себя не торопиться. Внимательно прокручивал запись, тщательно разглядывая запечатленные нечастые машины, и обнаружил, что часа два назад «Тойота» вернулась в город. Опять проехала мимо стоящего на самой окраине завода, только теперь уже в противоположном направлении.

Очень хотелось немедленно броситься к оставленным девушкам, но он себя пересилил, заглянул к директору. Впрочем, заглянул напрасно, об Овсянникове тот ничего не знал, и почему молчит телефон главного акционера, не догадывался. А может, просто не хотел говорить.

К знакомому дому Тропинин вернулся часа через три и сначала даже не испугался, стоя у запертой двери, только удивился, что ему так долго не открывают. Испугался он, когда, обойдя дом, заметил приоткрытое окно. Перемахнув через подоконник, он ходил по пустому дому, холодея от ужаса и слабо утешаясь тем, что никаких следов борьбы или тем более крови нигде не видно.

– Пойду, что ли, ягоды собирать, – вздохнула Лина.

– Хорошо тебе, – позавидовала Тамара. – А я тут в духоте сидеть буду, бедная.

Тамара все утро рылась в бабушкином книжном шкафу, но так ничего и не выбрала. Не классику же читать, в самом деле.

– Можно твой комп включить? – спросила она у Лины.

– Включай, конечно. Том, может, тебе все-таки уехать? Поезжай на юг куда-нибудь, вернешься через неделю или две.

– Боишься, значит? Выгонишь меня, как Костик?

– Тома, кончай, – поморщилась Лина.

– Тогда не приставай. Чего ради я куда-то попрусь? И бабка должна вернуться не сегодня завтра. Господи, уж скорее бы Сережа приехал.

– Ты еще раз звонила?

– Я еще сто раз звонила. Недоступен он, блин.

Сегодня Лина занялась кустарниками: смородиной, крыжовником. Сначала хотела собирать ягоды отдельно, но поленилась, ссыпала в одно ведро все подряд. Получится варенье ассорти, тоже вкусно. Когда-то маленькой Лине приходилось подолгу возиться с ягодами, обрезать плодоножки, протыкать крыжовник, чтобы в варенье ягоды не разваривались, оставались целыми, прозрачными. Лина протыкала крыжовник, а бабушка что-нибудь рассказывала. Почему-то именно возясь с ягодами, Лина просила ее рассказывать семейные предания. Про прапрадеда, который потерял на турецкой войне три пальца, и прапрабабушка ждала его долгих шесть лет. И дождалась, замуж не вышла, хотя к ней многие сватались. Или про прабабушку, которая остригла волосы, окончила курсы медсестер, перевязывала раненых в Первую мировую войну и встретила в госпитале своего будущего мужа, Лининого прадеда. Прадеда в 37-м посадили, но про это Лина слушать не любила, и бабушка не рассказывала.

Иногда приходила тетя Клава, помогала перебирать ягоды, и тогда они пели в три голоса старинные романсы, ничего другого бабушка не признавала.

Почему бабушка написала про тележку? Чем ее удивила какая-то тележка?

Лина подошла к кривой яблоне, оглядела соседский участок – никого, тетя Клава еще не приехала. Дверь дома закрыта, окна тоже.

Куда делся фотоаппарат? Украли? Проникли в дом, взяли фотоаппарат, а все остальное не тронули?

Подобрала с земли упавшее яблоко, надкусила – кислое, бросила в кучу травы, которую накидала, стараясь немного прополоть кустарники. И тогда случайно боковым зрением заметила движение за забором. Стараясь ничем не выдать внезапного страха, Лина повела головой, словно подставляя лицо солнцу, и не позволила взгляду задержаться на еле видневшемся за забором темном пятне. Вчера никакого темного пятна там не было, она обходила участок, за забором не видела ничего, кроме ровной травы.

Стараясь двигаться медленно, направилась к дому, неторопливо закрыла за собой дверь, потом быстро заперла ее и, рванувшись на второй этаж, приникла к окну, стараясь загородить себя занавеской. Со второго этажа человек за забором был виден лучше, то есть вполне угадывалось, что это именно человек, а не брошенная кем-то тряпка. Впрочем, замаскировался он неплохо, если бы Лина не знала, куда смотреть, не заметила бы.

– Тома, уходим, – аккуратно поправив занавеску, прошептала она подбежавшей Тамаре, смотревшей на нее с изумлением и почему-то с жалостью.

Девка ушла в дом, раскаленный воздух дрожал над горячей землей. Хорошо бы стянуть черную футболку, но лень двигаться, да и опасался он, боялся привлечь внимание. Филин отпил глоток воды из припасенной бутылки, не столько экономил воду, сколько собственные силы. Знал, что в жару много пить нельзя, если хочешь оставаться свежим и бодрым.

Сказал себе, что пора уходить, а поступил иначе, пригнувшись, прошел вдоль забора, в одном месте заметил раздвигающиеся штакетины, перебрался на соседний участок и кустами подобрался к дому. На самом углу прижался вплотную к фундаменту и прошмыгнул под окнами.

Приоткрытое окно Филин увидел сразу. Натянул перчатки, подтянулся, ухватившись за подоконник, заглянул внутрь пустой комнаты, замер, прислушиваясь, и мягко спрыгнул на деревянный пол.

И сразу почувствовал, что в доме никого нет.

А ведь мог бы и уйти, не поверить собственному чутью. Девчонка вела себя спокойно, в его сторону ни разу не посмотрела. Не должна была его увидеть…

Да если бы и увидела? Мало ли кто у забора устроился. Пьяный какой-нибудь, например. Зачем же из дома сбегать?

В калитку она не выходила, калитку он видел достаточно хорошо и ее ухода пропустить не мог.

Занятно…

На кухне сиротливо стояла недопитая чашка с чаем, рядом пластмассовое ведерко с ягодами. Филин лениво взял несколько крупных смородин, бросил в рот, ягоды оказались сладкими, он давно таких не ел. Быстро прошелся по комнатам первого этажа и поднялся по ровной, покрытой темным лаком лестнице наверх, в одно просторное помещение. У стола с открытым ноутбуком почти не задержался, остановился только у криво застеленного диванчика. На нем лежала отглаженная женская футболка, белая, с огромным цветком на груди.

Такая же была на Тамаре, когда он видел ее в последний раз.

Футболку Филин трогать не стал, даже отвернулся от нее, стараясь унять подступающую злость.

Скажи ему кто, что его проведут две бабы, он бы живот надорвал от смеха.

Из дома вылез тем же путем, через окно. Участок покинул проторенной дорожкой, через лаз в штакетнике.

В полицию девкам соваться не с чем, их там засмеют. Подумаешь, увидели кого-то за забором. В полицию они не сунутся, в этом он был уверен.

По узкой тропинке на этот раз пошел не к центру города, а в другую сторону, к железнодорожным путям. За железной дорогой виднелся лес, совсем рядом. Только перейти через полосу цветущего луга.

Девчонки вполне могли смотреть сейчас на него из леса. Сам бы он именно там и спрятался.

Правда, у них есть и другой вариант, спрятаться у друзей-приятелей-знакомых. Филин бы такой вариант не рассматривал, он давно был одиноким волком, но они могли.

И ведь знал, что бабы приносят несчастье. Какого черта сунулся к черноглазой Тамаре?

Он вздохнул. Филин не любил опасных совпадений, и почему она дважды попалась ему на глаза в самых неподходящих местах, выяснить было совершенно необходимо. А вот потом произошло непредвиденное – с ней он как-то расслабился. Глупо. Глупо и опасно.

Филин посмотрел в сторону леса. Злиться нужно было на себя, а он злился на них. Даже не на них обеих, а только на одну, на Тамарину подружку. Впрочем, долго злиться он себе не позволил. Вот когда выполнит заказ…

Заказ был не слишком сложным. То есть программа-максимум была действительно сложной – заставить Овсянникова подписать нужные бумаги. Но допускался и второй вариант, попроще: нет человека – нет проблемы. Тут у заказчиков особых требований не было, на несчастном случае они не настаивали.

Когда-то он жил такими заказами, но с тех пор прошло много времени, он почти привык чувствовать себя законопослушным гражданином, и если бы не крайняя необходимость, ни за что не взялся бы за эту работу. Необходимость заключалась не в деньгах. Он просто не мог не выполнить этот заказ, его попросили люди, которые слишком много о нем знали.

Филин еще раз оглядел веселенький июльский пейзаж. Поразмышлял, не пойти ли на речку поплавать. Не пошел.

Выбирались через заброшенный участок. Когда-то тут жила молчаливая бабушка Фрося, слывущая местной колдуньей. Лечила соседей отварами из трав, умела заговаривать кровь. Это Лина видела собственными глазами: лет в шесть распорола себе ногу, зацепившись на улице за какую-то железку. Кровь текла и текла, бабушка не на шутку перепугалась, а проходившая мимо соседка пошептала что-то над Лининой ногой, и кровь почти мгновенно течь перестала. С соседями Фрося почти не общалась, только улыбалась и кланялась при встрече. Маленькая Лина ее почему-то очень боялась, а бабушка жалела, носила Фросе продукты и лекарства. Умерла Фрося, когда Лина училась в десятом классе. Дом с участком достался какому-то дальнему ее родственнику, но он появился только однажды, с тех пор участок зарастал травой, а дом совсем развалился.

Пролезли под покосившимся забором, сначала Тамара, потом Лина.

– К Николаю Иванычу давай, – решила Лина, выглядывая на безлюдную улицу с Фросиного участка.

– Я не пойду, – отрезала Тамара. – Он в ментовку сунется, только хуже будет.

– Что же нам, – изумилась Лина, – в лесу теперь жить? Не дури, Тома. В Москву ты не хочешь, к Николай Иванычу не желаешь…

– Не хочу! Ты иди куда угодно, а я не пойду.

– Ты спятила?

– Я буду ждать Сережу, – зло объяснила подруга. – Тебе хорошо, у тебя муж богатый… У тебя вон еще Павел есть, а у меня вся надежда только на Сергея.

– Ладно, – сдалась Лина. – Жди в лесу, где мы раньше подосиновики собирали. Помнишь?

– Склероза пока нету, – буркнула Тамара. Понимала, что злиться на Линку не с чего, а все равно злилась, на бывшую подругу злилась даже больше, чем на судьбу.

– Жди меня там. Я у Николай Иваныча машину попрошу, все лучше будет, чем под открытым небом.

По улице Лина шла, стараясь не бежать и не оглядываться. К счастью, старый знакомый оказался дома.

– Николай Иваныч, – без стука вошла в чистую кухоньку Лина. – Одолжите, пожалуйста, мне машину. Здрасте.

– Здравствуй, – оглядел ее бабушкин друг, оторвавшись от плиты, на которой помешивал что-то в кастрюльке. – Почему не заходишь? Я уж сам хотел идти тебя проведать.

– Да у меня… – Нестерпимо хотелось поделиться всем со стариком. Лина знала, что совет он может дать очень дельный. – Потом расскажу. Николай Иваныч, пожалуйста, одолжите машину.

– Зачем? – Он выключил под кастрюлькой газ и неторопливо уселся за стол, кивнув Лине – присаживайся.

По дороге она наспех придумала, что машина нужна ей для поездки в соседний город, где совсем недавно был заново отстроен древний монастырь, и куда она действительно планировала съездить.

– Потом все расскажу. Не сейчас.

– Завтракать будешь?

– Нет.

– У тебя все в порядке? – пытливо посмотрел на нее старый милиционер.

– Да, – заверила Лина. – Просто… Мне очень нужна машина. На несколько дней.

– Костя вчера уехал, – не глядя на нее, сообщил старик.

– Я знаю. – Она совсем забыла про Костю. Сейчас ей казалось, что она его видела вечность назад. – То есть знаю, что он собирался уезжать.

– Уехал, – подтвердил Николай Иванович. – У вас?..

– У нас с Костей ничего, – доложила Лина. – Мы с ним друзья детства.

– Знаешь, Лина, мне ваша… дружба никогда не нравилась. Скользкий он парень. У них вся семья такая.

– Господи, Николай Иваныч, – удивилась Лина. Она так опешила, что даже села за стол напротив хозяина. – Почему скользкий? И при чем тут его семья?

– Семья всегда при чем, – усмехнулся он. – Дети почти всегда вырастают копиями своих родителей, по-другому редко бывает. Очень редко. Ты уж мне поверь, я всю жизнь людей наблюдаю. Вот ты, например, копия Полины-покойницы. И не только внешне. Та тоже всегда была… вещь в себе. И грех у вас с ней один на двоих – гордыня.

– Гордыня? – поразилась Лина.

– Гордыня-гордыня, – подтвердил Николай Иванович. – Вроде и держишься ты, как и она, скромно, и барства никогда не допускаешь, а чувствуется, что идешь ты своим путем и никакие авторитеты тебя с этого пути не сдвинут, не то что простые люди. Ты вот не хочешь мне сказать, отчего тебе вдруг моя машина понадобилась, и бабушка твоя не сказала бы. Не любила она на других свои проблемы перекладывать, и в этом тоже была гордыня. Иногда можно и за помощью обратиться. Я ведь вижу, что они у тебя есть, проблемы-то.

– Проблемы есть, – согласилась Лина. – Но я с ними справлюсь. Вы мне лучше про Костю расскажите.

– Про Костю… Подожди-ка. – Николай Иванович достал с верхней полки высокого книжного стеллажа толстый старый альбом для фотографий, открыл одну страницу и показал Лине: – Вот, видишь, это мой отец, а это Костин прадед. Похож на него, правда?

– Похож, – согласилась Лина. Со старой фотографии на нее смотрели строгие красивые мужские лица с непривычными прическами, волосы расчесаны на косой пробор. Один и вправду был очень похож на Костю. То есть Костя на него.

– Мой отец и Костин прадед ухаживали за одной девушкой. За моей матерью. Она выбрала отца, а его перед войной посадили как врага народа. Он военным инженером был, связистом. Я родился, когда он уже сидел. В войну, правда, его выпустили, разрешили смыть вину кровью. Он и смыл, дважды был ранен, пришел с войны без ноги. А в сорок шестом его опять посадили, и больше мы не виделись. Я когда в милицию работать пошел, долго добивался дело отца посмотреть. Добился, посмотрел, тогда еще о репрессиях говорили только шепотом. Оба раза доносы на отца писал Костин прадед. Вот так. В первый раз доложил, что он с врагами народа якшается, и был прав, потому что папа соседке одной, у которой сына незадолго до этого посадили, помогал: крышу залатал и забор выправил. А во второй раз сообщил Костин прадед, что мой отец клевещет на советскую власть. И опять был прав, потому что отец искренне восхищался чистотой и порядком немецкого быта. А каждому ясно, что это клевета, потому как не может быть ничего прекраснее советской действительности.

– Мерзость, – покачала головой Лина. – Только Костя-то тут при чем?

– Очень уж на прадеда похож, – усмехнулся Николай Иванович. – Сама же видишь. Человек по наследству не только черты лица передает, черты характера тоже. Я много раз в этом убеждался. Так что я рад, Линочка, что с Костей у вас разладилось. Ладно, девочка, заговорил я тебя.

– Николай Иванович, – неожиданно спросила Лина. – Бабушка знала, что Костин прадед донес на вашего отца?

– Знала, – помедлив, кивнул Николай Иванович, скрылся в комнате и вернулся с ключами от машины.

Выезжая на старенькой «Ниве» из металлических ворот, Лина неожиданно подумала, что бабушка не любила Костю и даже как будто не очень удивилась, что он предпочел Тому. Странно, что раньше это никогда не приходило Лине в голову.

Проезжать мимо собственного дома не стоило, но она не удержалась, проехала – очень хотелось увидеть Павла. Улица была пуста.

Назад Филин пошел по улице, стараясь держаться в тенечке – жарко. Никого вокруг не было, будто повымерли все, ни людских голосов не слышно, ни даже собачьего лая. Только за поворотом, на крохотном перекрестке у продуктовой палатки, два мужика потягивали пиво из бутылок. Филин тоже попросил пива у веселой дородной продавщицы, оно оказалось холодным и неожиданно вкусным.

– Здорово, мужики. – Издали они показались ему похожими на бомжей, а теперь он понял, что ошибся. Одеты собутыльники были чисто, в футболки и джинсы, и лица имели вполне трезвые. Обоим лет по пятьдесят.

– Здорово, – откликнулся один, а второй молча кивнул.

Будь они попьянее, было бы лучше, жаль, но выбирать не приходилось.

– Дело у меня к вам, мужики, – понизил голос Филин. – Я тут у вас телку себе присмотрел…

Про «телку» одному не понравилось, дернул бровью, ишь интеллигент нашелся. Филин поправился:

– Девчонка мне одна очень приглянулась, тонюсенькая такая, вон там живет, – Филин кивнул на кривую улочку. – Кто она, не знаете?

– Да у нас тут ни девчонок, ни мальчишек… – начал тот, которому не понравилось про «телку». – Вся молодежь давно в больших городах.

– Полины Васильевны, библиотекарши покойной, внучка, – сообщил второй, прилаживая пустую бутылку около урны. – Я ее пару дней назад с Николай Иванычем видел.

– Тоже Полина, – вступил первый. – Хорошая девчонка росла, я не знал, что она приехала.

– Кто такой Николай Иваныч? – Филину было не до душевных качеств сбежавшей девки. – У нее с ним что, любовь?

– Это вряд ли, – усмехнулся тот, у которого пиво кончилось. – Николаю Иванычу восьмой десяток пошел.

– Давайте я вас угощу, – предложил Филин.

– Сами зарабатываем. – Чем-то эта парочка раздражала Филина, так и заехал бы обоим.

– Ну ладно, мужики, бывайте. – Дольше торчать тут не имело смысла, лучше еще раз вернуться под вечер, когда рабочий люд потянется расслабиться перед сном.

Утром он оставил машину в тени большого тополя, а сейчас она оказалась на самом солнцепеке, Филин чуть не задохнулся, пока доставал припрятанный под сиденьем ноутбук.

К «экспедициям», как Филин называл свою эпизодическую работу, он готовился всегда основательно и на этот раз тоже обзавелся нужной информацией, полицейскими базами данных, купленными за вполне приличные деньги. Николай Иванович, прописанный по близлежащим адресам, был только один. Старик семидесяти четырех лет.

К нему следовало наведаться. Выпускать девчонок из виду никак нельзя.

Уже собирался выключить ноутбук, но, привыкнув делать все добросовестно, открыл еще одну базу данных и правильно сделал, потому что у старика, оказывается, есть транспортное средство. Филин повторил про себя номер «Нивы».

То ли от жары, то ли от выпитой бутылки пива голова потяжелела. Филин пообедал в крохотном ресторанчике, смотрящем окнами на автомобильную стоянку, и позволил себе отдохнуть – поехал все-таки на речку поплавать.

Оставаться в доме было бессмысленно. Тропинин тупо смотрел на брошенный на письменном столе Линин телефон, отвечавший на его вызов незнакомой музыкой, пока приятный женский голос не сообщил ему, что абонент не отвечает.

Нужно собраться с мыслями, но мысли разом куда-то исчезли, как будто он совсем потерял способность соображать.

Она не могла исчезнуть, не оставив ему весточку. Хотя… Он для нее чужой человек, это она для него… не чужая. Не чужая с той самой минуты, когда он испугался, что ей придется идти мимо укрытой в кустах машины.

Или он почувствовал это еще раньше, когда он смотрел на нее в поезде..

Ему очень хотелось обнять ее, когда вчера она ждала его на крыльце дома.

Нужно было сказать ей, что она для него… не чужая, запоздало посетовал Тропинин. Надо было сказать, что ни одна женщина никогда не вызывала у него такого щемящего желания заботиться о ней.

Тропинин зачем-то взял ее телефон, сжимая его в руке, напоследок обошел сад, машинально погладил ствол обломанной яблони. В таком саду хорошо пить чай по вечерам. Разговаривать ни о чем. Просто сидеть молча.

Жена его молча сидеть не умела даже несколько минут. Он приходил уставший, отвечал нехотя, она надувалась, включала музыку, от которой у него сразу же начинала болеть голова. Он терпел, потому что музыка была все же лучше ее упреков. Справедливых, между прочим. Он действительно не уделял ей внимания, и она действительно его раздражала. Нужно было развестись гораздо раньше, а еще лучше совсем не жениться. Он ведь никогда не заблуждался, знал, что ее не любит, еще когда она была его невестой.

Когда она была еще невестой, они поехали на выходные к каким-то ее родственникам, Тропинин так и не смог запомнить, кем ей приходится немолодая супружеская пара. Хозяйка кормила их очень вкусной малиной с молоком, а невеста морщилась и утверждала, что у нее аллергия на ягоды. Тропинину тогда стало очень стыдно за нее, и он один ел малину и пил молоко.

Потом они купались в Оке, и Тропинин, которому до смерти не хотелось ехать к совершенно чужим людям, уговаривал невесту быть полюбезнее, а она обижалась.

Потом он, оставив ее загорать на раскинутом пледе, прошелся вдоль реки, а когда вернулся, невесту не застал. Нашел только плед и сиротливо лежащую одежду.

Невеста выскочила к нему из ближайших кустов, когда он совершенно ошалел от ужаса, метаясь по берегу.

Ей очень нравилась собственная шутка.

Мысли цеплялись за жену, потому что думать о Лине ему было страшно.

У небольшого рынка мельтешил народ. Мелькнула длинная цыганская юбка, как у Лины. Тропинин тупо замер, метнулся в негустую толпу покупателей. Женщина в цветастой юбке исчезла.

Он не думал о том, что будет, если он не найдет Лину. Он избегал об этом думать, словно на этом кончалась его собственная жизнь.

По-настоящему страшно Тамаре стало, когда она добежала до еловой посадки, где они когда-то собирали подосиновики. Собирали с Линкиной бабушкой Полиной Васильевной. Тамара шла с пластмассовым ведерком, а Лина с маленькой корзинкой. Тамаре тоже хотелось корзинку, она, придя домой, зло плакала, заставляла маму идти на рынок, но там таких маленьких корзин не продавали, и до сих пор от детских грибных походов у Тамары осталось только смутное чувство обиды.

Крошечные когда-то елочки поднялись, стали вполне взрослыми деревьями. Тамара пристроилась на мягкой хвое, разглядывая сквозь колючие лапы грунтовую дорогу. Сейчас ее знобило, даже удивительно, что еще недавно она изнывала от жары. Знобило от страха, это она понимала. С Линой ей было не так страшно, и от этого она почему-то опять злилась на нее. Сама она, если бы они поменялись местами, с Линкой возиться не стала бы, это точно. Выгнать не выгнала бы, но и влезать в чужие игры не стала бы. В крайнем случае, в полицию бы заявила, и дело с концом.

Особенно если бы Линка попыталась отбить у нее парня. О том, что когда-то вышло с Костей, Тамаре вспоминать было неприятно, она поерзала на своей хвойной подстилке и опять уставилась на дорогу. Хорошо, что у Лины с Костей так вновь и не срослось, она не пережила бы этого. И не то чтобы Костик очень ей нравился, нет в нем ничего особенного, кроме того, что ходил за Линкой как привязанный. Очень это Тамару раздражало, очень.

А ведь они с Костей похожи, Тамара это понимала уже тогда, много лет назад. На ней он никогда не женился бы. Зачем ему теща-челночница? Его отец, например, поехал в Ленинград учиться, так там и остался, женившись на Костиной матери-ленинградке, назад не вернулся. И работу хорошую получил благодаря женитьбе. Ей обидно было то, что на Лине Костя хотел жениться. И женился бы, хоть она не смогла бы обеспечить ему широкого жизненного пути. Не те у нее родители, простые инженеры. Или научные работники, что ли? В общем, голь перекатная.

Нищую Лину Костя в жены взял бы, а нищую Тамару – нет. Давняя обида поднялась откуда-то изнутри, затмевая притихший страх. Очень захотелось курить, нестерпимо. Обычно Тамара курила мало, предпочитала беречь здоровье, даже Линке пеняла, когда та смолила в саду. Тамара вообще подругу понимала плохо. Вот какого черта она тогда сорвалась назад в Москву? Тамара ни за что бы не уехала, за свое счастье надо бороться, стоять до последнего, насмерть.

Шум мотора Тамара услышала издалека и сразу забыла про старые обиды и недавний страх. Ей стало легче и даже день опять показался жарким. Она выскочила на дорогу, не дожидаясь, пока Лина затормозит.

– Ты что делаешь-то? – разозлилась та, выключив мотор. – Даже не смотришь, кто едет. А если бы это оказалась не я?

– Ты это, ты, – засмеялась Тамара. – Я чувствую. Как кошка. Знаешь, у нас раньше кошка была, персидская, так она маму встречать шла, когда та только в подъезд входила.

– Тома. – Лина вылезла из машины, потянулась. – Нам нужно на рынок съездить, купить одежду какую-нибудь. Вечером может быть холодно.

– Угу.

– И Павлу сообщить, что мы в бегах.

Что же она не догадалась захватить телефон? Сумку с документами и банковскими картами схватила, а телефон забыла. У Тамары мобильник есть, она его из рук не выпускала, но в нем нет номера Павла.

– Это еще зачем?

– Но… – растерялась Лина. – Он же нам помогал. И вдруг мы исчезли…

– Ну и что? Исчезли и исчезли.

– Нехорошо, Том. Нужно как-то ему сообщить.

– Интересно, как мы сообщим? В гостиницу к нему пойдем, чтобы нас подстрелили по дороге? Да ты даже не знаешь, в каком он номере!

Лина промолчала. Почему, собственно, она решила, что Павел будет за них переживать? С чего взяла, что его касаются ее проблемы?

– У твоего Павла таких, как ты, в каждой командировке по штуке. А у тебя, между прочим, муж есть. Или мужа нет?

Павел порядочный, ответственный человек. Чужая женщина попала в тяжелую ситуацию, и он обязался помочь. Только и всего.

– Ладно, – вздохнула Лина. – Поехали на рынок.

Думать о том, что она больше не увидит Тропинина, было неприятно.

Может, и к лучшему, что они больше не встретятся. Знакомы всего ничего, а она все время о нем думает, как будто ей подумать больше не о ком. О киллере, например. Или о Стасе.

Права Тома, она, Лина, Павлу никто. И нечего себе выдумывать новую жизнь.

До рынка добирались по длинной дороге с другой стороны города. Он располагался напротив старой церкви. Сколько Лина себя помнила, церковь всегда стояла полуразрушенной, а теперь смотрела на рыночную суету замечательно отреставрированным фасадом.

Выпутаемся из этого кошмара, поставлю свечку, решила она.