Текст книги "Том второй"
Автор книги: Евгения Джен Баранова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)
Евгения «Джен» Баранова
Том 2-ой
г. Севастополь
НПЦ «ЭКОСИ-Гидрофизика»
2012
РпСев
Б24
Баранова Евгения
Б24
Том 2-ой. Стихи, проза. – Севастополь: НПЦ «ЭКОСИ – Гидрофизика», 2012. – 130 с.
ISBN 978-966-442-072-0
В данный сборник известного ялтинского поэта Евгении Барановой вошли поэтические и прозаические произведения 2006–2010 гг. Авангардная направленность представленных текстов целиком отображает мировоззрение автора.
РпСев
У цей збірник відомого ялтинського поета Євгенії Баранової увійшли поетичні і прозаїчні твори 2006-2010 рр. Авангардний напрямок представлених текстів цілком відображую світогляд автора.
ISBN 978-966-442-072-0
© Е.Баранова, 2012
(об авторе)
Имя: Евгения Баранова.
Ник: Джен.
Род деятельности: поэт, прозаик.
Дата рождения: 26 марта 1987.
Образование: магистр информационных управляющих систем и технологий (СевНТУ).
Родной город: Ялта.
Среди прочего:
финалист Международного лит. конкурса «Илья-премия» 2006; победитель Международного лит. конкурса «Серебряный стрелец» 2008 (Поэзия, 2-ая премия);
победитель Международного лит. конкурса «Согласование времен» 2010 (Поэзия, 3 место);
победитель Международного конкурса короткой прозы «СТОСЛОВИЕ» 2010 (Проза, 2-ая премия).
Побеждала:
«Альгамбра» 2003 (Симферополь);
«Подкова Пегаса» 2006 (Винница);
«Синани-Фест» 2008 (Ялта);
«Фокуc» 2010 (Харьков).
Выступала:
Киев, Симферополь, Донецк, Днепропетровск, Херсон, Ялта, Севастополь, Евпатория, Харьков, Винница, Коктебель (и собираюсь продолжать).
>
Публиковали:
"Новая реальность", "Каштановый дом", "Байкал", "Крылья", "Дети Ра", "Южное сияние", "Новая Литература", "45-параллель", "Пролог", "Илья-Премия", "Аркуш", "Арт-шум", "Склянка Часу", "Отражение", "Окно", "Лава", "Сила Ветра" и так далее.
Действую:
ЛГ СТАН, модератор портала ЛитФест.
Запомнилось:
Авторский вечер в «Диване» (Киев, 2011).
Книги:
Зеленый Отсчет (2009).
Том 2-ой (2012).
«Прощается человек – и губы его легки…»
Человек, у которого есть четкая жизненная позиция, человек, обладающий стойкими принципами, к тому же, умеющий грамотно их отстаивать, не разменивать на фальшивые лозунги, способен вызвать уважение. Если же этому человеку 25 лет, то он вызывает уважение вдвойне. По крайней мере, у меня.
Таким человеком является Евгения Баранова, молодой поэт из Ялты. Данная книга, при наличии достаточно большого багажа выступлений, публикаций, фестивалей, дипломов – первая в её творческой биографии.
Как человек проявляет свои жизненные принципы? Обычно – самой своей жизнью, повседневной деятельностью. Однако это долго и не сразу и не всем заметно. Поэту этого мало. Ему нужно "здесь и сейчас". К тому же, творчество поэта – это и есть его деятельность, его повседневная жизнь. Если, конечно, он – Поэт.
Я не люблю разговаривать с поэтами о стихах. Об этом с ними и так все говорят. "О, вы поэт! А о чем вы пишите? А в каком жанре? А как это у вас получается?.. " И началось… С поэтами нужно говорить о жизни. О том, где болит. О том, какого цвета море. О том, почему слушаешь Дягилеву. Тогда как раз и раскрывается огромный мир, уже не умещающийся в слова.
«То, что я чувствую, это уже не стихи» , – признается Евгения. Именно так. Без понимания всей глубины внутреннего мира автора ты никогда не поймёшь, не прочувствуешь в полной мере его творчество.
Здесь каждый вправе задать вопрос: а нужна ли нам личность автора ? Может, достаточно его стихов? Я считаю – Личность нужна всегда. Потому в моём сознании так резонируют стихи Евгении. В её поэзии – эпиграф из Егора Летова, размышления о прочтении Толстого, обращение к Волошину. Ей нужны и интересны личности. Значит, именно через этот срез можно попытаться понять и её саму.
Говоря о принципах, я имел в виду в первую очередь неподверженность влиянию чужих идей. Например, Евгении не раз нарекали за чрезмерную краткость, дескать, мысль глубока, а ты её так немногословно излагаешь. Баранова каждый раз настойчиво повторяет: мысль должна быть ёмкой, но сжатой. Тем более, в поэзии. И продолжает писать кратко. Здесь дело не в знаменитом чеховском постулате. Скорее, мысли и чувства самой Евгении находятся в чрезвычайно концентрированном состоянии.
Чашку разбили.
Локтем.
Нечаянно.
Долго осколки мечтали склеиться.
Плакал фарфор.
Даже розы чайные
Ныли от мелкой такой безделицы.
Казалось бы – что у человека может болеть при виде разбитой чашки? А вот может.
Острота восприятия боли окружающего мира – это и есть Поэзия.
Шлак сгорает – металл закаляется. Так и с болью. Людей слабых она делает либо безвольными, затравленными, либо озлобившимися, циничными. Сильных она приводит к состраданию. Очень хочется верить, что Баранова – сильный человек. По крайней мере, после слов «Моё поколение слишком себя жалеет».
Внутренний мир поэта, выходящий – а в случае с Евгенией рвущийся – наружу, требует живого отклика. Хочется быть не только услышанной, но и понятой.
Господи, что происходит?
Скажи мне:
– Что же?
Меня не читают.
Или не так читают.
Вскрывают стихи.
Берут перочинный ножик…
Кому-либо приходило в голову, что чувствует автор, когда его стихи «вскрывают» перочинным ножом – грубо, бесцеремонно, разбирая на запчасти, да ещё при этом вульгарно истолковывая высказанные мысли? Стихи ответить – не могут. Стихи – просто ждут своего часа.
Час приходит – рано или поздно. Эта книга – тому свидетельство.
К слову о времени. Некоторые считают, что настойчивость Евгении в отстаивании своих взглядов, бескомпромиссность, порой безапелляционность – свойство возраста. Помню, как на одном из фестивалей Баранова предлагала засидевшимся допоздна товарищам по перу: «Давайте я прочитаю вам свою "Революцию"!» Именно так. Есть революция вообще – а есть своя, личная. И делают её, как известно, романтики, зачастую – именно в молодости.
Тем не менее, в ее деятельности чётко прослеживаются принципы, которые к возрасту привязать сложно. Например, эта книга выходит целиком в авторской редакции.
Ещё одна деталь возраста – в стихах Евгении очень много вопросов: в 25 хочется докопаться до глубин, до основ, до истоков. Поиск смысла жизни, смысла творчества, смысла в широком понимании. Глубокие философские обобщения, по-видимому, ещё впереди, бытийность пока что воспринимается зачастую лишь на эмоциональном уровне. Зато ответы, уже найденные автором, действительно достойны внимания.
Сделаю выбор.
А выбор закончит меня.
Встречается человек – как будто из пены создан.
Прощается человек – и губы его легки.
Эта предельная лёгкость, не-боязнь расставания, радость от того, что этот момент был – и пусть он никогда не повторится, но память запечатлела его навсегда – что это, как не осознание бренности бытия, но вместе с тем – вечности духа? Прощается – не потому, что уходит, просто у него свой путь, так же, как у любого из нас, и как здорово, что хотя бы на время ваши пути пересеклись.
Отдельного разговора заслуживает проза Евгении. Не стану на этом подробно останавливаться, скажу лишь, что если в поэзии автор уже достиг достаточно высокого уровня, то прозу правильнее было бы рассматривать как освоение новых горизонтов. Скорее всего, перед нами – своего рода поиск авторской индивидуальности, авторского лица. Тем не менее Барановой-поэту вполне по силам окунуться в прозу глубже. Что ж, всему своё время.
Собственно, первая книга – это ещё и попытка проверить себя на восприятие читателем. У каждого произведения – своя судьба. Что ожидает в будущем этот сборник? Зная, насколько тщательно Евгения Баранова подошла к созданию данной книги, хочется верить, что и читатель отнесётся к этому так же: вдумчиво, искренне, с теплотой.
Я часть волны, я бережная глина,
Случайно обожжённая пожаром.
Так автор говорит о себе. Да, однажды её коснулся пожар – в её сознание вошла поэзия. Евгения приняла её как должное – и теперь живёт с этим. Частица этого пожара – перед вами. И не бойтесь обжечься – её пожар согревает. Нужно только бережно с ним обращаться.
Виталий Ковальчук,
поэт, культуролог,
Харьков.
Государство – это он
Господин государство!
Мне кажется, я старею.
Мне больше не хочется вас и себя менять.
Не хочется плакать.
Не хочется лезть на шею.
Не хочется пере-,
и про-,
и вообще -живать.
Господин государство,
мне хочется быть кораллом.
Скромным, послушным
– и строить со всеми риф.
Многие мне говорили, что я устала:
– верю
– не верю
– ищу отпускные рифм.
Многие мне говорили, что я растрачу
сны до копейки,
себя не одев в броню.
Только подумайте:
сколько живой удачи:
веку на блюде быть поданным как меню.
Только подумайте:
подданство без границы,
а не до паспортных смен и кредитных нор
………………………………………………
– Господин государство!
Вы будете очень злиться,
если я временно выставлю вас в игнор?
«День был обычный, спокойный и хмурый»
День был обычный,
спокойный и хмурый.
Такой нормальный,
что даже тошнит.
Вдруг вышел Закат,
разложил партитуры
и начал играть свою пьесу навзрыд.
И всё зарыдало.
Рыдало.
Рыдало,
пока от росы не остыла трава.
И прямо по телу Живого Журнала
опять проступили живые слова.
И страх был казнен,
по-английски,
как Кромвель.
И ты доверял свои губы моим.
Закат доиграл и ушел к себе в номер,
оставив коньяк и сюжеты другим.
«Читаю Толстого. Раньше – казался скучным»
Читаю Толстого.
Раньше – казался скучным.
Поставила Linux.
Варю понемногу щи.
Знаешь, котенок, любовь – это меч двуручный,
поэтому глупо ее одному тащить.
Попробуй понять:
я не стала любить больнее.
Просто понятие боли теряет вид.
Соседская девочка слушает группу "Звери".
И все, что ее касается, – предстоит.
Мое поколение слишком себя жалеет.
А тем, кто нас младше, сюда уже не пройти.
Читаю Толстого:
– смотрюсь,
– становлюсь,
– старею
и перечисляю возможности не-пути.
«То, что я чувствую, это уже не стихи»
То, что я чувствую, это уже не стихи.
Это уже не слова, объяснимые сразу.
Холод под пальцами.
Скрытый за дверью архив.
Шелест и шелк
мимолетно не пойманной фразы.
То, что я чувствую, это уже не тоска.
Первая осень прошла, ничего не нарушив.
Это –
Вселенная вжалась в размер потолка.
Это –
гора оказалась горою подушек.
То, что я чувствую, это уже не борьба.
Это попытка представить себя непохожей.
Высохнут реки.
Вздохнут и остынут хлеба.
А между нами останется то же – и то же.
Все корабли
Все корабли уходили в воздух,
все чудеса оказались былью.
Мир для тебя был, конечно, создан,
только его подарить забыли.
Ешь ананасы. Кури «кроссовки».
Переживай несчастливый случай.
Жадный хомяк изучал духовку,
не дожидаясь, пока отключат.
Вот и живи. Зарывай, как знамя.
Как Мураками зарыл в себе же.
Делай, что хочешь. Мы оба знаем:
всякий покой для тебя _избежен.
Девочка
В тумбочке –
бисер и маска от первых морщин.
Чувствуешь –
как стареешь и что придется.
Каждое утро
в одном из соседних мужчин
учишься видеть сообщника детоводства.
Больше не куришь.
Меньше пружинишь кровать.
Пьешь – кока-колу.
Думаешь – о бейсболе.
Взрослая девочка,
как тяжело выбирать,
между мечтами, битлами и пергидролем.
Буду жестокой.
Я знаю, о чем пишу.
Только мне легче от вымысла в половину.
Так же влюбляюсь,
стесняюсь,
боюсь,
дышу,
так же вверяю чужим горячо любимых.
Сколько крестилась,
а кажется – ты во всех.
С развитым телом,
с умом, безусловно, длинным.
Как хорошо –
ты не знаешь других помех,
кроме борьбы с нарождающейся морщиной.
Зачем?
Зачем?
Ну, зачем ты мне делаешь больно – и снова больно?!
Не нужно тебя.
Не нужно!
Ты не ослышался.
Читаешь – Лукьяненко.
Смотришь – "Звездные войны".
Ты путаешь Курта Кобейна и Сида Вишеса.
– Никогда не курил;
– Называешь друзей занудами;
– Пророчишь мне СПИД;
– Не выносишь духов и лаков.
Однажды в подарок купила пакет с верблюдами.
Так ты обижался и, кажется, даже плакал.
Зачем?
Ну зачем ты
кричишь,
улыбаешься,
ходишь по полу?
Зачем оставляешь под чашками круглые лужи?
Герой.
Героиня.
Истерика в стиле Копполы.
Зачем?
Ну, зачем ты мне больше
– уже! –
не нужен?!
«Сделаю выбор. А выбор закончит меня»
Сделаю выбор.
А выбор закончит меня.
Выпьет.
Закурит,
не вытерев нож о портьеры.
Выйдет на публику.
Громко попросит:
– Коня!
бросив меня подыхать при отсутствии веры.
Выбор – счастливый.
Он снова меня доконал.
Может, не я – а меня в этот раз выбирали?
Лайнер "Мечта" бортовой потеряет журнал.
Выбор найдёт и слегка переправит детали.
Выбор – наивный.
Он думает, это спасет
тех,
кто тела заплетает друг другом в канаты.
Есть только руки, и плечи, и кожа, и пот –
все остальные бессмысленны – и виноваты.
Господи, что происходит?
Господи, что происходит?
Скажи мне:
– Что же?
Меня не читают.
Или не так читают.
Вскрывают стихи.
Берут перочинный ножик
и тоненько-тоненько рифмы себе срезают.
Везде расписание:
– в морге,
– в любви,
– в маршрутке.
Ты смотришь в глаза мне, а видишь масонские ложи.
Мы знаем, как вылечить страх.
Или боль в желудке.
А вылечить смерть почему-то никак не можем.
Ссоры, соринки и sorry метут из дому.
Скрещение судеб давно превратилось в узел.
– Ладно, Господь,
мне пора.
передай другому
вечную память моих пожилых иллюзий.
Себе, с грустью, посвящается
Плюшевый мишутка шел войною прямо на Берлин...
Егор Летов
А мой плюшевый мишка устал умирать,
у него появились живые дела.
Батарейка не греет чужую кровать.
У горелых идей облетает зола.
А мой плюшевый мишка молчит в темноте.
От игрушечной шерсти запахло дымком.
Тот же стол.
Та же Янка.
Все те – и не те.
А привычку летать – засушить на потом.
Засучить рукава.
Перевымыть бельё.
Перепрятать еду, чтоб сосед не догрыз.
А мой плюшевый мишка опять за своё.
Ему слишком противно сообщество крыс.
А мой плюшевый мишка – свирепый медведь:
из фальшивых клыков и прозрачной души.
Он опять разделяет на "сметь" и "не сметь".
Он опять подставляет себя под ушиб.
Янке Дягилевой
От гранитного лба –
проколачивать стены.
От большого ума –
вниз лицом по реке.
Здесь на выставке душ стекленеет измена.
Здесь любовь предлагают в живом уголке.
У колодца нет дна.
У вины – виноватых.
– Смерть идет по следам.
– Так следи веселей.
Из фарфора и льна,
из картона и ваты
создадим антураж гуттаперчевых дней.
И не нужно прощать.
И не нужно прощаться.
Каждый может лететь – ровно десять секунд.
А когда мы умрем –
чередой декораций
дорогие рекламы
спокойно пройдут.
От большого ума…
Без особого шума…
Нас спасает "Тефаль" от излишества бед.
– Не болеть.
– Не жалеть.
– Не влюбляться.
– Не думать.
Продавая себя за шмотьё и обед.
Максу Волошину – от меня
Тети.
Дяди.
Бляди.
Дети.
Чайхана чадит кофейней.
– Макс, пожалуйста, не верьте.
Это место коктебельней
даже сотни «Коктебелей»
Сердолик приклеен к шее,
как линолеум к прихожей.
Нео-
недо-
пере-рожи
в диалогах:
"…Я потею…"
"…Двести баксов за неделю…"
"…Сколько стоит ваша дама ?… "
"…Эй, козел, уйди с дивана…"
"…Елы-палы! Дайте спичек "
"…Щас бы пару медсестричек…"
Разлетелись!
Слишком долго
отдыхают скал копыта.
– Макс,
хотите,
я двустволку
подарю вам для защиты?!
Герр-маника
У меня был знакомый по имени Отто Бисмарк.
Он носил меховые тапочки.
Плавал по воскресеньям.
Любил попугаев.
Ругался с женой до визга.
И никогда не ездил в страну Рас-с-сею.
Я ему говорила:
Mein Lieber!
my Darling Отто,
ну бросьте вы к черту свою малокровную Frau!
А он отвечал мне, что нужно любить кого-то,
включал мп3 и прощал под напевы НАУ.
И так было больно смотреть на него, влюбленной.
Вбивая под кожу раствор из породы камфор.
Я век умирала, а после другой знакомый
в любви признавался цитатами Mein Kampf'a.
Ирреландия
Видишь вокзал,
на котором можно в Индию Духа купить билет?
Н.В.Гумилев
Вспомню Ирландию.
Буду гадать на трилистник.
Потчевать Джойса своим интернет-переводом.
В городе А. не рождаются люди и виснет
каждое слово, как ниточка водопровода.
В городе Б будут лица привычно томиться,
В городе В будут чуда ждать или трамвая.
Вспомню Ирландию.
Недопостигнув Улисса.
Может, поэтому лучше его понимая.
Выдумав жизнь, как песок в человеческих лапах,
Бог перепишет сюжет в корневой директорий.
Вспомню Ирландию.
Цвет её, форму и запах.
Не повстречав ни одну из её территорий.
«Я человек с двадцатилетним стажем»
Я человек с двадцатилетним стажем.
Да будет Бог к писателям пристрастен!
Моих ошибок путь многоэтажен,
поэтому особенно прекрасен.
Многоэтажен, но немногословен.
Мой путь – он мой, каким бы ни был он.
Среди чудес мобильных колоколен
и жидкокристаллических икон
спешит.
Хрипит,
прокладывая шпалы.
Ползёт неопалимой целиной.
Мой путь один: других путей немало.
Мой путь один – поэтому он мой.
Был вечер
Был вечер как холодный виноград.
Плыл разговор в расставленные ровно…
Ты не был ни смущен, ни виноват,
но лучше бы ты чувствовал виновным.
Был вечер как примятый апельсин.
Как теплоход, застуканный отливом.
Мне сложно находиться на один…
И привыкать.
И выглядеть красивой.
Мне сложно.
Из незапертых дверей
глядит туман.
И память привирает.
– Не приручай ни женщин, ни зверей.
От этого обычно умирают.
«Из тишины превращаясь в чужую вину»
Из тишины превращаясь в чужую вину.
Из темноты выпрямляясь в подобие Бога.
Чаще и чаще мне кажется, что не пойму,
в нынешний раз куда выведет эта дорога.
Резала пальцы и прятала кровь в рукаве.
Мятым стеклом по рецепту талантливой группы.
Поиск себя только Rambler'у будет внове.
Мне же учиться искать по-хорошему глупо.
В данном контексте «хорошее» – жертва всего: жатву души Комбайнер совершает по кругу.
Каждый в другом убивает себя самого:
два близнеца, ненавидящих сходство друг друга.
«Как вы осиротели: люди, книги»
Как вы осиротели: люди, книги,
меня по недосмотру не добив.
Кармен гадала глупому Цуниге,
а Гончаров дописывал "Обрыв".
Белел туман, застенчивый, как парус.
Волхвы бутыль делили на троих.
Своей судьбы ни капли не осталось.
Осталось жить приметами других.
Живут часы. И степь. И лист больничный.
На шеях нив живой дрожит ледок.
Душа ушла не пойманной с поличным,
но был побег ей, видимо, не впрок.
На жизнь поэтов
Нет у поэта ни пола, ни пола.
Первый – животный.
Второй – не помыли.
В вечность сползают стихи-приговоры,
не замечая, что этим убили.
Гибнут друзья, превращаясь в знакомых
или в живущих в Сети астронавтов.
Гибнет любовь под воздействием сонных,
старых и плохо вменяемых фактов.
Жизнь погибает!
Всеместно!
Всечасно!
Жизнь подменили движением ловким.
Нет у поэта ни горя, ни счастья.
Есть только томик в посмертной трактовке.
«Мне нравится, что ты темноволос»
Д.Д.
Мне нравится, что ты темноволос.
Теряешь всех, включая дни недели.
Мне нравится, что кукольный Христос
распят в твоем – почти красивом – теле.
Распят – вдвоем.
В театре простыней.
Кому ты врешь, что мир твой совершенен?
Мне нравится свою ладонь к твоей
прижать-примять, как голову к коленям.
Мне нравится твоя хмельная дрожь.
И ревность. И пропахшая футболка.
Я знаю – никуда ты не уйдешь.
А если и уйдешь – то не надолго.
Плюс-минус (человек)
Внутри твоих снов, твоих мыслей, желаний и дел
рождается боль и живет, как простой подорожник.
И ты понимаешь, что снова нащупал предел,
пройдя сквозь который вернуться уже невозможно.
А бабочка-совесть продолжит кружить и болтать.
И белыми крыльями не защищая от света,
твой раненый ангел оставит тебя подыхать,
и ты ему будешь почти благодарен за это.
И тонкие дни, прорастая стена за стеной,
Легонько задушат в своей паутинной пустыне.
И ты понимаешь, что вечность не станет иной
Плюс-минус гореть
все равно что
плюс-минус остынуть.
музЫчность
На самом деле муза длинношеяя,
Как Белла Ахмадуллина.
Извне
слова приходят в виде приглашения,
как пропуск к нескончаемой весне.
Давно бытует музы двуязычие:
слова-музей – и музыка из слов.
И жжет, и ржет,
довольна неприличием,
как маечка с нашивками fuck off.
Есть что-то в ней от древней бухгалтерии:
проступки и прозрения в кредит.
С процентами оправдывать доверие
приходит бронзы звон или гранит.
И тем вдвойне поэты виноватее,
когда подделки замуж выдают.
Пусть пишут хрестоматии предатели.
К ним музы все равно не подойдут.
«Сложно быть упрямым самолетом»
Сложно быть упрямым самолетом,
неуклонно в гору стервенея.
Уходить в себя как на работу.
Закрывать перед собою двери.
Сложно быть блестящим и холодным.
Сложно для души достать запчасти,
Самого себя считая годным
для чего угодно, кроме счастья.
Сложно по ночам в свою кабину
приводить молчание и осень.
Молча гнуть летательную спину,
самолетность подвигов забросив.
А потом, проснувшись перед казнью,
улыбаться – призрачно и мнимо.
Жизнь для самолета – это праздник,
постоянно проходящий мимо.
Встречи по субботам
Четырнадцать граммов простых поцелуев.
И руко-творений.
И руко-скольжений.
Четырнадцать граммов – две маленьких пули.
Короткие игры прицела с мишенью.
Короткие правды – до ручки подъезда.
Короткие лжи – по нечетным неделям.
Держи меня чаще – мне это полезно.
Держи меня – еле
(Держи меня) – еле…
Твой дом-одиночка построен без лифта.
На взлетных полосках и звездных пружинках.
Как жаль!
Ты не путаешь дедушку Свифта…
Как жаль…
Ты не ловишь ладошкой снежинки.
Как жаль, ты не ездил к Лягушке-Царевне.
Не шел на дракона.
Не вел караваны.
Люблю тебя просто, как дети печенье,
Люблю тебя – остро, люблю тебя – странно.
Люблю тебя!
…лютебя…
…лютебя…
ливнем
накрою глаза твои
волосы
кожу.
Попытка "останься" – попытка "погибнем".
Люблю тебя больше, чем это возможно.
Реминисценции. Февраль.
В такие дни – выпрыгивать из окон
и небо лить в фаянсовые блюдца.
И быть дождем – и от дождя промокнуть.
и камнем быть – и камнем же вернуться.
В такие дни – ворочаться в постели.
не спать, не спать, не веря валерьяне.
Достать чернил и плакать в "Англетере", писать письмо Есениной Татьяне.
В такие дни – болтать как рыба, править
стекло души холодными руками.
И чувствовать, как память убивает,
как время умирает вместе с нами.
Кофе. Чай.
Я хожу босиком по кухне
Я пытаюсь поставить чайник.
Понимаю, что ты мне дорог.
Драгоценней дорог любых.
Я хожу босиком по кухне.
Чай налит.
Разговор случаен.
Понимаю, что вёсен сорок
прожила я за нас двоих
Я хожу босиком по кухне.
Я хожу босиком по кухне.
Я хожу босиком по кухне.
Бьется сердце в районе ног.
Я люблю тебя больше песен.
Я люблю тебя больше писем.
Я держу, как горячий бисер
на ладони твой каждый вдох.
Я хо-
жу.
Мне
до
жу-
ти
жарко.
Я дрожу, но уже реша…
– Кофе? Чаю?
– Души не жалко!
разреши мне тобой дышать.
Под колпаком
Нечитанной Сильвии Плат
Я под стеклянным колпаком.
Внутри (снаружи)
звери (люди)
переставляют на потом
попытки слов и пытки судеб.
Я под стеклом.
На мне колпак.
Я дел копировальных мастер.
Пишу – не то.
Живу – не так.
Не тот формат не тех причастий.
Кто –
тычет пальцами:
– Смотри!
Как нас смешно изображает!
Нет, ей не больно.
Изнутри
в нее зашит воздушный шарик.
Другие –
жалуют – сплеча:
(так голубей зовут к балкону)
Учись терпеть.
Учись молчать.
Ведь ты не более чем клоун.
Я под стеклянным колпаком.
Как звон пощечин свеж и хлесток!
Ну разобью…
А что потом?
Кому нужна я вне подмостков?!
Танжер
Мы уедем в Танжер
в это качество ливня
в этот выпивший день, утонувший в росе.
Мы уедем в Танжер
Его здания – бивни
ни на что не похожи.
– Похожи на все!
Я куплю тебе мир и хорошие берцы
и, наверно, позволю курить коноплю.
Мы уедем в Танжер
Мы захлопнули сердце
Ненадежное сердце в режиме "люблю"
Мы уедем в Танжер!
Я оформила паспорт!
Почему ты молчишь?
Ты еще не готов?
Телефон.
Электричка.
Пакеты.
Лекарства.
И холодная пыль телефонных гудков.
«Природа чемодана, сна, угла»
Природа чемодана так проста!
Бенька
Природа чемодана, сна, угла.
Природа жизни, вышитой с изнанки.
Природа зла, точнее, недобра,
как губы в трещинах, как специи на ранку.
Природа мстит, как глупая жена,
по глупости ушедшая к другому.
Меняя души, джинсы, имена,
идем к себе, не выходя из дому.
Но не дойдем.
Поскольку за предел
своей физиологии не выйти.
Природа сна! Природа полудел!
Предательская чувственность событий!
Стихотворение о нас
Медленно – жизнь превращая в смерть –
медленно – смерть превращая в сводню –
я разрешаю себе – стареть.
я разрешаю тебя – сегодня.
я растворяю,
как в море боль,
губы твои и в загаре руки.
мальчик.
ребенок.
зайчонок злой.
с пылу и с жару,
в мукЕ и в мУке,
мною творимый
– как свежий хлеб! –
свежий коньяк по дубовым бочкам.
Я провожаю того, кто слеп,
снегом ли, солнцем – в одной сорочке.
Я создаю
– хоть шаром кати! –
мир для твоих романтичных сценок.
медленно – жизнь растеряв в пути –
медленно – смерть отведя в застенок
22
Мой двадцать второй апрель!
Красивый печальный зверь.
Усталый упрямый дом
бессмысленности – вдвоем.
Мой двадцать второй – залог.
Мой двадцать второй – замок.
Свобода с оскалом лжи!
Апрель, дурачок, держи
себя – не в руках, так хоть
в перчатках.
– Не вое-
водь,
на воду не вой. Держись.
Чужая подруга –
Жизнь.
Автопортрет
Я часть эфира, времени, пространства.
Я голос – торопливый и утешный.
Я Петербург глазами иностранца.
Я царедворец брошенной одежды.
Я управитель– (или даже -ница)
всего того, что музыкой не станет.
Мне ничего не стоит Вам присниться.
Мне ничего не стоит Вас оставить.
Мне ничего не стоит строчки спину
переломить единственным ударом.
Я часть волны, я бережная глина,
случайно обожженная пожаром.
Талантливым
Талантливым быть.
Тяжело.
Тя-же-ло.
Не верите – можете сами решиться.
Все та же зола, приносящая зло.
Все та же заря у зимы-продавщицы.
Талантливым быть – расстоянием быть,
для каждой рубахи смирительным вздохом.
И левую руку для правой рубить.
Талантливым быть – удивительно плохо.
Тащить свои скорби в игрушечный горб.
Бродить по пустыне под тяжестью жеста.
Талантливым быть – бесконечный укор.
И горечь, и праздность, и даже блаженство.
Талантливым быть – до распахнутых звезд.
Быть скрипкой – немного, решительно, нервно.
Талантливым быть – гениальный вопрос.
Быть первым во всем. Одиночество первых.
Когда мой человек...
Когда мой человек превращается в лифт,
он становится слишком печалеподъемен.
Он хранит свою жизнь в расширении *.gif.
С расширением *.tif он почти не съедобен.
В расширении *.doc он меняет шрифты.
И молчит, и молчит, увлеченный шрифтами.
С ним реклама в жж переходит на "ты",
не решаясь пройти между глупыми нами.
Когда мой человек превращается в нефть,
он горит, как звезда в новогоднем экране.
Его аська боится за ним не успеть.
Между смайлами, скобками – и временами.
Когда мой человек обижает меня...
Обижается сам. Пустяком. Троекратно.
Я пытаюсь уйти. Я пытаюсь понять.
Я – маршрутный автобус "Туда и Обратно".
На север от
Совсем ничего не знать.
(не знать никаких желаний)
Отправиться на Юкон, в лососе искать икру.
Встречается человек – приходит октябрь ранний.
Прощается человек – и кажется, что умру.
На поезд, на самолет – по локти, по плечи снега.
Настолько святее дух – куда до него линять!
Встречается человек – рождается ломтик неба.
Прощается человек – и больно его прощать.
И лучше совсем не знать,
и лучше снаружи мерзнуть,
чем снова глядеть и злить и краскою в пол-щеки.
Встречается человек – как будто из пены создан.
Прощается человек – и губы его легки.
Полторы комнаты. Днепропетровск.
Полтора десятка мертвых кукол.
Полтора десятка свежих спален.
Этот город, вросший в репродуктор,
был уже не так орнаментален.
Этот город к вечности приставлен –
разбивать фабричные коленки.
Здесь гранитный и ревнивый Сталин
превратился в сходного Шевченко.
От Петра-Днепра не слишком много.
Много снов и доменных печей.
Этот город выпросил у Бога
право состоять из мелочей.
И когда смотрю, в привычках роясь,
штаб-квартиру Нестора Махно,
этот город – медленная повесть,
от которой страшно и смешно.
Хорошо!
Сколько ни корми собаку
волком во поле не пасть.
Без труда не вылезть в драку.
Без зубов не выбить пасть.
От любви растает масло.
От бензина вспыхнет шёлк.
– Я пришёл.
– Ну, здравствуй.
– Здравствуй.
Значит – будет хорошо!
«Я пришёл», – какая прелесть:
лепестковый снег пришёл.
Значит, есть весна!
Апрель есть!
Значит – будет хорошо.
– Я ждала...
– Неправда.
– Правда.
Время – лучший часовой.
Боль взлетела, как петарда
и ушла по осевой.
Сколько дней,
проклятий,
шторма. –
а не стоит ни гроша.
У любви другая норма.
Называется – душа.
«Есть люди, которым не нужно меня»
Есть люди, которым не нужно меня.
Есть люди, которых не нужно менять,
Рождаться,
нырять в этот мраморный мир,
бродить по пластмассовой каше квартир.
Есть люди, в которых избыток тоски.
Есть люди-альбомы, есть люди-мазки.
У каждого дома, в любой из природ,
есть люди, простые, как громоотвод.
Есть люди-цилиндры: включают мотор!
Но чаще других – человек-монитор.
Смотрюсь в умывальник, полтела вместив:
к какому подклассу себя отнести?!
«Странное дело: ждать – не хочется»
Д.Д.
Странное дело:
ждать – не хочется.
Точнее, хочется. Но не ждать.
Что-то под рёбрами бьёт, топорщится
и заставляет меня дрожать.
Что-то под рёбрами
жидким оловом
душу сжигает и вкривь и вкось.
Хочется выпалить:
больно!здорово!
и прошептать потом:
больно!брось!
Хочется выдумать что-то пошлое.
С пылу, и с солью, и сгоряча.
После признаться.
Прижаться к прошлому.
Носом уткнуться в тепло плеча.
И превращать все обиды в колышки.
(Их потом легче отдать на снос)
И повторять тебе:
детка!солнышко!
как хорошо, что опять сбылось!
Мир первый: ящерица
Я превращаюсь в ящерицу.
Ползу
мимо бумажных змеев,
улиток,
улиц.
Золотом брюшка слизывая росу.
Под мимолетом тела слегка сутулясь.
Я превращаюсь в ящерицу.
Геккон.
Странной расцветки.
Вычурный.
Неприятный.
Тонкие лапки втравливая в бетон,
не оставляю права вернуть обратно.
Я превращаюсь в ящерицу – дела.
Красные люди.
Вечер.
Огонь.
Пустыня.
Не объясняй мне!
я_НЕ_понимаю зла.
Я только животное, раненное другими.
Творчество: музыкант
Ни доходный дом, ни аллея лип.
Ни хороший врач – тот, который лечит.
твое дело – звон.
твое дело – скрип.
твое дело – скрипки босые плечи.
Твое дело – звон.
Твое дело – звук.
Твое дело – рук не согреть любимой.
Остается – бег. Остается – круг.
Остается музыки сердцевина.
Остается звук – как пшена посев.
Остается звон – по дороге дольней.
А тебя не ждут:
Позабыли – все!
Исключая тех, кто вообще не помнил.
Письмо полковнику, которому не пишут
Еl coronel…
no tienе…
le escriba…
Сезон дождей.
Костюм не по погоде.
Он ждет чудес от каждого прилива,
не зная, что их не было в природе.
Колумбия. Перевороты. Сырость.
Голодный кофе на обед и завтрак.
И почтальона жжет его настырность:
– Вам писем нет.
не приходите завтра!
Но он придет, свободен и зависим
от вечности и петушиной бойни.
– Хоть вам никто не отправляет писем,
вы все равно дождетесь их, Полковник.
*el coronel no tiene quien le escribа –
Полковнику никто не пишет (Г.Г. Маркес)
Умер Егор Летов
Ровно сегодня погибла эпоха.
Смелый ведущий успел приобщиться.
