Текст книги "Учитесь плавать (сборник)"

Автор книги: Евгения Дебрянская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

– Свою дозу я жертвую в пользу своих же товарищей!

– Невероятно! Ура! Ура! – все зааплодировали.

Следом подскочила маленькая женщина и, не сказав ни слова и уже склонившись над своей порцией, неосторожно чихнула. Порошок разлетелся в разные стороны. Она растерянно смотрела перед собой. Все очень рассердились и жадно вдыхали поседевший вдруг воздух.

– Простилась, нечего сказать! – негодовал лысый.

Девица тем временем сделала еще две дорожки на ровной поверхности крышки.

Настала моя очередь. Еще за секунду до этого я твердо решила, что не тронусь с места и не буду участвовать в этом шабаше. В жизни не видела ничего подобного. Все внутри меня плакало, рвалось и протестовало. Каково же было мое удивление, когда я послушно встала, как только взгляд бритоголовой девушки остановился на мне. Словно в каком-то дурмане пересекла комнату и подошла к столу. Только тут обнаружила, что по-прежнему сжимаю в руках цветы.

– Это мне? Дайте, спасибо. Мне давно никто не дарил, – она взяла хризантемы и поднесла к лицу. Я стояла рядом и смотрела на нее. Ноздри ее были белые от кокаина. Впервые я заметила женственность в ее чертах.

Нервные тонкие брови, влажные нарисованные глаза и проникновенный взгляд совсем не вязались с ее грубой и удалой хваткой.

– Вы и белье женское носите? – обратилась она ко мне, – ну, чего же вы ждете?

Я склонилась над крышкой и вдохнула все, что полагалось. В то же мгновение, сердце мое в который раз за сегодняшний день бешено застучало, и кровь прилила к горлу. Необходимо было сказать какие-то слова, но я слушала и слушала, как побежали внутри меня животворящие и радостные силы. Я знала, что это ты, не мертвая, а живая сиянием и богатством наполняешь меня. Я более не имела представления, откуда я родом и чем занимаюсь. Имени у меня тоже не было.

Оно пришло ко мне внезапно, издалека, из глубины души. Я вспомнила, что однажды, когда я была совсем маленькая, меня окликнул на улице старьевщик. Они ходили в то время по нашему незначительному городку.

– Александр, – я не оглянулась, хотя знала, что он обращается ко мне. Я добежала до угла и только тогда повернула голову. Но никого уже не было.

Сейчас я услышала это имя второй раз. Твой голос внутри меня звал – Александр! Я чувствовала, что дрожу. И опять, но уже наяву – Александр, очнись!

Я с трудом различила рядом с плечом бритую голову, влажные нарисованные глаза о чем-то просили и умоляли меня. Я смотрела, но ничего не видела. Должно быть, прошло много времени в полном молчании. Напряжение достигло невыносимого предела. Я готова была уже отказаться от безнадежной попытки проникнуть в тайну прошлого.

И тут словно кто-то пнул меня прямо в сердце. Я вскочила на ноги и огляделась. Очередь тянулась и тянулась к гробу. Деньги беспризорной кучей валялись на полу. Моя спутница крепко держала меня за руку и прижималась ко мне. Я чувствовала ее дыхание на щеке. Ее упругое рельефное тело волновало меня. Я ответила сильным пожатием. – Ты когда-нибудь слышала о древнеегипетском культе Озириса? О магическом слиянии мужского и женского, – заговорила я. – О начале нового пути? – Она замолчала и продолжала тесниться ко мне все сильнее и сильнее.

– Это ты? – я хотела видеть ее глаза, но не могла оторваться от нее, – я никогда бы не узнала тебя, если бы не наш покойный друг.

– Да, он умел делать подарки, – она поцеловала меня в лоб, – хорошо, что ты сегодня весь в белом и нарядном.

Неожиданно красная радуга зажглась над нашими головами, и наши тела уже не принадлежали нам. Я видела, как они, соединяясь, исчезают и тают с каждой купленной дозой. Через мгновение это было уже одно тело.

Тонкое и прозрачное, как папиросная бумага.

Между тем наступили сумерки. Я глянула в окно, вечер был свежим и чистым. Солнце уже село. Узкая улочка, ведущая к дому, опустела. Я потянулась к форточке. холодный ветер ворвался в комнату и, играючи растрепал платье и волосы.

Мухамедьяров говорил прощальные слова.

– Что значит жизнь человека яркого и талантливого, но униженного отсутствием средств к продолжению веселья?! Да! С его артистизмом трудно было сравниться. Да и надо ли? Вечный вопрос. Надо – не надо, быть – не быть, добро – зло, черное – белое, бордовое, темно-красное, вот смотрите.

Я оглянулась.

Он держал в руках початую бутылку портвейна.

– Кто на раздаче? Куда все подевались, сколько еще ждать?

Никто не ответил ему.

Вдруг привычные предметы подернулись дымкой, комната удлинилась и чуточку наклонилась влево. Диваны медленно поползли туда же, увлекая за собой меня. Я, однако ж, удержавшись от падения, присела на краешек. И мягкий розовый вагон нежно тронулся с места. Мелькнули знакомые башни, погас вдалеке последний огонек.

Роальд Мухамедьяров – умер 5 декабря 1995 г. Политзэк, правозащитник, «шестидесятник». Родился 21 ноября 1934 г. в Казани в семье интеллигентов. Окончил авиационный институт. В 1956 переехал в Москву, где помимо инженерной работы занимался журналистикой. Задерживался и допрашивался в связи с «Хроникой текущих событий». В 1979 был арестован. После года в Лефортово и обвинения по ст.70 УК РСФСР (антисоветская деятельность и пропаганда) провел два года в Столбовой, где его пытались «вылечить». В последующие годы, вплоть до перестройки, многократно изгонялся, задерживался, выдворялся на время праздников. Его журналистские статьи можно объединить под общим заглавием «Мои показания». С Р. Мухамедьяровым автор рассказа не смогла проститься – все адреса в оставшейся после него записной книжке были зашифрованы. Я очень любила Р. Мухамедьярова. Мы были большими друзьями.

Е.Д.

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Последние дни января принесли мало радости. Вот уже неделю, по вечерам, едва добравшись до дома, я мечтал выспаться. Тяжелые веки давили на глаза. Я падал на диван, в ту же секунду сон буквально сковывал. Но часа через два пробуждался и уже не мог уснуть до рассвета. Мерил шагами маленькое пространство от кухни до окна в единственной комнате, глядел в безлунную черноту ночи, часами до одури курил и, чтобы хоть как-то отвлечься, разговаривал вслух с теми, кто давно забыл и бросил меня. В который раз играл сцены расставаний, спорил, не соглашался, орал и прогонял мнимых собеседников, клянясь впредь не пускать. Но потом от скуки, или от тоски, которая в последнее время разъедала сердце, с наступлением ночи опять сидел с ними. Мне нравилось производить эффекты, было радостно, что я никому и ничего не прощал.

И только утром, когда сквозь мутные подтеки стекла рисовались острые очертания серого снега, и пианистка за стеной впопыхах перед работой брала первые аккорды, и я с трудом отличал явь от призрачных силуэтов, сон во второй раз настигал меня. Я снова валился на диван и спал без сновидений до полудня. С ужасом ждал вечера, но все повторялось вновь.

Когда я пожаловался на бессонные и бестолковые ночи соседке по этажу, женщине в возрасте, она помялась и по-доброму сказала, что знает единственно верное средство, которым торгуют в каждой палатке. Я решил последовать ее совету, тем более что увидел и оценил неожиданную готовность помочь. Вечером того же дня мы направились за покупкой. Соседка, указав на большую бутылку портвейна, сказала: с первого же стакана сбивает с ног, так что может и на завтра хватит.

Я доверчиво сделал все, как она велела. Никакой закуски, натощак. Темно-коричневая жидкость без помех протекла в желудок и там остановилась. Я лег на диван, закрыл глаза и стал ждать. Когда их открыл, было уже светло.

Я тут же вышел на улицу. В разгар прекрасного январского дня. Неяркое солнышко не слепило, но грело. В воздухе как будто повеяло весной. Деревья, еще вчера белесые от снега, оттаяли и чернели строгой шеренгой вдоль забора. На лавочке в центре двора сидели старушки в разноцветных платочках. Дети чертили классики на просохшем асфальте и весело щебетали о чем-то своем. Я почувствовал необычайный прилив сил, и радостный крик готов был сорваться с губ. Голова была свежей и ясной. Посмотрев вверх, я увидел в окне свою спасительницу. "Прав был Достоевский, тысячу раз прав! У нас дураков нет! – подумал с удовольствием, – какое знание жизни нередко выказывают люди, невзрачные с виду, без сложной мысли на лице". Соседка махнула рукой в сторону палатки и построила из пальцев какую-то фигуру. Я не понял ее немого языка, но на всякий случай согласно замотал головой. Постояв еще минуту и, поглядев по сторонам, бодро зашагал со двора. Тело требовало движений, а сердце – нормального человеческого общения. Пройдя метров сто, я круто повернул за угол…

…и вдруг оказался в самой гуще плотного людского потока, идущего в обоих направлениях проезжей части. Чемоданы, огромные баулы, кульки застревали и путались под ногами. Погода резко изменилась. Сырой северный ветер хватал предметы, прижимал к стенам, горбил человеческие фигуры и плевался ледяным дождем. Сиреневый вертикальный свет, льющийся откуда-то сверху, придавал картине поистине инфернальный смысл. Я стоял, боясь пошевелиться.

– Ну, че встал, как вкопанный, мать твою? – передо мной вырос высокий толстый парень, – идем внутрь, там тепло.

Широкая спина замаячила впереди. На ватных ногах я двинулся следом и лихорадочно искал хоть какое-нибудь объяснение происходящему. В огромном мрачном помещении тысячным эхом гудели голоса, бросилось в глаза золотом на красном мраморе: МОСКОВСКИЙ ВОКЗАЛ. Смятение и ужас пронзили меня, нечто подобное, верно, чувствовали обреченные читать надпись на воротах ада. Как, когда и каким образом я мог оказаться за тысячу километров от своего дома?

– …блядь, ты слышишь? – парень совал пачку денег, – сейчас до Электросилы, а там два шага Благодатная, восьмой этаж. Запомнишь? В три здесь же, на этом месте. Питер-то знаешь? – Я мотнул головой и пошел к выходу, пересек трамвайные пути, поймал машину.

В Питере я не был около десяти лет и не помнил его, сердцем не помнил, поэтому недоуменно глядел на поплывшие мимо дома. Мокрые от жестокого дождя, придавленные низким свинцовым небом, они клонились друг к другу словно продолжение моего собственного ужаса и мрака…

Через пятнадцать минут машина притормозила около длинного кирпичного дома. Расплатившись, я сообразил – ни слова не помню из того, что говорил парень. Растерянно смотрел на деньги и чувствовал: кости в опасной игре уже брошены, но исполнению чьей-то злой воли, однако, не противился. Зашел в подъезд, нажал кнопку лифта. Он заурчал, натянул тросы и с грохотом поехал вниз. В подъезде было темно, холодно и пахло помоями…

В дверях квартиры, прислонившись к косяку головой и заслонив рукой глаза, словно от беспощадного солнца, стояла женщина такой ослепительной красоты, что я едва не лишился чувств. Длинные льняные волосы, разбросанные по плечам, закрывали грудь и спускались до бедер. Затянутая в джинсы из голубенькой дешевой ткани, повторивших рисунок ее красивых сильных ног, она вся засветилась навстречу.

– Чуть не померла, блин, дожидаясь, принес? – и уставилась на меня. Но что это были за глаза! Им бы отдыхать на предметах изящных, тонких и недоступных. Стало неловко за деньги, которые я все еще держал на виду.

– Извините… – пробормотал, но она резко оборвала. – Хватит придуриваться! Два часа где-то шлялся, все глаза просмотрела, – втолкнула меня в прихожую и набросилась, щупая на разные лады, сосредоточенно и молча. Я не верил своим глазам. Так встречают воинов их верные подруги и матери.

– Кто ты, мать или жена мне? – я все еще с трудом выговаривал слова. Но она не слушала и продолжала рыскать. Я вспомнил бедного Акакия Акакиевича: стала понятной и близкой его мечта о новом платье. Наконец, нащупала и вытащила из кармана бутылку портвейна. Долго рассматривала на свет и вдруг нежно прижалась к ней щекой.

– Свинья же ты. Стаканчик уже отпил, а то и больше, – щелкнула выключателем, пропала в темноте, еще раз на секунду далеко-далеко мелькнула в полоске света и наступила тишина.

Я подождал с минуту, обвыкся и осторожно двинулся вперед. Коридор был узкий, сплошь заставленный какими-то твердыми предметами с острыми краями. То и дело тыкался лицом и коленями.

– Какого хера, – громкий женский голос заставил вздрогнуть, – закрыто! Но тут же загремел замок, и распахнулась дверь. От неожиданности я едва устоял на ногах. На пороге стояла баба с лицом испитым и некрасивым. Седые волосы, кое-как убранные под косынку, по бокам выбились реденькими прядками, лицо, усеянное родинками, казалось черным. Это сразу бросилось в глаза, назойливо обратило внимание.

– Явились, еб вашу мать, не запылились, принесли?

– Ну, ты даешь, – радостно ответил какой-то мужик, выросший невесть откуда, и победоносно поднял над головой пару бутылок портвейна. Потом потянулся ко мне, оттопырил пальто, показал еще две, – мы уж по стаканчику приняли, – и заржал, брызгаясь слюной.

– То-то и видно, – посторонилась, пропуская нас. В маленькой прихожей, развернуться было негде, но она все терлась рядом, а потом, в диком раздражении, кинулась ко мне и с силой насела на пальто. Господи, который день не расстается с ним, клад что ли у тебя там?

В большой светлой комнате, куда ринулся мой неожиданный знакомый, сидели еще двое мрачных мужчин. При виде нас они враз оживились: заплескался по стаканам портвейн, разгладил их лица. Задымили папиросками после первой, мирно ласково готовясь к беседе.

Вот это да, я и на бабу уже смотрел другими глазами. Она мне показалась даже красивой. Я пялился во все глаза. Она вдруг резко сорвала косынку и рассыпала по плечам длинные белые волосы.

– Что это у тебя на лице? – не выдержал я

– Рехнулся совсем, сам йодом мазал, комары искусали, жарища-то какая.

В распахнутое окно лезла черемуха, цветы пожухли и пожелтели, словно прокуренные. Напротив, через дорогу на крупных тяжелых тумбах сидели гранитные львы. Выгнул спину Аничков. Народу на улице было мало, да и те двигались кое-как, словно во сне.

– Слышь, – сосед толкнул меня локтем, – шеф приказал готовиться в Америку. Сказал на раз возьмем и сразу обратно….

Че возьмем-то?

Но тут в дверь постучали.

– Анечка, можно тебя на минутку, – в комнату робко протиснулась женщина лет 50 с забинтованной по локоть рукой и, увидев нас, заулыбалась.

– Ну… Александр Александрович, – она обратилась ко мне, – собственно, вы-то мне и нужны, – и затараторила дальше, – Анечка говорила, что на днях в Америку уезжаете, так уж будьте добры не откажите в просьбе, вот здесь на бумажке адресок, везде наши люди есть, как без этого, зайдете к ним за посылочкой для меня, а? Там немного, может, не затруднит, а? – протянула маленькую бумажку, – здесь все написано, как доехать, что сказать… – она сложила руки и умоляюще смотрела на меня. – Да что ты, Рита, в самом деле, конечно передаст и довезет все, – оборвала хозяйка, которая, надо полагать, и была Анечкой, – дай мне, – она выхватила бумажку и положила в разрез платья на груди, – может, выпьешь с нами?

– С удовольствием, – Рита потянулась к стакану и резво отпила половину, – мой-то все еще валяется после вчерашнего и мне ничего не дает, заныкал, сволочь. – Она опять посмотрела на меня. – Счастливый вы человек, Александр Александрович, отдохнете, там и водочка другая, и пивко, там все другое, приедете расскажите.

– Угу, – равнодушно бормочу уже в полудреме и, убаюканный портвейном, опускаюсь на дно в просторной батисфере. Еще слышатся голоса наверху и незнакомая мелодия навевает грусть, но я, погружаясь все глубже и глубже, уже наблюдаю иной мир. Близ иллюминатора застывает огромная рыба с плавниками цвета морской волны, какое-то время тонкими жесткими губами трется о стекло напротив лица, но потом исчезает, иронически взмахнув хвостом из длинных белых волос. Проплыв в темноте около часа, судно тихо стукнулось о дно. Я выглянул наружу: мягкий световой поток от корабля уперся в белое неровное дно и храм неподалеку, откуда и звучала (только сейчас это понял) божественная мелодия. При входе красовалась внушительных размеров статуя быка. Он низко наклонил голову, рога стянуты широкой доской, излучавшей кроваво-красный свет. Множество людей ровными рядами выплывали из узких горловин улиц, пересекали площадь и устремлялись внутрь храма. Облаченные в праздничные одежды, украшенные драгоценными камнями, они несли старинные амулеты и талисманы. Я стоял потрясенный, уткнувшись лбом в стекло, прижимая к груди навигационные карты, и вдруг узнал себя среди них. Маленькими скорыми шажками, преодолевая лобное пространство, я несся навстречу музыке под руку с Аней.

На пороге храма она неожиданно притормозила.

Все, сил терпеть больше нет, – и, сдвинув ноги, поскакала в сторону. Подоткнула за пояс юбку, изогнулась в талии и выпятила, словно кобыла, далеко назад и вверх свой бэксайд. Собрав на лбу множество морщин, чертила сильной струей глубокий рисунок на белой шероховатой земле. Я засмеялся. Вот стоит она, смелая, независимая и гордая. Такая женщина не нуждается в мужчине, она вообще ни в ком не нуждается. Я мечтал увековечить ее: в капризных ярких красках поместить в школьные учебники по анатомии, гравировать ее изображение на шахматных досках для чемпионов, в ее честь называть острова…

Она подошла ко мне, нетерпеливо провела рукой по лицу, больно схватила за волосы сзади.

Ну же, кончай скорее, черт возьми, через три часа самолет…

– Мадам, ваш багаж? – пограничница строго смотрела на меня.

Я просто охуел.

– Вы мне?

– Кому ж еще? Деньги при себе есть?

– Откуда?

– А это что? – ловко спружинив ногами, она перегнулась через барьер и выхватила у меня все ту же злополучную пачку.

– Ну что за люди? – скакнула ко мне, хватила что есть силы по бокам и спине, юркнула рукой внутрь, под пальто и вытащила початую бутылку портвейна, – Что? Допить не могла? Позоришься тут, все приборы нам зашкалишь!

По другую сторону барьера происходила какая-то возня:

Демаркационная линия венчалась длинным узким столом, накрытым белой скатертью. Аккуратно расставленные пустые столовые приборы перемежались пробирками с разноцветной жидкостью, источающей резкий неприятный запах, который чувствовался издалека. Тетка в цветастом платье, из отъезжающих, раздувая щеки, пристроилась к столу.

– Вы что, издеваетесь надо мной? Я вам что здесь? Нет, вы посмотрите, – пограничница рванула к ней, – вы зачем вдыхаете? Это не спирт, – и оттолкнула ее к кучке людей, потерянно стоящих неподалеку.

– Твоя очередь, – она махнула мне, – только честно, сколько выпила?

Я не на шутку встревожился. – Всего один стаканчик, вчера… и один сегодня.

Она захохотала.

– Допустим. Дыши сюда, – и пригнула мою голову к стеклянной трубочке.

Я выдохнул и, зажав в руке вилку, зашарил глазами по пустым тарелкам. – Сойдет, – пограничница рассматривала на свет трубочку, в которой бурлила розоватая жидкость.

– Говорю же, только стаканчик… на посошок, – осмелел я и оглянулся назад. Лица провожающих за запотевшим от дыхания стеклом светились нескрываемой завистью и злорадством. Среди них я увидел Аньку. Она разговаривала с каким-то мужиком и, что есть силы, размахивала руками. Ожесточенно, словно вколачивая гвозди, рубила воздух и, единственная, не смотрела на меня. Я запрыгал на месте, завертелся, что-то закричал ей, но она, подхватив незнакомца под руку, направилась к выходу. Походка ее мне не понравилась – припадая, будто понарошку, на правую ногу, она сильно отбрасывала бедро в сторону мужика.

В самолете, расположившись в кресле, я обнаружил, по соседству пограничницу: широко разинув рот, и, зажав между колен бутылку с портвейном, она спала сном праведника.

Я положил для себя ничему не удивляться, и когда, уже перед посадкой, бортпроводница растолкала меня и объяснила, что все мои знакомые сошли на Фолклендских островах, ангажированные во время перекура в хвостовом отсеке какими-то дикими типами, я только кисло улыбнулся в ответ.

В аэропорту JFK меня никто не встретил. Покрутившись немного, я присел на лавку, чтобы отдохнуть и собраться с мыслями. Обратного билета не было, денег, я пошарил по карманам, тоже, курить нечего, весь багаж – маленький целлофановый пакетик, в котором лежал русско-английский разговорник. "Т-а-к. Говорить кое-как смогу, вот только с кем? И о чем?" Я пристальнее оглядел публику. Все как один были в полотняных по колено шортах и просторных ярких майках. Стопроцентные улыбки. Кому они улыбаются? – я нахмурился. Над самой головой на стене неожиданно зазвенел телефон. Мужчина в зауженных по-женски шортах кинулся к нему, и, слушая кого-то на другом конце, надолго остановил на мне взгляд, а потом, оторвавшись на секунду от разговора, осторожно спросил: "Are you from Russia? Are you Alekzandrа?" "За кого он, черт возьми, меня принимает?" – я потянулся к трубке, но он вцепился в нее: "На съезд лесбияночек не желаете? У наших глаза от зависти вылезут" (вольный перевод). И отошел в сторонку, закурил тайно, пряча окурок в ладони. Я схватил трубку: "Привет Шурочка! – веселый голос с одесским акцентом, – проспали, понимаешь. Доберешься один? Бери тачку и на 42-ю, у тебя адрес есть, Ритка звонила, давай до встречи! Прихвати по дороге что-нибудь". Я повесил трубку и посмотрел на американца.

– Так что там, насчет съезда? Лесбияночки, говоришь?

– Да, да, именно, – радостно откликнулся он, – подвезу куда надо.

Выскочив из каменного мешка, машина понеслась на север по великолепному шоссе вдоль огромных рекламных щитов. Солнце стояло в зените, на небе ни облачка, притомившиеся от зноя деревья, не шелохнулись. Ничто не омрачало картины – окрестности великого города такими мне и представлялись. роскошные лимузины, словно "груженые шелком корабли", плыли рядом. Тонированные стекла не пропускали посторонних глаз… Мы были одни в безбрежном море металла, асфальта и испарений. Я увидел его – величественный страстный злой каменный зверь восстал впереди.

– Может, cначала ко мне, отоспишься, вечером партия, завтра выступление? Времени в обрез. Одеться надо бы, а то ты… не того, извини, конечно…, – американец заговорил без акцента на чистейшем русском языке, – диссертацию защищал по Набокову, пришлось выучиться.

– Это другое дело, – я оживился, – к тебе, так к тебе.

– Красивое у тебя имя, последнюю русскую царицу так звали, Александра… а мужики-то у вас есть приличные? – он тряхнул длинными белыми волосами, cтянутыми на затылке тугой резинкой в хвост.

Я внимательно посмотрел на него. – Мужиками не интересуюсь… другое дело – бабы… – Понятно, это я к слову… – он притормозил около обшарпанного дома напротив автобусного терминала в центре города, и я шагнул на американскую землю – в самое сердце ее, в Нью-Йорк.

– Слушай, без стакана не разобраться. – Сию минуту, – Стив метнулся к бару и вернулся с двумя хрустальными стаканами темно-бурой жидкости.

– У меня понимаешь, режим…, – пустился я в объяснения, но он, не дослушав, опрокинул в себя содержимое и схватил ртом воздух.

– Как там? По стаканчику вечером?

– А сейчас что?

– В Москве утро, или ты уже перестроился?

– Не совсем, придется на первых порах и по-московски и по– вашему жить… – я отхлебнул из стакана, да так и замер. Передо мной стояла хорошенькая барышня и протягивала дорогой темно-синий костюм.

– Это вам на завтра, вернете на следующее утро, – залопотала она, Стив бросился переводить, по ходу рассказывая: из богатых, немка, на тебя глаз положила.

– Точно, говорю тебе, – яростно зашептал он, – да ты в этом костюме их всех на лопатки уложишь!…

– Дорогие подруги! – громко заговорила одетая с головы до ног во все черное приземистая женщина лет 40, – Элизабет отстоит наши интересы – она поклялась в этом. Элизабет, это так?

Худющая плоская тетка в немыслимых очках взяла микрофон.

– Я ваши деньги ни на что другое не потрачу, чистая правда. Выиграю – и после этого делайте со мной что хотите! Муниципальный уровень – это только начало, но мы доберемся до президентского кресла и тогда… я верну все до копейки, включая проценты… более того…

– Вот видите, – черная выхватила у нее микрофон, – наши деньги не пропадут, все равно что в сберегательном банке…

– В президентском кресле какие проценты нам назначите? – серьезно заговорила немочка, прикрывая меня дорогим костюмом.

– Против сегодняшних одиннадцати, с первого же дня – двенадцать, – тощая замолчала. На секунду замолчали все, а потом, словно по команде, полезли в сумочки.

Через пять минут на подносике в дверях образовалась большая куча денег. Тощая присела рядом и гладила на коленях каждую бумажку.

Домой нас повезла немочка в какой-то маленькой европейской машине, около подъезда протянула сквозь дверцу костюм, очаровательно улыбнулась мне. А потом, склонив голову к рулю, сняла туфли.

– Возьми их тоже, подойдут, – и, нажав на газ босыми ногами, тихо, словно сомнамбулическая рыбка, уплыла к набережной Гудзона. Туфли все еще пахли ее изнеженным душистым телом, как обещание, как радостный сон.

Русские лесбиянки страдают, – так начал я свою патетическую речь на следующий вечер в Карнеги Холл, куда нас со Стивом доставил красивый черный лимузин, присланный ровно в 6.30 по местному времени и вспугнувший уличных торговцев наркотиками настойчивым резким гудком, – помогите нам, у нас нет ничего, видите этот костюм? Он не мой, мне дала его добрая душа на один день, в чем я окажусь завтра? А? – Я посмотрел с укором в притихший зал. Улыбок, как ни бывало, – Отвечайте, в чем? – Стив толкнул меня в бок, – русские лесбиянки тысячами замерзают на улицах, – без перехода продолжил я, – вы знаете, какие у нас зимы? Лесбиянок навалом и не чета вам, они рыщут по всей стране и мрут… как мухи, потому что вы забыли их. Не верите? Поезжайте и убедитесь. Что вы молчите? Нечего сказать? Знаю, всем помочь трудно, но одной-то, которая перед вами, которая специально приехала рассказать вам, которая сама… – я не договорил. Зал взорвался аплодисментами, он бушевал минут пять. На сцену выбежал негр, представился мэром (это же надо! я не поверил ему), долго тряс руку. Со всех сторон полезли лесбиянки, каждая норовила дотронуться хотя бы пальчиком. В конце, подошла, передвигаясь с трудом, толстая и очень пожилая женщина.

– Я самая знаменитая лесбиянка в мире, – медленно заговорила она, потрясывая головой, – разрешите танец?

И не успел я оглянуться, как она ловко схватила меня и прижала к огромному животу. Наверху заиграл оркестр, вспыхнули софиты и все расступились. Она вела, больно ступая на ноги.

– 500 баксов наличными… выпьешь стакан залпом? – накрашенными губами прилипла к уху.

– Нет проблем.

– Считай, баксы у тебя в кармане, я такое только в кино видела! – и ласково потерлась об меня носом, из которого торчали короткие жесткие волосы.

На сцене черная лесбиянка кричала:

– …Мандела точно не поможет, он слишком долго сидел в тюрьме и насмотрелся там такого… у него представление о нас не в нашу пользу…

Но ее никто не слушал, все с завистью смотрели на меня и мою пожилую спутницу.

"Что я ей скажу? Зачем согласился на встречу тотчас? Сразу поймет, что ждал ее звонка?" – думал я, шагая вверх по 5 авеню в сторону Центрального Парка. Со всех сторон меня окружали фешенебельные магазины: Valentino и Lagerfelр, Tiffani и Donna Karan, Christian Dior и Revlon, Marco Polo и Guchi. Я отворачивался от манекенов в богатых витринах – их магическое присутствие усиливало мою неуверенность. Что я знал о жизни обитателей этого квартала? Почти ничего. Допустим, кожа у них белого цвета, магазины построены ими и для них, ланч они проводят вместе в закрытых ресторанах. Но какова их экзистенция, душат ли их кошмары, бегут ли они среди ночи, спасаясь от себя, прыгают от радости и плачут ли как дети, зовут ли Бога в свидетели, что говорят любимым? Кстати, о последних. Весь день я старательно записывал за Стивом выражения, которыми можно блеснуть в постели. Поэтому, когда позвонила немка, мне оставалось только сделать ручкой моему американскому дружку и рвануть на встречу…

– Александра! Я только что посмотрела телевизор! Твоя речь была очень nice! И Сильвия… ты с ней танцевала, правда она nice? – кричала немка из кухни.

– Nice, – поддерживал я разговор, озираясь по сторонам. В комнате было много цветов, они украшали все углы, топорщились на подоконике, свисали в красивых вазах с потолка, теснились в горшочках на полках вдоль стен, отражались в огромном, во весь рост, зеркале.

– Идем на балкон, – немка проплыла мимо с подносом, – мы решили подарить тебе этот костюм, он nice, правда?

– Угу, – я проследовал за ней и вышел в благоухающий ухоженный сад, раскинувшийся на крыше дома.

– Сильвия говорила в интервью, ты выиграла у нее 500 долларов, правда? Это большие деньги, ты положила их в банк?

– Дорогая, – мне осточертела ее болтовня, – ты принимала сегодня ванную?

Немка обиженно поджала губки и ничего не ответила. Я смотрел на ее ротик и думал, как дам ей пососать, чуть-чуть, самый кончик, чтобы не обидеть. Я уже видел розовый язычок между зубок и зажмуренные от смущения рыжие реснички. Я сунул руку в карман, прихлопнул ладонью член, распаляясь все больше и больше.

– На, выпей, – нарушила она, наконец, молчание, – сама приготовила.

Горячий черный коктейль без помех проскочил в желудок и там остановился. Как говорят в России: "куй железо, пока горячо", – воскликнул я по-русски и притянул ее на колени.

Но она вырвалась, вскочила на ноги, поправила волосы…

– Я сама позову тебя, – и скрылась внутрь.

– Александра, – раздалось минут через пять, – иди же! – я вошел в комнату, погруженную в абсолютную темноту, постоял немного, обвыкся и двинулся вправо, на голос, нащупал ручку двери, повернул. Немка лежала в спальной, обнаженная, при слабом свете маленькой лампочки. Я, как был в костюме, кинулся на нее, прижал всем телом к кровати, на ходу рывками расстегивая брюки. Она заерзала подо мной, широко раздвинув ноги. Лицо такое близкое… розовый язычок между зубок… зажмуренные рыжие реснички. Сейчас, сейчас. Что сейчас? Я лихорадочно шарил рукой в паху, покрываясь потом. Встал на колени и посмотрел – члена не было! – Ни хуя себе! – подскочил к зеркалу – не было! Не было – ни-че-го! Я помертвел.

– Да вот же он! – немка нетерпеливо приподнялась на локте и вытащила член из-под подушки, – правда, nice?

Я присел на краешек кровати, осторожно взял двумя пальцами то, что она подала, поднес к лицу, понюхал, член был не мой… Она вырвала его и запихала между ног.

– Давай сверху, ну же, O! My G-а-а-р!!! – заерзала с членом в руках, а потом, вытянувшись в струну, закричала так, что я чуть не слетел с кровати…

– Александра, – спокойно заговорила она через минуту, – ты расстроилась? Я подарю тебе его. Очень полезно массировать матку, я каждый день массирую, хочешь, тебе помассирую?