Текст книги "Том второй"
Автор книги: Евгения Джен Баранова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)
Из телевизора
новеньким вздохом
смерть разлетелась по блогам и лицам.
В праздничность сайтов.
В рекламы.
В рингтоны.
Смирная новость – не жжет и не жалит.
Люди,
скажите,
а стыдно потом вам?
Или вам стыдно вообще не бывает?
Несколько суток – и будут делиться:
в залах суда
и в дерьме мемуарном.
Сколько их будет
друзей-очевидцев
– Ни одного!
исключая гитару.
Таня – Че: монолог
Я помнила ваши песни,
я резала с вами воздух,
дрожала под вашей кожей,
тонула в чужой реке.
Майор, уходить на север
неправильно, но не поздно.
Полгода дожди и сельва
и выстрелов турникет
(и ваш огонек сигарный
и ямочки вдоль улыбки)
Оставим, майор, оставим...
Не плакать и не просить.
Ах, были бы вы бездарны,
какой бы тогда ошибкой,
насколько тогда бы проще,
простительней
вас любить.
Я помнила ваши песни!
как вы становились гимном,
как пятна на темном фоне
всё ширились и росли.
Прощайте, майор, прощайте.
Мне так не хотелось гибнуть.
Мне так не хотелось в спину
последней моей земли.
Лиличка: монолог
В моей голове – сады и песни.
В моей голове – хрусталь и холод.
Мой Маяковский с какой-то Пресни
пишет стихи, несмотря на голод.
Мой Маяковский играет в куклы.
Даже машинки ко мне приносит.
Утро в Берлине со вкусом клюквы.
Писем – не пишет, когда попросят.
Вместе не можем: темно и тесно.
Мой Маяковский – в своем уме ли?
Странно, душа не находит места.
Вечер. Тринадцатое апреля.*
*В 10:15 утра, 14 апреля 1930 –
Владимир Маяковский застрелился.
Лирика
Я обнял эти плечи и взглянул...
И.А. Бродский
Ты обнял эти плечи и затих.
А я считала звезды в покрывале
и думала о тысячах других,
которые меня не обнимали.
Не засыпали под моей рукой,
не удивлялись хрупкости предплечий.
От их незнаний делалось легко,
как от счастливо найденных наречий.
Ты обнял эти плечи.
Добрый дождь
усиливал мурлыканье кошачье.
И маленькая, праздничная ложь
утратила свою многозадачность.
И тих был кот,
и зимняя капель
не кончилась ни завтра, ни сегодня.
Дышать, и жить, и чувствовать теперь
мне становилось всё правдоподобней.
Поэт в провинции
А вот нефиг – сидеть в дыре.
А вот нефиг – читать в стакан.
Между стёклышками (тире)
одобрение Дур и Дам.
Между сказками прямо в лоб,
между модой на рок и rock.
ты (один на один) флешмоб,
ты (один на один) курок.
Ты (один на один) финал:
пить да пить…
мама-папа…
спать…
Ты себя у себя украл
и не смог никому продать.
Смотритель
Буду смотрителем маяка.
Буду готовить ружье и маску,
Дышать
на мертвые облака,
мечтать
о подвигах водолазских.
Купить нетбук,
запасной фонарь,
маслины,
сыр
– и немного к чаю.
Смотреть – в себя,
удивляться – вдаль
и думать – кто-нибудь вспоминает.
Буду смотрителем.
В тишину
выйду,
укутанный,
как в сметану.
Не объявлять никому войну.
Не бинтовать никакие раны.
Только – гасить по утрам маяк,
только – сигналы ловить укромно.
Буду смотрителем.
Только так.
я,
тишина
и большие волны.
Волчий дым
Я не стану уже собой.
Я не стану никем другим.
Моей памяти волчий вой
превращается в волчий дым.
И горит на боках земля,
брызжет искрами рыжий глаз.
Волк,
мы были с тобою зря.
нас никто не сберег – не спас.
Греет шерсть – поднеси огонь.
Зреет шерсть – вырастает дом.
Волк,
в какой-нибудь из погонь
обязательно доживем.
Значит –
умные взяли след.
Значит –
верные им под стать.
В середине больших побед
кто-то вынужден умирать.
Ромовые сумерки
Ромовые сумерки роняют
радугу
на Ромовый Дневник.
Мы с тобой когда-нибудь слиняем
долгими примерами из книг.
Мы сыграем в покер,а не в ящик
с мало примечательной судьбой.
Выживем в Огромной, Настоящей,
Суетной, Блестящей и Пустой.
Не –
истратив славы погремушек,
не –
испортив фейсом новостей,
съедем с обывательских катушек
в сторону Всемирных Одиссей.
И,
держась за поручни вокзала,
иностранной
солнечной зимой
ты заметишь:
– солнышко устало?
я отвечу:
– хочется домой.
Мой монолог
...Но,
дорогой мой,
если не о любви,
о чем же тогда прикажете говорить?
От литра вина остается сухое "ви",
поскольку мы "но" умудрились уже допить.
И мне хорошо с вами жить полтора часа.
В среднем выходит
где-то
неделю в год.
За эту неделю
вырастут небеса,
а гордость,
как и положено,
заживет.
Вырастет новая палуба
– кораблю.
И сдастся кому-нибудь в руки щенок-Потсдам.
И мне все равно,
потому что я вас – люблю,
И мне все равно,
потому что я вас – предам.
И мне б не хотелось вас предавать,
но фронт
слишком запутался в сеточках стен и вен.
На этом прощаюсь.
Не забывайте зонт!
Ваша
– подруга
– знакомая
– девушка
Джен.
Определение: душа
«Как это всё не-пе-ре-носимо!» –
думал больной аниме Мисима,
не попадая не просто мимо,
а прямо в шиферный свой живот.
Время достаточно износилось,
но не меняя миры на милость,
сам понимаешь, что зря приснилось
то, что ни капельки не живет.
То, что не колет, не жжет, не греет,
не забывает, не разумеет,
не прикрывает, как дамский веер,
а только – рыскает не спеша.
То, что слова превращает в пулю.
То, что – украв! – навсегда вернули.
Несколько граммов духов и дури!
Вольноотпущенница – душа.
Уйди-Уйди
Собственно,
я говорила тебе – Замри!
Радуйся снегу. И случаю. И – блядям.
Собирай анекдоты,
слухи,
смени тариф.
Не вспоминай меня по часам и дням.
Собственно,
я говорила тебе – Алле!
Заводи себе дом, тараканов, жену, детей.
Не улыбайся ласточкам – в феврале.
Пользуйся бритвой, Contex'ом, не потей.
Собственно,
долгое танго "Уйди-Уйди"
имеет обратный,
не слишком приятный вкус.
_Исповедимы, Господи, все пути.
Я через месяц снова к нему вернусь.
Собачий блюз
А жизнь пройдет – Америкой в Ираке.
Когда умру,
то вместо/вместе с вами
меня проводят стройные собаки
с блестящими семитскими глазами.
Собачий блонд естественен и светел,
собачий хвост полезнее шиньона.
Их проводы в отличие от сплетен
почти ненаказуемы законом.
Их тишина наполнит мостовую.
Четыре. Пять. Изысканный конвой.
Ни к слабостям, ни к славе не ревнуя,
меня запомнят мертвой – и живой.
«Что же ты замолчал, мой беспокойный бог»
Что же ты замолчал, мой беспокойный бог,
то ли молва мила, то ли глаза в пыли.
Три тридевятых сна мнутся росой у ног,
три тридевятых сна – и ни одной любви.
За родником – река, за паровозом – smog,
а у меня с тобой – свойство ценить на слух.
Три тридевятых зла, не называя срок,
шли ко спине впритык и не теряли нюх.
Вот и стоим теперь. Два обветшалых дня,
два пожелтевших пня, росших не в том Крыму.
Мой терпеливый бог. Не прогоняй меня!
Ведь у тебя внутри холодно одному.
Остаёмся!
Крысы бегут с корабля на бал.
Скромный король поправляет хвост.
Он торопился –
Он опоздал!
Мы остаемся –
до самых звезд.
Мы остаемся!
Дари поклон
каждому дереву и –
строке.
Если запойно считать ворон,
совесть
уходит
рывком
в пике.
Если дражайшим назвать цемент,
вряд ли получится сон-вода.
Милый,
смотри,
за десяток "нет"
в банке дают
броневое "да".
Чувствуй!
Решайся!
Линкором лент!
Поездом снега!
Зонтом!
А то,
может, последнюю из комет
держишь за ломкий рукав пальто!
«Я к тебе не чувствую… Прости»
Я к тебе не чувствую… Прости.
А когда-то чувствовать хотела.
За любовью ездить на такси.
Рисовать ресничные прицелы.
Я к тебе не чувствую. Ударь.
Так тебе, пожалуй, будет проще
видеть, как линяет календарь
на рассветом раненую площадь.
Я к тебе не чувствую. Гори!
То ли тишина случилась, то ли
мы остались времени внутри,
мы остались шрамами на горле.
TheEnd
Все эти книги
никто
не купит.
Все эти вены
никто
не взрежет.
Жизнь,
идеальна,
как Гэри Купер,
не оставляет живым надежды.
Красная карточка
– выход с поля.
Черная карточка
– вход наружу.
Между последней и первой болью
каждый
другому
ничуть
не нужен.
Жизнь занимает в партере кресло.
Части души
и осколки речи
кружатся, кружатся в танце тесном,
не понимая по-человечьи.
Хочется крикнуть:
– Постойте, твари!
Море сбежало
– осталась пена!
Это не я!
Вы меня украли
прямо в безумную ночь Гогена!
«Не брать ни прикуп, ни кофейник»
Не брать ни прикуп, ни кофейник.
Другому радовать висок.
Так обрывается последний
нас завязавший волосок.
Достать вина на долгий ужин.
Настроить барышне wi-fi.
Так и становится ненужным
меланхоличнейший трамвай.
Не ехать в пятницу, не греться,
о взгляды ногти не слоить…
Так останавливалось сердце
и не хотело уходить.
Ко мне приходили ангелы
Ко мне приходили ангелы.
Один – в простыне из шелка,
другой одевался правильно, но улыбался глупо.
Один говорил – Любимая,
другой говорил – Пошел ты.
Сидели втроем на кухне
и пили зеленый Туборг.
Один говорил – случается,
и стены идут в атаку.
Другой говорил – скучаем тут,
лишь просьбы да облака.
Хотелось послать их к матери,
хотелось найти Итаку,
увидеть большую радугу
и больше не отпускать.
ко мне приходили ангелы
ко мне приходили ангелы
ко мне приходили ангелы
ко мне приходили сны.
Графомания: зоопарк
Если быть честной – то мне надоели все.
Проэты, прозайки и прочая агентура.
Кошки на крыше, белки на колесе.
Странные звери средней литературы.
Каждый знакомый прячется в Интернет,
каждый четвертый плавает в нем упорно.
Если быть честной – не начинайте тред.
Выпейте яду или черкните формул.
Если быть честной – бросьте стонать про секс.
Или про бога – с гордым стальным укором.
Новый красивый тираннозавр рекс
смоет вас в реку правильным термидором.
Смоет!
Но вы же вернетесь.
Вас всех не смыть.
Быстро притащитесь фразой из "Ста Сочинений".
Мальчики-девочки!
Не начинайте жить!
Каждый второй убежден, что "я тоже гений".
Больно и тщательно
Больно и тщательно
(мыльной водой в носу)
я выживаю из памяти бледный лик.
Чтобы не помнить –
день в молодом лесу.
Странные-странные майские напрямик.
Больно и тщательно стеклышко стеклорез
делает многочисленней и слабей.
Чтобы не помнить –
город на букву С.
Его херсонесов, бункеров, лебедей.
Больно и тщательно –
мелочно, жадно, зло.
В старых кроссовках, в берцах, на каблуках.
Так разделяет тоненькое сверло
камень на до и после.
На лепестках
не оживают пчелы.
Так Млечный Путь
движение кисти свёртывает в тупик.
Больно и тщательно!
То есть – куда-нибудь.
В недосягаемость всех телефонных книг!
В невозвращаемость!
В нЕкуда!
В никудА!
Чтобы не помнить! Чтобы совсем не знать!
Рой твоих родинок, мыслей твоих вода.
Как это больно
(и тщательно) отдавать!
Снегурочка
Мне в других не хватает роста.
Это остро, глумливо, просто,
как продажная папироса
ожидаемо с чем внутри.
Мне тревог не хватает ложных.
И безвредных, и невозможных.
И пропитанных, как заложник,
скрипом пола, окна, двери.
Мне в себе не хватает сцены,
не хватает билетов в Вену,
не хватает в глазу полена,
а соломинкам – давний счет.
Мне в любви не хватает вуду,
но, конечно, я вместе буду.
Чай запарю, сварю посуду
и увижу тебя вот-вот.
И выходит – всего хватает.
И выходит – почти не таю
над огнем, что уже детали
и не стоит грустить Салье-
ри-
–торической горкой снега,
Реставрацией в стиле Lego.
Не используя рифму "мега",
нежно любящая вас Е.
Некоторым людям
Вы мне не нравитесь. Ваши лица
напоминают мне сны о море,
в которых нельзя и нельзя разбиться,
нельзя приехать, нельзя повздорить.
Вы мне не нравитесь. Писем счастье
не накрывает слезами веки.
И голова рыболовной снастью
рвется на части, бруски, парсеки.
Вы мне не нравитесь. Я – подросток.
Я говорю только то, что помню.
Помню любовь свою в рифмах постных,
помню, как могут потеть ладони.
Вы мне не нравитесь.
Не звоните.
Я – эстетически годный Будда.
Сложно найти для себя эпитет.
Поэтому больше искать не буду.
Монолог Джима Моррисона
Боль засыпает.
Рядом с желудком.
Где-то,
где невозможно прочесть ее или вспомнить.
У тебя были бусы, дым в волосах, браслеты.
А у меня был – живородящий полдень.
Комплекс Эдипов, шлюхи, душа, пустыня.
Sorry my darling, мне не хотелось с ними.
А у меня был полдень, девочка.
Я изучен.
Готический стиль и демоны под рубашкой.
Мне хорошо, хорошо до таких излучин,
что прикасаться к живым оказалось тяжко.
Мне улыбаются кладбищем из наличных!
Жалко, посредственно – и потому типично.
Детка, ты помнишь – я ненавидел детство?
Сейчас я уверен,
ненависть – это окна.
Мне хорошо, здесь не тянет уже раздеться,
не тянет напиться и даже не тянет сдохнуть.
Словом, пребудь с героином такой же смелой,
детка, подруга, невеста, жена – Памела.
Мужчине
Ты видел Испанию.
Это, конечно, звонко.
Расскажешь при случае, как там проводят вечер.
А я не вернулась в землю,
не родила ребенка,
да и живу не то чтобы безупречно,
скорее интуитивно,
что так же плохо.
А ветер у нас в июле такой же рыжий.
Еще мне кажется,
я потихоньку глохну.
Не слышу вопросов.
Или меня не слышат.
Все так же путаю слоги.
И бедный Либкнехт
за сложность фамилии был бы давно повешен.
И если мой мир от чего-нибудь и погибнет,
то явно не от избытка любви, my precious.
Вот и брожу в интернетах, как хоббит вольный,
Печатаю тексты, не проверяю "мыло".
Ты видел Испанию…
Это совсем не больно –
Было когда-то больно, но я забыла.
Владу Клёну
Я знаю, ты станешь глазами во всех,
сверчком, подоконником, веткой, водой.
И солнышком в каждой девичьей косе,
и легким дыханьем, и песней любой.
Ты станешь котами (пушистыми лишь).
Ты станешь рекой в окружении льда.
А мне не хватает, как ты говоришь.
И больше не хватит. Совсем. Никогда.
Я помню, как нервно и жил и курил.
Пришел бы ты в гости. Дождем, например.
Наверное, там тебе хватит чернил,
а здесь не хватает.
Здесь жалок и сер
герой, обыватель, поэт и купец.
Такие дела, мой взыскательный друг.
Тебя не хватает.
Пойми наконец,
как много тебя не хватает вокруг!
Дуэль
– И как же мне, милый, не стать тобой,
– не застрелиться и не придти.
– Гордо звучать в темноте литой,
– не прислоняясь?
– Один-Один.
– И как же мне, дура, тебя сберечь.
– После потоп. Не расти трава.
– Видишь учебник "Родная Речь"?
– Жизнь – это азбука.
– Два-Два.
– И как же мне жить, одеваться, есть,
– не избегая смотрин-витрин?
– Зная, что ты, между прочим, здесь.
– Зная, что помнишь меня.
– Три-Три.
– Тем и живи.
– Пересуды, дом.
– Я научился, хотя не ждал.
– Мы бы не справились, нам вдвоем
– было бы тесно.
– Прости.
– (Финал).
BadTrip
Мы стали другими,
настолько другими,
что скоро привыкнем держаться за имя.
Руками держать его теплую шею.
Мы стали другими. Вы тоже хотели?
Мы стали сплошным городским кислородом.
Вы тоже хотите? такой же породы?
На мелкие деньги, на мелкие шашни
вы тоже хотите упиться вчерашним?
И Travel-каналом, и Animal Planet.
Смотреть, как другие хватают полено,
находят Арманд и несчастную Фанни,
на свой броневик залезают с ногами?
Стоять в стороне, наедаться готовым.
Мы стали "другими" – похабное слово!
Ищите, ныряйте, ползите улиткой!
Но только не ждите у кухонной плитки.
Во имя любви и других ожиданий
мы стали другими.
– Не следуй за нами!
Ломай свои копья (и колья, и осень)
Ломай свои копья (и колья, и осень).
Мне так хорошо, что не ты меня бросил.
Мне так хорошо, что не ты меня вырос.
Оставь себе Веру, и Надю, и сырость.
Цеди наши судьбы на блюдечко злое.
Не жди понапрасну – от того воют.
Ищи картотеки, играй пантомимы:
мы оба не будем до гроба любимы.
мне так хорошо, что не лезешь из кожи…
ты больше не любишь. И я тебя тоже.
Cabaret
Жизнь – кабаре.
От этого смелей.
…"свинцом в груди"…
…"крестьянин, торжествуя"…
Осталось довыравнивать людей,
чтоб не гонять обойму вхолостую.
Жизнь – кабаре.
Реликтовый порок.
Дрожанье ног, и ножек, и ужимки.
Душа звенит под строчками сапог,
на сердце передергивая льдинки.
– Любовь для всех!
– Успех не запретишь.
– Добро не сотворишь из капли крови.
Жизнь – кабаре.
И с легкостью афиш
переходить с голов на поголовье.
Хмелеет ночь, и девушки визжат.
Хрустят бокалы, греются коленки.
Жизнь – кабаре, в котором лягушат
не подают без музыки клиенту.
Появляешься
Ты появляешься.
Саечкой за испуг.
Кроликом из берета.
Дырой в горсти.
Я задыхаюсь:
мне же не хватит рук!
мне же не хватит сердца тебя спасти!
Мне же не хватит дурости, счастья, зла.
Мне же не хватит храбрости замолчать.
Ты появляешься,
губы твои – смола.
Ты появляешься,
губы твои – печать.
Смотрю на тебя и думаю:
– не смотреть!
Ревнуешь меня к поэзии? Больше ври!
Даже в тебе есть неба хотя бы треть,
даже у свалки право на пустыри.
Даже у вора веры на кошелек.
Даже тюремщику снится далекий друг.
Я засыпаю. Мыслями наутек.
Ты появляешься. Саечкой за испуг.
Длинные мысли
И это страшно.
Страшно.
Ты понимаешь?
Лопнет пружина.
Винт соскользнет.
Живой
станет прозрачным.
Время сотрет, как Vanish,
каждое пятнышко, сброшенное тобой.
И это грустно.
Вряд ли ты был живее,
чем фотография.
Вряд ли уметь хотел.
Что-нибудь чистое.
Яркое, как Гилея.
Что-нибудь честное.
Горькое, как Бодлер.
Весь этот полдень-мир
с детородной спесью,
с бомбами,
бабами,
клубами
(все дела)
стоит гораздо меньше твоих депрессий.
Нет никакой поэзии.
Умерла.
Телефонограмм
Телефонные баллады одинаковы.
Я пролистываю память: то ли? так ли?
Всё спасенное похоже на Иакова.
Всё погибшее похоже на спектакль.
(Вместо эпиграфа)
(переговорный)
Я листаю тебя. Листаю!
Так листают – слова и листья.
Так листают – листы и дали.
Так по снегу походкой лисьей
отпечатывают печали.
– Ты любила меня?
– Едва ли.
– Ты простила меня?
– Не слышу.
Телефонная трубка:
Тише!
Ты не смей выдавать обиды,
Ты не смей говорить…
– ...А Лида
поменяла уже восьмого… (*)
(Ненавижу все это!)
88
– …Рома,
а когда ты приедешь к маме?… (**)
– Замолчите!
– Молчите сами!
Посредине гудков и будок,
каблуков,
кошельков,
покупок,
посреди чужеродной пыли
я листаю тебя – навылет!
(мобильный)
– Почему ты молчишь?
– Так… Просто…
– Ты не хочешь…
(Словами льёт.
а внутри – ледяная россыпь:
почему,
почему – её?)
– Почему?
– Я ошибся...
– Хватит!
– Я люблю тебя. Я – твоё.
Тишина.
И по трубке каплет
надоевшее всем враньё.
(домашний)
Перезванивает.
– Простите,
можно Женю?
– Уже нельзя.
Посреди телефонных нитей
потерялась.
– А если я…
– Перестаньте звонить! Мне больно.
Больно!
Больно!
– А мы могли б…
– Убирайся.
Я всем довольна.
И короткое:
пииииип
(послезвоние)
Звонки – закончились.
Стихи – закончатся.
Осталась память
и оди-
ночество.
Осталась память
и ожи-
дание.
– Не надо…
– Надо!
Привычка давняя.
– Не-надо!
– Надо!
привычка древняя!
Единым адом
в едино-
временье!
Единой нитью
навеки связаны.
Звонки – звоните!
Стихи приказаны!
Около 14 января 2006 года
Примечания.
(*) – голос из кабинки 7.
(**) – голос из кабинки 9.
Маленькая трагедия
Д.Д.
* * *
Ничего уже жизнь не лечит.
Вместо вывиха новый сгиб.
Знаю, снимет другой Предтеча
с головы моей ржавый нимб.
Я останусь лежать обломком
в обветшалом сыром бреду.
Нагулявшись по края кромке,
я когда-нибудь в рай сойду.
И земли ледяное платье
натянув на судьбы костер,
я пойму, что не знала братьев,
как не знаю теперь сестер.
Шестое февраля. Вокзал.
А ты не заметил, меня уже нет.
Иду потихоньку, как дождь или снег.
А рядом
английский,
ангина
и запах
Chanel' и,
шинелей
и в елочных лапах
остатки тепла и остатки комет.
А ты не заметил, меня уже нет.
А в сердце
печаль
обвенчать
не успели.
Так странно,
так радостно
пахнут метели.
– Так дымно гореть в кожуре сигарет…
А ты не заметил, меня уже нет.
А возле
морозным
распяты узором
все небыли,
были,
какие-то ссоры…
И все притворялось. – Один турникет
по-прежнему знал, что меня уже нет
* * *
Жду.
Дожидаюсь.
Минутами как
лезвием
сердце лижет.
По лестничной клетке ползет сквозняк.
Думает,
я не вижу.
Пальчики.
Пол.
Половина часа.
Ты уже где-то близко.
В глазах зажигалась и гасла гроза
компактней
компактного диска.
В глазах зажигалась и гасла жара.
Без – правильно. Без – утомимо.
Ждала – дожидалась.
Ждала – жила.
А все остальное – мимо.
* * *
Помнишь ли, вечер был душен и ал.
Помнишь ли, рук не скрестили двое.
Ты ничего, ничего не сказал.
Это уже начиналось горе.
Глупое горе, простое, как плед,
как тишина или слово "или".
Горе, ненужное, как обед,
если тебя перед ним убили.
Помнишь ли, душу в ладонях держал.
Помнишь ли, гладил губами спину.
– Горькое горе солило кинжал,
не успевая из раны вынуть.
То ли мне глобус вдруг сделался мал.
То ли земля превратилась в море.
Ты ничего, ничего не сказал.
Это уже говорило горе.
* * *
Включаю мобильник.
Он больше не плачет.
Совсем как ребенок, больной лейкемией.
Он больше не нужен.
Он больше не значит,
но хочется, чтобы
его не забыли.
Я еду на запад.
И больше не в моде
Рембо,
дневники
и породистый виски.
Я еду на запах.
Высокоугоден
любой,
не деливший молчанием миску.
Я еду на запад.
Печаль амплитудна,
как "Поиск сети" или в легкое снизу.
Мобильник молчит, отдавая секундам
тепло,
не ушедшее
на
перевызов.
* * *
Любовь – это чувство, которое не или недопроходит.
Похоже на страх. Или будто тебя обокрали.
Ты мне не звонишь. И твое отражение вроде
пятна
расплывается в каждом моем Зазеркалье.
Любовь – это боль, у которой не ищут открытий.
Настолько банально, что хочется плакать на скорость.
Ты мне не звонишь. И вступивший в реакцию литий
ничто по сравнению с ночью, разменянной порознь.
И капельки пота. И взглядом прохожих касаясь,
Ловлю осуждение мало и вряд ли знакомых.
Ты мне не звонишь. – Но я месяц уже просыпаюсь
от каждого скрипа внутри моего телефона.
* * *
Мертвое сердце стоит дороже.
Мертвое сердце – мертвая кожа.
Ороговело – и овдовело.
Сколько мишеней
снилось прицелу!
Сколько лишений,
дел неотложных…
Мертвое сердце:
мертвый
не
должен:
– не вспоминать, встретившись утром;
– не забивать стрелок кому-то;
– не целовать щек под предлогом.
(Мертвого – там – ранить не могут!)
Мертвому –
жить.
В полдень –
ложиться.
В розовость губ –
привкус больницы.
Вместо ушей—
куст вермишели.
(Мертвому – здесь – выжить дешевле!)
И в аккурат – к сердцу – платочек!
чтобы
не знать,
как
кровоточит!
* * *
И я засыпаю. И я забываю Имя.
Мне снится Дантес и его пробивная меткость.
И хочется выпить. – Точнее, запить другими
твое неналичие или свою нелепость.
От этого тошно:
от мыслей, разлитых мимо,
от глупых таблеток,
от сна,
от плохого чая.
И хочется вымыть. – Точнее, отмыть от грима
последнюю душу, которой уже не чаю.
Иллюзия выжить похожа на смену дома.
На старую обувь.
На пластырь, когда упала.
…И я засыпаю.
И кажется не_знакомой
двуспальная площадь остывшего одеяла.
* * *
Чашку разбили.
Локтем.
Нечаянно.
Долго осколки мечтали склеиться.
Плакал фарфор.
Даже розы чайные
ныли от мелкой такой безделицы.
Чашку – разбили.
Купили – новую.
Красными маками в желтом кружеве.
Новую чашку внесли в столовую.
Весело чаем ее утюжили.
Новую чашку ласкали-нежили.
Но не любили.
Хотя – лелеяли.
Ей не хватало той старой трещины
чашки, которую не заклеили.
2006
Автопилот
maxi-single
Настоящая любовь между двумя
людьми всегда в конце концов включа-
ет в себя множество способов причи-
нить настоящие страдания.
Урсула Ле Гуин – «Левая рука тьмы»
* * *
Поговори со мной.
Мне очень плохо.
От Горького,
От эха за спиной.
От вечности, от вечера, от вдоха,
От выдоха и от себя самой.
Поговори со мной,
мне слишком мало
уже перенесённых разберих.
не выбрала, поскольку выбирала
не для того, не тех и не таких.
Поговори со мной!
Скажи хоть что-то.
Какой-нибудь привет» или «пока».
Дрожу.
Дышу.
Подсчитываю льготы
на право предпоследнего звонка.
* * *
Ходит по кухне и говорит мне:
"Не умирай. Это так не модно"
По телевизору стонет Бритни,
на мониторе повисли "Окна".
– Хочется выть…
– Так повой, лапуля.
Хочется бросить – с балкона в осень.
После поймать.
От избытка дури
долго лечить, чтобы снова бросить.
Каждая ночь
как начало рая.
Все остальное – спагетти-вестерн.
Не отпускаю.
Не отпускает.
– Честно не будешь?
– Конечно, честно.
* * *
Задохнись от наркотиков.
Или от скуки.
Все равно не найдёшь свой потерянный мир.
Я смотрю на твои волокнистые руки
и уже не пугаюсь наличию дыр.
Я смотрю на глаза,
дорогие до смерти.
Каждый отблеск огня по-особому лжив.
Я уйду.
Ты уйдёшь.
И кого пожалеть мне,
если каждый из нас одинаково жив?!
Я не буду жалеть. – Тем не менее, жалко.
Мне тебя не спасти.
Ты меня не простил.
Я смотрю, как ты плавишь себя зажигалкой,
и тихонько реву от отсутствия сил.
* * *
Погонов тишины погонным метром
зима коснулась будто невзначай.
Природы торопливый архитектор
неслышно форматировал печаль.
…И падал снег.
На небо и на крышу.
По витражам зазубренных домов.
Не приходи. – Я больше не услышу.
Все голоса изучены давно.
Не приходи.
От ёлочных объятий
осталась пыль.
От чёлки – бигуди.
Ни писем, ни прощаний, ни распятий
не надо…
ничего…
Не приходи!
* * *
Я знаю, ты вернёшься насовсем.
Придёшь с утра, застенчивый сначала.
И в праздничность намыленных вокзалов.
И в преданность распахнутых арен.
Я знаю, ты вернёшься насовсем.
Я знаю, я предчувствую шаги.
Обратный бег всё по тому же спуску.
Бессилен бред любовного искусства,
но как его предательства горьки.
Я знаю, я предчувствую шаги.
Мне нужно ждать. – Поэтому я жду.
Как ждет шахтер в полузавале шахтном.
Как ждёт моряк, свою проспавший вахту.
На утро ждет последнюю звезду.
Мне нужно ждать, поэтому я жду.
зима 2006-2007.
½
(одна вторая)
Д.Д.
1.
Я хочу превратиться в тебя.
Ты опять превращаешься в воздух.
Или в звезды,
что тоже обидно.
Прокричавши которое "гибну",
мир простыл,
мир контужен морозом.
Мир на розы и розги был роздан.
Я хочу превратиться – в тебя.
– Помешай мне, пожалуйста, в этом!
Не меняйся билетом
на этот
безнадежно просроченный скорый.
Раз-говоры и недо-говоры.
Я хочу. Превратиться. В тебя.
Не волнуйся,
я долго училась.
Твоих слов подростковая сырость
не нужна,
не видна,
как волна
волнорезом разбитая раньше.
Я хочу превратиться…
– Что дальше?
2.
Люби меня. Пожалуйста. Люби.
Люби мои любые проявленья.
И мелочность невсяческих обид,
и всяческие беды вдохновенья.
Люби меня:
без горечи
без слов
без праздности и правды неумытой.
Люби меня, как любит часослов
вечерние, неслышные молитвы.
Люби меня!
Как чаша.
Как змея.
Скрепленные отравой или травлей.
Люби меня.
Пожалуйста.
А я
не выдам, не отдам и не оставлю.
3.
– Привет.
– Привет.
………………………
Готовьтесь к худшему!
Раз-
Рез.
Рес-
ницы задрожали.
Хватаюсь всем – руками, ручками
и миллиметрами печали.
Раз-
рез.
За-
жим.
Сжи-
маю истины
стальной комок.
– Подайте жгут!
Как много в жизни было пристаней,
которые уже не ждут.
…А если ждут, то не случаются.
Не вымолишь: не суесловь.
Как жаль!
Опять не поправляется
больной по имени Любовь.
4.
Я хочу от тебя умереть.
Умирает же бомж от метила?!
Ты – моя рукотворная бредь,
Ты – моё дождевое светило.
Ты – все то, без чего обойдусь,
потому что не жду повторений.
Ты – моя недалекая Русь,
застудившая где-то колени.
Ты – вся жизнь.
Ты – чужое пальто,
перешитое мне за небрежность.
Мой любимый.
Бессмысленный.
Тот,
для которого я – неизбежность.
Сентябрь 2006
Человек, которого не было
в лицах:
– действующих
– бездействующих
и действующих –
временами.
Человек, которого не было,
– единица
с разнокалиберными нулями.
Человек, которого не было, –
Повесть
без формулы,
цвета,
запаха,
вкуса.
Человек, которого не было, –
поезд,
которому поздно уже вернуться.
Боль номер ноль.
Начинаем с люстры.
Темно-зеленой.
Made in UA.
Шея как шея.
На шее бусы.
Девушка смотрит в бельмо стекла.
Девушка курит.
И лет ей – средне.
Она умеет:
– стихи решать
– плакать
– ругаться
– курить в передней
– думать
– задумываться
– дышать.
Девушка курит.
Под ней два стула:
каждый уверен, что лучше – нет.
Скрипнула дверь – огонек задуло.
Холодно в мире
Без
сигарет!
Девушка вышла.
Помыла чашки.
Люстра осталась сама с собой.
В комнате душно, как будто кашель
горло зарезал по осевой.
Вышла –
вернулась:
на веках – влажно.
Полночь с работы ушла домой.
– Господи – хватит.
– Господи – страшно.
– Господи – сжалься ты надо мной!
Выключу свет – он приходит,
смелый.
(Нервы звенят, как дверной звонок).
Мела милее, белее мела,
страшно увидеть его у ног.
Страшно дотронуться
(к ливню – снится).
– … это не я…
– … это ты всё сам
Девушка спит.
И его ресницы
медленно мнятся ее глазам.
Первая часть –
он проходит мимо.
N-ная часть –
Он решил бежать.
Неповторимо – непоправимо:
Незачем, незачем продолжать…
Утро.
Весна.
Прихотливым ворсом
солнце стирает бессонниц грим.
Девушка спит.
И ей снится способ
снова представить его живым.
Боль номер раз
(из записок психа)
"Мама! мне больно!
Мне больно, мам.
Снова туда, где весна крольчихой
перемножается по углам?
Снова туда? к этим бабам? Бабкам?
Их забивающим молоткам?
Снова туда, где любовь прилавкам
передарили,
как небу храм?
К лицам, проспавшим
свои рассветы?
К быту,
поросшему небыльём?
Мама, мне больно!
Прости мне это.
Мама, позволь мне забрать своё"
Боль номер два
Говорил – и сделал.
Внуков не станет – лишил лица.
Выбрал веревку:
ее пределы
были изучены до конца.
– сделал-что-мог?
– ничего-не-сделал!
Сделал из не – негатив всего.
Жизнь проскочила в партер пантерой.
Жизнь за семестр прошла его.
Жизнь поживает – а он изучен
амфитеатром врачей – расстриг.
Жизнь зачеркнула короткий случай,
ради которого он возник.
Боль номер три
Перемотка кадра.
Лампа.
Зеленая.
Десять лет.
Муж.
Телевизор.
Детей эскадра.
А между книгами сжат портрет.
Мало кто помнит…
Она глядела:
Раньше – под вечер.
Теперь – раз в год.
Раз и в земле не осталось тела,
кто фотографией будет горд?!
И не осталось…
осталась – старость.
И ностальгия – напиться в дым.
Как это просто:
– разрезать парус
– выкинуть шмотки
– запить другим.
Как это просто:
– забыть
– забыться
Выпрыгнуть замуж на всем ходу.
И дорогому свето-убийце
красных цветов приносить руду.
Как это просто:
прийти к могиле
долго молчать
уходя,
спросить:
– Милый, зачем ты…
– зачем ты, милый…
– Просто оставил меня не-жить.
18.30-21.20 2 июня 2007
Моя революция
(летопись со вступлением, сном и двумя голосами)
(Вступление)
«Души прекрасные порывы...»
Души их, будь они неладны.
От макрослез до микровзрыва!
От кладбища – и до казармы!
Кому нужна, скажите ради...
твоей духовности эмблема:
зачем в отбеленной палате
неврастения в стиле эмо?!
Для статистического уха –
реклама порно или "мыла".
– В стране, где желудей до брюха,
ничто не вечно, кроме рыла.
(Сон)
"И скучно, и грустно, и некому ру... "-жья отмыть
от пота ладоней,
от запаха мертвых низовий.
Как это просто:
– найти
– навести
– удалить
выпачкав буфер обмена случайной кровью.
– Не спать на квартирах
– На кухнях готовить напалм
(Троцкий, Нечаев и прочие скальной породы).
Скучно и грустно.
Мечта превращается в спам.
Снятся
и снятся
и снятся
ее переводы.
Твой страх расширяется в венах уже по часам.
Складки на лбу
как билет в проходную Харона.
Можешь помочь –
помоги неживым небесам.
Можешь стрелять –
застрели себя первым патроном.
(Внешний голос)
Чем ни заводят речь,
речь производит стресс.
Мысли бегут навстреч...
нищих и поэтесс.
То, что сегодня тлен,
копоть, потеха, хлам,
завтра сдается в плен
умным профессорам.
Вечность в доспехах кож
снова пошла на лад.
Вечность кидает в дрожь.
