Текст книги "Искатель. 1987. Выпуск №1"

Автор книги: Евгений Лукин

Соавторы: Любовь Лукина,Владимир Рыбин,Валерий Привалихин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

ГЛАВА 8

Они даже не прикоснулись к Грише Прахову – просто подошли с двух сторон, одинаково одетые, с одинаковыми лицами, и остановились, молча глядя на поникшего преступника…

Преступника?

Но ведь я же прекрасно видел, что эти двое не из милиции! Два часа ночи, темный сквер, явная уголовщина!.. И потом эти их одинаковые физиономии!..

Преступника…

Двое повернулись и пошли к выходу из сквера, ступая уверенно, неторопливо. А Гриша Прахов, мой квартирант, резчик из моей бригады, плелся между ними, жалко опустив плечи.

Серый полусвет фонарей лился им навстречу, и с каждым шагом эти трое делались все более плоскими, словно вырезанными из бумаги.

И я понял вдруг, что вижу Гришку в последний раз, что его уводят навсегда…

Меня вышвырнуло из пролома, как торпеду.

Они оглянулись.

– Минька, не надо! – услышал я испуганный Гришин вскрик, но было поздно.

Первым мне подвернулся тот, с заплывшим глазом, и я положил на него штакетину сверху – с оттягом, как кувалду. Он почти уклонился, и все же я его зацепил. Хорошо зацепил, крепко.

Второй мягко отпрыгнул и, чуть присев, выхватил что-то из-за спины левой рукой. У меня не было времени снова занести штакетину, и я просто отмахнулся ею. Повезло – достал. Выбитый ударом предмет, кувыркаясь, улетел в заросли.

Крутнулся на месте… Так и есть – третий! Чуяло мое сердце! Этого я женил рейкой точнехонько в лоб.

И только когда раздался деревянный сухой звук удара, когда этот неизвестно откуда взявшийся третий попятился от меня мелкими нетвердыми шажками, дошло наконец, что это я Гришу рейкой женил. Черт бы драл их одинаковые физиономии!

Гриша допятился до конца лужайки, там его подсекли под коленки плотные подстриженные кусты, и он по-клоунски через них кувырнулся – спиной вперед, только подошвы мелькнули.

Противники мои вели себя тихо: один лежал, уткнув заплывший глаз в короткую черную траву, второй постанывал, свернувшись в вопросительный знак и по-вратарски «упаковав» подбитую руку.

Надо было, не теряя ни секунды, хватать Гришу, взваливать его на горб и со всех ног бежать к дыре. А там – срочно поднимать шум! Кому-кому, а уж мне-то рассказывать не стоит, что за штуку выдергивают из-за спины таким движением, – служил, знаю…

Я отшвырнул штакетину, дернулся было к кустам, за которые только что улетел Гриша Прахов, и вдруг в самом деле увидел третьего. Вернее, не то чтобы увидел… Просто вдалеке, возле аллеи, где света было побольше, мелькнуло что-то серое.

Пригибаясь, я метнулся в сторону, перескочил через ближайшие заросли и упал за чахлой елочкой, чуть не пробив себе ребра чем-то твердым и угловатым. Вот дьявол! На что же это я упал?

Пока я, стараясь кряхтеть потише, извлекал из-под себя эту словно нарочно кем подложенную штуковину, серое пятно приблизилось. Все правильно – это был третий.

Оборотень с лицом Гриши Прахова передвигался короткими бесшумными переходами шага в три-четыре. Замрет на секунду, прислушается – и скользнет дальше, веточкой не шелохнув. В левой руке у него (опять в левой!) было что-то вроде большого неуклюжего пистолета, и чувствовалось, что стрелять он в случае чего будет навскидку и без промаха.

Видно, он тоже заметил подозрительное мелькание теней на лужайке и теперь двигался прямиком ко мне. И хоть бы камушек какой рядом лежал! И рейку, дурак, бросил!.. Ну куда же мне с голыми руками против…

И тут я обнаружил, что держу за ствол в точности такую же штуковину, как у него. Секунды две в голове моей шла какая-то болезненная пробуксовка, прежде чем я понял, откуда она взялась. Я же сам только что вытащил это из-под собственных ребер. Ну точно! Тот темный предмет, что, кувыркаясь, улетел в заросли после моей отмашки дрыном!..

А этот уже стоял посреди лужайки – серый, неподвижный, с выеденным тенью лицом. Черные кусты напротив елочки распадались широкой прогалиной, и я ясно видел, как он поднял оружие и тщательно прицелился в одного из лежащих. Конечно, ничего хорошего от этой братии я не ждал, и все же меня прошиб холодный пот, когда я увидел, что он собирается сделать.

Все произошло беззвучно и страшно. Выстрела не было. Эта штука в его руке даже щелчка не издала. А человека не стало. Просто не стало, и все. И только трава на том месте, где он лежал, залоснилась вдруг в сером полусвете фонарей от немыслимой стерильной чистоты.

Точно так же, спокойно и деловито, оборотень навел оружие на второго… Ну пусть не щелчок, но хоть бы шорох какой раздался! Ни звука. Был человек – и нет его.

Убийца подрегулировал что-то в своей дьявольской машинке и, прицелившись в мою штакетину, уничтожил и ее тоже. На всякий случай.

Я уже боялся дышать. Вот, значит, что стало бы со мной, промахнись я рейкой по второму!.. Долго бы искали потом Миньку Бударина…

Пальцы моей левой руки сами собой, без команды, сомкнулись на рукоятке, и от кисти к локтю пробежали электрические мурашки. Перед глазами у меня вместо прицела оказался стеклянный экранчик не больше спичечного коробка. В нем я увидел слегка увеличенные черные кусты и тонко прочерченную светящуюся окружность.

Кто они такие, откуда взялись, почему у них такое оружие – я об этом и думать забыл! Одного мне хотелось – чтобы этот серый скрылся, и как можно скорее. Но он, похоже, не собирался скрываться – неподвижная фигура по-прежнему маячила посреди лужайки.

Если бы он при этом смотрел в мою сторону – черт с ним! Я тоже в его сторону смотрел, и очень даже пристально. Серый силуэт как раз вписывался в светящуюся окружность на стеклянном экранчике.

Но в том-то все и дело, что оборотень пялился на плотные подстриженные кусты, за которыми лежал обездвиженный мною Гриша Прахов. Если этот гад сделает к нему хоть один шаг… Сделал. Ну, не обижайся…

Спусковая клавиша плавно ушла в рукоятку…

Никому, даже Бехтерю, не пожелал бы я попасть тогда в мою шкуру. Я ведь с той самой ночи стал тишины бояться. Мать до сих пор удивляется: что это я – телевизор включаю, а сам его не смотрю? А меня просто в полной тишине жуть берет…

Так вот, тишина тогда была полной. Где-то далеко-далеко ворчал еле слышно листопрокатный, да шевелились вверху черные кроны. Вот он, серый разрыв между кустами, вот она, выбитая в траве светлая тропинка, а на ней – никого… Как будто не стоял там секунду назад страшный серый человек с лицом Гриши Прахова.

Мне послышалось, что возле стены отчетливо хрустнул под чьей-то ногой осколок стекла. А в следующий миг землю рядом со мной словно подмело – сдуло бесшумно мелкие камушки, хвоя на низко опущенной ветке блеснула, как вымытая…

В себя я пришел за травянистым бугорком метрах в пятнадцати от того места. Аллея теперь проходила рядом. Краем глаза я видел изнанку моей скамейки и бетонную урну. И только было я подумал, что хотя бы со стороны аллеи прикрыт надежно, как урна эта исчезла. А за ней исчезла и скамейка. Словно кто-то быстро и деловито убирал все заслоняющие меня предметы.

Дальше убирать было нечего – дальше был я. Меня подбросило… А вот что случилось потом – не помню. Наверное, я отбежал. Или отполз. Или откатился. Словом, что-то я такое сделал…

Дальше идут мелкие обрезки… Ума не приложу, за каким чертом меня понесло через аллею, а главное – как это я ухитрился перебежать ее, не попав под выстрел.

Но они, гады, эту ночку тоже запомнят надолго. Какой там, к дьяволу, Гриша Прахов! Им теперь было не до Гриши. Беготня и бесшумная пальба перекинулись на противоположную сторону сквера – ту, что примыкает к шоссе.

Вот не думал, что пригодится мне когда-нибудь моя армейская выучка! Похоже, я стянул на себя всех Гришиных родственничков, дежуривших возле завода. Еще раза три слизывал невидимый выстрел пыль с травы перед самым моим лицом. Я вскакивал, отбегал, падал, отползал, целился… В голове сидела одна-единственная мысль: «Лишь бы этот дурак не очухался раньше времени… Лишь бы он не полез меня выручать…»

А потом вдруг суматоха кончилась, и стало ясно, что дела мои плохи. Даже залечь было негде. Я сидел на корточках за жидким кустиком, а из черных провалов ночного сквера на меня наползала оглушительная леденящая тишина. А за спиной – ограда, железные копья выше моего роста – не перелезешь. Короче говоря, зажали Миньку Бударина.

Кричать? Звать на помощь? Кого? Три часа ночи, пустая улица, никто не услышит. А услышит – так не успеет. А успеет – так не поможет…

И тут откуда-то издали, со стороны старого щебкарьера, поплыл низкий рокочущий звук. Сначала он был еле слышен, потом окреп, приблизился, распался на отдельные голоса… Это шли заводские КрАЗы.

Я видел, как шевельнулись кусты, как мелькнула за ними и пропала серая сгорбленная спина, но стрелять вдогонку не стал. Это уже ничего не меняло. Огромный мир вспомнил наконец про Миньку Бударина и шел теперь к нему на выручку.

Рычание моторов надвигалось – уверенное, торжествующее. Из него вдруг прорвался хриплый петушиный крик сигнала – видно, шофер пугнул сунувшуюся под колеса собачонку…

Я ждал, что заросли вскипят разом и еще с десяток Гришиных родственничков кинутся, пригибаясь, врассыпную от ограды. Но нигде даже веточка не дрогнула, лишь одна-единственная серая спина мелькнула по-крысиному на аллее, наискосок пересекая световой коридор. Где же остальные-то? Неужели я их всех?..

Показались КрАЗы. Они шли колонной – пять длинных угловатых громад, и все дрожало, когда они проходили один за другим. Метров за двадцать до меня водитель первой машины включил фары, и на темные закоулки старого сквера рухнул обвал света. Рассеченный стволами вязов, свет метался, выхлестывая из зарослей всю эту ночную нечисть – вернее, следы ее…

Конечно, они меня не заметили. Спорить готов, что никто из них даже головы в мою сторону не повернул, но кому какое дело! Главное, что незнакомые мне парии, сами о том не зная, успели вовремя. И попробуй кто пискнуть, что за баранкой КрАЗа сидел тогда хоть один плохой человек!..

– Спасибо, ребята… – бормотал я, выбираясь на аллею. – Спасибо…

Выбрался – и остолбенел. Я и не думал, что их будет так много – чистых островков, лежащих вразброс на асфальте. То ли я палил, то ли по мне палили – ничего не помню… Но не все же это промахи! Я смотрел на испятнанную смертельной стерильной чистотой аллею и чувствовал себя убийцей. Оставалось одно: добрести до цеха, положить оружие на металлический стол, сказать: «Вызывайте милицию, мужики. Этой вот самой штукой я только что уложил в сквере человек десять. Только вы учтите – Гриша здесь ни при чем, он пальцем никого не тронул…»

Кто-то приближался ко мне по асфальтовой дорожке, а у меня даже не было сил поднять руку. И слава богу, что не было, потому что навстречу мне, держась за ушибленную голову, брел очнувшийся Гриша Прахов.

– Стой! – вырвалось вдруг у меня. Между нами лежало чистое пятно, асфальт без пылинки, и Гриша неминуемо бы наступил на него, сделай он еще один шаг.

– Обойди… – хрипло приказал я. Нельзя было ходить по этим пятнам. Все равно, что на могилу на чью-то наступить

Мы стояли друг против друга на том же самом месте, где встретились три месяца назад.

– Я так и знал, что ты ввяжешься, – услышал я его больной, надломленный голос. – Я же предупреждал тебя, это очень опасно… Зачем ты, Минька?..

Я смотрел в его замутненные болью глаза и понимал уже, что если и положу оружие на стол, то слова мои будут другими. «Делайте со мной что хотите, – скажу я, – но только иначе никак не получалось. Не мог я им отдать этого человека, понимаете?..»

Я шагнул к Грише, хотел сказать, мол, не тушуйся, главное – отбились, живы оба, как вдруг что-то остановило меня. Остановило, а потом толкнуло в грудь, заставив снова отступить на шаг.

– Гриша… – выдохнул я, всматриваясь в знакомое и в то же время такое чужое теперь лицо. – Кто ты, Гриша?!

ГЛАВА 9

Я проснулся от ужаса. Мне приснилось, что на моей скамейке с крупно вырезанным словом «НАТАША», на скамейке, которая вот-вот должна исчезнуть, спит дядя Коля.

Я рывком сел на койке и сбросил ноги на пол. Лоб мокрый, сердце колотится, перед глазами – пятнистый асфальт и пустота на том месте, где раньше стояла скамейка.

– Всю ночь не спала!.. – грянул где-то неподалеку голос тети Шуры.

В окно лезло солнечное ясное утро. Я сунул руку под подушку, и пальцы наткнулись на прохладную шершавую рукоять.

– Совсем из смысла выжил! – в сильном гневе продолжала соседка. – Ночь дома не ночевать – это что ж такое делается!..

Ничего не приснилось. Дядя Коля не пришел ночевать. Он вообще никогда больше не придет. Он спал вчера на этой скамейке… и исчез вместе с ней.

Я сидел, оцепенев. А тетя Шура все говорила и говорила, и некуда было деться от ее казнящего голоса. Я старался не слушать, я готов был засунуть голову под подушку… если бы там не лежала эта проклятая штуковина!..

– Перед соседями бы хоть постыдился!

Стоп! С кем она говорит?

Меня сорвало с койки, и я очутился у окна. Соседский двор из него просматривался плохо – мешали сарайчик и яблони. Мне удалось увидеть лишь закрывающуюся дверь и на секунду – обширную, в желтеньких цветочках спину уходящей в дом тети Шуры.

С кем она сейчас говорила?

Я кинулся в прихожую, отомкнул дверь и, ослабев, остановился на крыльце. Посреди соседского двора стоял, насупясь, сухонький сердитый старичок. Маленький, как школьник.

Я сошел с крыльца и двинулся босиком через двор к заборчику.

– Дядя Коля… – сипло позвал я. – Дядя Коля…

Он услышал меня не сразу.

– Да ты подойди, дядя Коля… Дело есть…

Он оглянулся на дверь, за которой недавно скрылась супруга, и, поколебавшись, подошел.

– Что это она с утра расшумелась?

Дядя Коля хотел ответить и вдруг задумался Как же мне сразу в голову не пришло: он ведь мог вчера десять раз проснуться и уйти из сквера до начала пальбы! Дядя Коля, дядя Коля… Что ж ты со мной, старичок, делаешь?!.

– Силу им девать некуда, вот что, – обиженно проговорил он

Я глядел на него и не мог наглядеться. Живой. Ах ты, черт тебя возьми! Живой…

– Кому? Ты о ком, дядя Коля?

Дядя Коля неодобрительно качал головой.

– Ну шутники у нас, Минька, – вымолвил он мрачно. – Ну шутники…

– Да что случилось-то?

– А вот послушай, – сказал дядя Коля. – Получил я вчера пенсию, так? Домой я всегда, ты знаешь, через сквер иду… Ну и присел на лавочке… отдохнуть. Просыпаюсь…

Тут сухие плечики дяди Коли полезли вверх, а кожа на лбу собралась в гармошку.

– Просыпаюсь на скамейке… Урна рядом стоит…

– На скамейке? – отрывисто переспросил я. – Как на скамейке? Где на скамейке? В сквере?

– В каком в сквере? – внезапно осерчав, крикнул дядя Коля. – В щебкарьере! Просыпаюсь на скамейке, а скамейка стоит в щебкарьере! И урна рядом!..

– Да ты что, шутишь, что ли? – задохнувшись, сказал я. – Какой щебкарьер? До щебкарьера девять километров!

– Это ты кому – шутишь? – вскипел дядя Коля. – Это ты мне – шутишь? Я двадцать лет экскаваторщиком проработал, а ты мне – про щебкарьер? Ты под стол пешком ходил…

Он оборвал фразу, постоял немного с открытым ртом, потом медленно его прикрыл.

– Ну ладно, во мне веса нет, – в недоумении заговорил он. – Но ведь они же меня, получается, на скамейке несли, вот что! На руках несли, Минька!.. Если бы на грузовике – я бы проснулся…

– Дядя Коля, – сказал я. – А ты ничего не путаешь?

Дядя Коля меня не слышал.

– Урну-то они зачем перли? – расстроенно спросил он. – Тоже ведь дай бог сколько весит – бетонная…

Тут на пороге показалась тетя Шура и зычным, хотя и подобревшим голосом позвала дядю Колю в дом – завтракать.

Я оттолкнулся от заборчика и на подгибающихся ногах побрел к себе.

Добравшись до своей комнаты, снова достал оружие из-под подушки.

Машинка напоминала дорогую детскую игрушку. Очень легкая – видно, пластмассовая. И цвет какой-то несерьезный – ярко-оранжевый, как жилет дорожника. Из толстого круглого ствола выпячивалось что-то вроде линзы.

Щебкарьер… Ничего себе шуточки! Так и свихнуться можно.

Я ухватил рукоять поплотнее, и от кисти к локтю пробежали вчерашние электрические мурашки.

Гришу пора будить, вот что! Хватит ему спать. Отоспался…

Посреди стола белела записка.

«Ешьте, завтрак на плите, – прочел я. – Заставь Гришу сходить к врачу, а на Бехтеря в суд…»

Дочитать не успел – показалось, что в дверях кто-то стоит.

Я обернулся.

В дверях стоял Гриша Прахов.

Никогда раньше он не позволял себе выйти из своей комнаты, не смахнув перед этим последней пылинки с отутюженных брюк. Теперь он был в трусах, в майке и босиком. Да еще марлевая повязка на лбу – вот и весь наряд.

Я выпустил записку из рук и шагнул к Грише.

– Эти… – хрипло сказал я. – В кого я вчера стрелял… Что с ними?

Гриша смотрел непонимающе. У меня перехватило горло. Перед глазами снова блеснули чистые пролысины на пыльном асфальте.

– Ну что молчишь? Живы они?

– Живы, – сказал Гриша. – Ты отправил их на корабль. В камеру коллектора. Понимаешь, есть такое устройство…

Дальше я уже не слушал. Проходя мимо койки, уронил оружие на подушку и остановился перед окном. Почувствовал удушье и открыл форточку.

– Дурак ты, Гриша… – обессиленно проговорил я и не узнал собственного голоса. Был он какой-то старческий, дребезжащий. К восьмидесяти годам у меня такой голос будет. – Что ж ты вчера-то, а? Я же думал – я их всех поубивал…

ГЛАВА 10

Расположились в кухне. За окном качалась зеленая ветка яблони и время от времени, как бы приводя меня в чувство, легонько постукивала в стекло.

А передо мной на табуретке сидел и ждал ответа… (Я отмахнулся от лезущего в глаза сигаретного дыма). Черт знает что такое! Сидит на табуретке парень из мой бригады, Гришка Прахов – вон с Бехтерем у него нелады из-за Люськи… Другая планета…

А куда денешься, если в самом деле другая?

– Интересно у тебя получается, – нахмурясь, проговорил я. – Ты – преступник. Я – вроде как твой сообщник… А они? Они-то сами кто? Ангелы?.. Ну нет, Гриша, брось! Ангелы по ночам засады не устраивают. Да еще на чужой территории!

– Они не нарушали законов, – негромко возразил он.

– Чьих?

– Своих.

– А наших?

Гриша запнулся. А я вспомнил вдруг, как эти двое вели его вчера сквозь ночной сквер. Шли – будто по своей земле ступали…

– Во всяком случае, – добавил он совсем тихо, – они сделали все, чтобы вас не обеспокоить…

Я хотел затянуться, но затягиваться уже было нечем – от окурка один огонек остался. Я бросил его в печь и захлопнул дверцу.

– Слушай, а что это вы все такие одинаковые?

Лицо у Гриши стало тревожным и растерянным.

– Странно… – сказал он. – В самом деле одинаковые… Раньше мне так не казалось… Хотя, с другой стороны, в общем-то все логично: идеальное общество требует идеального людского материала.

– Чего-чего?

– Я объясню, – сказал он. – Допустим, так: дом по-настоящему прочен лишь в том случае, когда он построен из одинаковых камней. Если какой-нибудь камень сильно отличается от остальных, стена может рухнуть…

Несколько секунд я соображал.

– Ага… – проговорил я наконец. – А идеальное общество, значит, из одинаковых рыл… Весело. Ну а как же так получилось, что вы все одинаковые?

– Не знаю, Минька, – сказал он.

Я пощупал виски. Разговор еще только начинался, а мозги у меня уже тихонько гудели от перегрева.

– Так… – пробормотал я. – Понятно… Значит, общество – ангельское, а ты… Вроде того камня, да? И закон этот ваш, насчет личности… Слушай, а как ты его нарушал?

– Нарушал… – безразлично отозвался он.

– Ну а что ты делал-то? По газонам ходил? Вел себя не так?

– Просто вел себя…

Я шумно выдохнул сквозь зубы.

– С тобой свихнешься… Как это – вел себя? Все себя ведут!

– Не все… – тихонько поправил он, и словно знобящий сквознячок прошел по кухне после этих его слов. Я снова сидел, укрываясь за жидким кустиком, а из черных провалов ночного сквера на меня наползала оглушительная смертельная тишина… – И они из-за этого достают человека на другой планете? Вел себя… Интересное дело – вел себя…

– Бесполезно, Минька! – с отчаянием проговорил Гриша. Ты пытаешься вогнать то, что произошло, в привычные рамки – бесполезно! Пойми: это отстоявшееся до предельной ясности общество. Там считаются преступлением такие мелочи, на которые здесь никто не обращает внимания. Потому что более серьезных преступлений там нет…

Говорил он искренне, с чувством, и выходило очень даже складно. И все же что-то пугало меня в том, как легко он нижет слова, и…

– Гриша! – отшатнувшись, выговорил я. – А откуда ты так хорошо знаешь наш язык?.. И этот твой ангел с битой мордой… Он же мне вчера по-русски ответил!.. А документы! Где ты взял паспорт? Как ты сюда попал вообще? Кораблем?

– Что ты! – сказал он. – Я бежал через… – Он запнулся, ища слово, – ну, скажем, через «приемник»…

Меня аж подбросило, когда он объяснил, что это такое.

– Так какого же черта ты раньше молчал! Где он, этот твой «приемник»?

– Уничтожен. Полгода назад.

– Интересно… И кто ж это его уничтожил?

– Я. – сказал Гриша и умолк, как бы сам удивляясь своему ответу. Я тоже молчал. Ошарашил он меня, по правде говоря.

– Знаешь, Минька, – вздохнул он, – давай-ка я лучше по порядку…

…Мало я что из его истории понял. Грише то и дело не хватало наших слов, и он вставлял свои либо переводил их так, что запутывал все окончательно. Голова у меня гудела и шла кругом. То мне вдруг мерещились какие-то запаянные ампулы со скрюченными младенцами внутри, то вдруг огромные соты типа осиных – и в каждой по Грише Прахову, потом вдруг в эти соты ни с того ни с сего вдвинулся обыкновенный коридор, в котором Гриша встречался с каким-то человеком и почему-то тайно. Она… Тут я с разбегу остановился.

– Стоп! Кто «она»?

– Человек…

– О ч-черт!.. – только и смог выговорить я. – Так это, значит, она, а не он?

Она. Причем из этих… Из отбракованных. У Гриши, – у того хотя бы внешне с породой все было в порядке, а ее еще и масть подвела. Ангелок с изъяном – все черные, а она рыжая… Рыжая?

– Гриша, – позвал я. – А что, Люська сильно на нее похожа?

– Нет, – помолчав, отозвался он. – Но сначала показалось, что очень…

О знакомстве этом Гриша рассказывал особо путано. Я, например, понял так, что влюбились они друг в друга. А как тут еще можно понять?.. А вот то, что Рыжая его была преступницей, Гриша узнал лишь перед самым своим побегом… Я смотрю, веселое житье у этих ангелов: куда ни плюнь – преступник.

– Тоже вроде тебя?

– Нет, – сказал он. – Не вроде меня. Хуже. Она совершила что-то действительно очень страшное.

– Вокзал, что ли, взорвала?

– Не знаю, Минька, – сказал он. – До сих пор не знаю… Просто однажды она исчезла на несколько дней, а когда появилась снова… то это уже была не она.

– Как?!

– Высшая мера, Минька. К ней применили высшую меру. Теперь она не смогла бы уже совершить никакого преступления, но при этом… Понимаешь, она стала… Да просто не стало ее!

Я торопливо достал и запалил еще одну сигарету. Вот так ангелы…

– И ты решил бежать?

Гриша очнулся и поглядел на меня изумленно.

– Ты слишком хорошо обо мне думаешь, – сказал он. – Не бежать, Минька, нет… Я решил пойти в Дом Стражи и заявить сам на себя. Может быть, даже наговорить на себя… Наговорить – до высшей меры…

…Он идет по длинным пустым коридорам. Голые стены и потолок излучают ровный, не дающий тени свет.

Он давно уже чувствует, как какая-то сила сначала легонько, а потом все сильней и сильней нажимает на виски, стесняет дыхание… Это давит на него всей своей огромной тяжестью Дом Стражи.

Давление растет с каждым шагом. Сейчас он не выдержит, повернется и побежит к выходу… Однако он не делает этого и продолжает углубляться в пустой лабиринт коридоров.

Вскоре он теряет чувство времени. Туннели неотличимы друг от друга. Но вот коридор обрывается тупиком, и он останавливается в растерянности.

Поколебавшись, делает еще один шаг, и стена бесшумно откатывается в сторону.

Входить не положено, и все же он входит и посреди пустого зала видит предмет, напоминающий кресло.

Он садится в это кресло и ждет чего-то. Внезапно со всех сторон к нему протягиваются блестящие суставчатые манипуляторы и смыкаются вокруг головы, образуя нечто вроде тесного шлема…

…Он приходит в себя, и воспоминания обжигают его сильнее прежнего. В смятении перебирает он события последнего времени и вдруг понимает, что дело не в самих событиях, а в том, что он думает о них на чужом языке Устройство ничего не изъяло из его памяти, наоборот – в него ввели информацию, предназначавшуюся кому-то другому.

Он выбирается из кресла и подходит к стене. В полном сознании, отдавая отчет в своих действиях, он поднимает с пола оставленный неизвестно кем остроконечный брусок металла и взламывает шторку ниши, на которую раньше не решился бы и взглянуть

Из ниши он извлекает четыре странных предмета – четыре набора тонких прямоугольных пластин – и некоторое время изучает их, разбирая чужие условные знаки. «Прахов Григорий…» На той планете (он уже знает о ее существовании!) это называется именем. Даже если человек сменит работу или станет калекой, его все равно будут называть Прахов Григорий…

– Ну-ка, дай сюда паспорт!

Гриша сунул руку в нагрудный карман рубашки и протянул мне красную книжицу. Я долго всматривался в фотографию. Гришкино лицо. Никакой разницы. Разве что чуть моложе.

– Чьи документы? – спросил я. – Как они вообще туда попали?

– Все просто, – сказал он. – Это документы одного из… наблюдателей, работавших здесь, у вас…

Из-под меня чуть скамеечка не вывернулась.

– Но они уже все отозваны, – поспешил добавить он. – То есть нет их сейчас на Земле?

– Ни одного. Я же говорю: все отозваны…

Я перевел дыхание и малость успокоился.

– А почему отозваны?

– Из этических соображений, – сказал Гриша.

– Чего-о?

– Из этических соображений, – повторил он. – Было решено, что тайно изучать – недостойно. И наблюдателей отозвали.

Я ошалело поглядел на Гришу, потом на фотографию

– Постой! А у него паспорт откуда взялся?

– Это его паспорт. Выдали, когда исполнилось шестнадцать лет…

– Ах, черт!.. – Я вспомнил давний разговор Гриши с матерью. – Так их, выходит, что? В самом деле сюда детьми забрасывали? И подменяли потом?

– В самом деле…

И ведь по-умному все рассчитали, собаки! Знали, видно, что для нас они – на одно лицо. Вернется такой пацан откуда-нибудь с каникул – да кто что заподозрит! Ну характер изменился, ну и что? Переходный возраст – бывает… Из этических соображений… Долго они что-то соображали.

– На, держи. – Я приподнялся и отдал паспорт Грише. – И что там с тобой дальше было?

– Дальше… Дальше я воспользовался «приемником».

…Оказавшись внутри цилиндра, он закрывает люк, отсекая разом и Дом Стражи, и рыжеволосую преступницу с выжженной памятью, и всю свою прежнюю жизнь.

На пульте – всего одна клавиша. Утопленная, она вспыхивает и начинает наливаться сиреневым. Он ждет, пока свечение станет ровным и ярким, затем нажимает ее повторно. Клавиша гаснет. И хотя больше ничего не происходит, он все же каким-то образом понимает, что теперь за стенками цилиндра – иной мир.

Справа от пульта он находит механизм ликвидации и приводит его в действие. Время пошло – нужно спешить. Скоро то, чем «приемник» прикинулся на этой планете, исчезнет в неяркой беззвучной вспышке.

Он открывает люк, и лица касается несильный холодный ветер. Чужая ночь. Чужие мелкие звезды. Их очень мало. Он делает несколько шагов, удивляясь тому, как неровна поверхность, по которой идет. Наклоняется и ощупывает грубое бугристое покрытие, присыпанное тонким пачкающим порошком. Пыль. Это называется пыль. Прах…

Теперь первым делом – достать местную одежду. Любую. А ту, которая на нем, – уничтожить, чтобы и следа от нее не осталось.

А погоня… Погоня будет. В этом он почему-то уверен.