Текст книги "Господин следователь"
Автор книги: Евгений Шалашов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Я тут комнату хочу снять, – заявил мужик, даже не поздоровавшись.
Я оторвался от письменного стола и пристально посмотрел на мужика. Тот, не смущаясь, снова сказал:
– Так я комнату снять хочу.
– Милейший, а тебя стучать не учили? А кто здороваться будет?
Мужик поспешно снял шапку, перекрестился на образ Николая Угодника, потом сказал:
– Здрасьте вам, господин хороший. Я Платон Аникеев, из Абаканова. Староста я тамошний, маслобойка у меня своя. Хочу, понимаете ли, чтобы мои детки в люди вышли, образование получили.
– Желание похвальное, – согласился я. – Только я не пойму – я-то тут при чем?
– Так вот я и говорю – я своим мальчонкам хочу тут комнату снять.
– Наталья Никифоровна, я что-то не понял, – уставился я на хозяйку. – Мы разве с вами не договорились?
Хозяйка махнула рукой и с досадой сказала:
– Я Платону уже битый час талдычу – не сдаю я нынче комнаты. Если бы сдавала, то в правлении училища мой адрес был бы, а я нынче свой адрес не оставляла. Стало быть – не должны никого ко мне отправлять.
– Ну был я в правлении, адреса дали, а что такого? – вытаращился мужик. – Я в прошлом годе у хозяйки эту квартеру снимал для своих мальцов, чего бы и в этом не снять? Слышал, что у Натали Никифоровны один только барин и квартирует, а места у нее много.
– Комнаты я у нее уже снял, деньги уплатил, – сообщил я, хотя и не понимал, чего я оправдываюсь.
– Так деньги ваши я вам до последней копейки верну, – обрадовался мужик. Вытащив из-за пазухи какую-то бумажку, радостно потряс ею в воздухе. – Вот, два рубля прямо щас за нынешний месяц отдам, а все остальное в конце года.
Присутствие упрямого мужика из Абаканова начало раздражать. Но все-таки еще не до такой степени, чтобы выкидывать его силой или начать орать. К тому же – это трудящийся, крестьянин.
– Комната эта дороже стоит, – усмехнулся я. Я заплатил за обе комнаты пятнадцать, но даже если бы дядька компенсировал мне все затраты, уступать комнату не собирался.
– Так а чего дороже-то? – дернул плечом Платон. Подумав, предложил: – А мы можем так сделать – за недостающие деньги мальчишки у тебя в услужении будут. За папиросами сбегают, водки купят, сапоги вычистят.
– Если бы я хотел себе мальчонку на побегушках нанять, я бы нанял. Говорю – я эти комнаты снял, а посторонние мне здесь не нужны. Ступай по другим адресам, сдадут тебе комнату.
– Не, барин, так нельзя, – снова набычился мужик. – К чему тебе сразу две комнаты? Они тут поспят, а ты там.
Изнутри начал подступать гнев. Ну до чего же упертый человек! Сдерживая выход злости, спросил:
– А ты знаешь, кем я служу?
– Господин Чернавский служит судебным следователем, – вмешалась хозяйка.
– И что такого?
– А то, что мне эта комната нужна, чтобы покойников тут держать, – сообщил я. – Иной раз, если в покойницкой места нет, приходится сюда класть. Вон прямо на том столе.
– Покойников? – оторопел мужик.
Я-то надеялся, что он сейчас испугается и выйдет, но Платон только почесал затылок и сказал:
– Ну покойники никому ничего худого не сделали. Поспят мальчишки рядом, ничего страшного, не укусит мертвец. И стол круглый, для покойников неудобно, ноги свалятся. Я могу козлы привести и столешницу.
Ничем-то его не прошибить. Придется выкидывать.
– Платон, тебе господин коллежский секретарь уже все сказал, – потянула мужика за рукав хозяйка. – Давай, а иначе придется городового звать.
– А чё вдруг городового-то? – уперся мужик. – Я ничего худого не делаю, я просто комнату мальчонкам хочу снять. Я вон козлы со столешницей для мертвецов готов из Абаканова привезти.
Нет, хватит! Я встал из-за стола, но тут в сенях раздался топот сапог и в комнату влетел городовой Смирнов.
– О, как же ты кстати, – обрадовался я. – У вас в холодной места свободные есть? А если нет, то пусть потеснятся…
– А чё в холодную-то? – опять набычился Платон из Абаканова.
Но со Смирновым шутки плохи. Не раздумывая, развернул мужика и толкнул к двери:
– Давай-ка уматывай, пока цел. А то и впрямь в холодную отведу, а потом еще и горячих выпишу. – Повернувшись ко мне, Смирнов сказал: – Прощения прошу, ваше благородие, но велено вас звать. Покойник у нас.
Глава одиннадцатая
Труп из колодца
Мне собираться – только мундир напялить, да в сапоги запрыгнуть. А еще – ухватить шинель и фуражку. Впопыхах едва не забыл прихватить свой главный рабочий инструмент – папку, в которой лежат листы писчей бумаги, походную чернильницу с плотно закручивающейся крышкой и две канцелярские ручки. Это хозяйство я купил сразу, как закончил с делом Шадрунова и более-менее обучился чистописанию. Осознал, что писать вначале карандашом, а потом все переписывать начисто, – очень муторно. Магазин «Шулятиковъ и сынъ» как раз специализируется на канцтоварах, и дела идут успешно. Еще бы – среди покупателей не только чиновники, но и около тысячи учащихся.
Мы с городовым примчались на место происшествия так быстро, как только смогли. То есть – насколько нам позволяли скорость лошади и улицы города. Прокатился, а заодно и новое слово узнал от городового – колдоебины.
Кроме нового слова, обогатившего мой лексикон, Смирнов сообщил, что покойника в колодце обнаружили люди, что пошли за водой. Точнее – Варвара Селезнева. Сказала мужу, а тот побежал в полицию. Чей труп, он не знает, потому что господин пристав, которого вытащили из дома, велел быстро запрягать и ехать к его благородию следователю.
Полицейская пролетка остановилась у небольшого дома на окраине города. Тут уже стояла коляска станового пристава и еще чья-то, мной не опознанная. Я опасался, как бы сюда не набежала толпа зевак, но здесь глазели только двое мальчишек и переминался с ноги на ногу городовой Егорушкин. Завидев меня, он просветлел лицом:
– Вы, ваше благородие, мимо дома пройдите, а потом за него заверните. Колодец на задах.
– Спасибо, Фрол, – кивнул я городовому, чем ввел парня в состояние ступора. Он теперь станет думать, откуда его благородие его имя знает.
Обошел дом, увидел колодец, у которого стояли двое городовых, кутавшихся в шинели и глухо матерившихся. Одного я знал – Епифанов, второй – незнаком. Нет, лицо-то помню, но по фамилии не знаю. Похоже, этим бедолагам и пришлось лезть в колодец, чтобы вытащить тело. Тут и мой приятель пристав, а еще толстый дядька, что стоит около мокрого трупа. Неужели доктор? Откуда удалось отыскать эскулапа, да еще в неприсутственный день?
Поручкавшись с Антоном Елистратовичем, подошел к телу. Вежливо приподнял фуражку, обозначая приветствие незнакомому доктору.
– Господин следователь, знакомьтесь. Это господин Федышинский Михаил Терентьевич, статский советник в отставке, частнопрактикующий доктор, – представил мне пристав доктора.
Ишь, цельный статский советник. По нашим провинциям чин серьезный.
– Судебный следователь Чернавский, – представился я доктору.
Тот, продолжая что-то высматривать на теле, только кивнул. Потом присел на корточки и начал осматривать труп, а заодно и ощупывать. А я терпеливо стоял рядышком, смотрел на тело и мысленно делал будущую запись в судебно-медицинском акте. Итак, покойный – старик, выглядевший лет на восемьдесят, а то и все девяносто, значит, лет ему семьдесят – семьдесят пять. В одном лишь нательном белье. Белье грязное, но не от того, что побывало в колодце и к нему прилипла какая-нибудь грязь, а засаленное и окровавленное. Но что-то еще рассмотреть не удалось, потому что труп прикрыл собой доктор.
– Опять у нас с вами покойник, да еще снова мокрый, – невесело усмехнулся пристав, а потом поинтересовался: – Как вам первое впечатление?
– А что тут сказать? – пожал я плечами. – Старик, скорее всего, одинокий, а если и есть жена, то такая же немощная. Убили его либо ночью, либо под утро. Но точнее нам господин доктор скажет.
– Точнее не скажу, – поднял голову доктор, услышавший наш разговор. – Труп лежал в колодце, а в колодце он мог и два дня пролежать, а мог и неделю. Я его в покойницкой еще подробнее осмотрю, но пока могу только предположить, что смерть наступила в результате колотого ранения в область сердца. Но тоже – надо зондировать, окончательно убедиться. Поверхностный осмотр показал, что переломов нет. И шея, – Федышинский ухватил мертвого старика за голову и за шею, потряс, – не переломана.
Я покивал. Ну я же кино-то смотрю, верно? Привык, когда патологоанатом говорит время смерти с точностью до получаса. Как там высчитывают-то? Берут за основу среднюю температуру тела, а потом вычисляют, с какой скоростью тело остывает. Но даже в наше время специалисты могут ошибаться – уж слишком много факторов влияет. А у меня иные расчеты. Если бы убили вчера, то соседи наткнулись бы на тело раньше. И днем в нательном белье редко расхаживают. Хотя и такое бывает. А то, что жил один… Так если бы был за стариком присмотр, то белье менял бы чаще.
Но пока это лишь мои умственные заключения, а их следует подкреплять фактами.
– Антон Евлампиевич, распорядитесь, чтобы соседей, которые тело нашли, ваши люди где-нибудь попридержали. И опознание провести бы, – попросил я. – Еще понятые нужны, дом старика осматривать станем.
– Соседи уже опознали. Семейная пара вон в том доме живет – Андрей и Варвара Селезневы. Деток у них двое. Сосед, говорят, ихний – Антип Двойнишников. Отчества не знают, звали его кто дядя Антип, а кто и дед Антип. Вот в этом доме и жил. А колодец один на два дома, вот соседи сюда и ходят. Но старик разрешал воду только на питье брать и на баню. Чтобы летом на поливку – ни-ни. Варвара Селезнева после заутрени на колодец пошла, глянула – оттуда ноги торчат. К мужу кинулась, тот до участка добежал.
Антон Евлампиевич с досадой махнул рукой и пошел давать указания подчиненным. Понимаю, что и у него имелись какие-то планы на сегодняшний день, но все полетело коту под хвост. Эх, надо было приставу сказать, чтобы тот еще о каком-нибудь дополнительном освещении озаботился. День, но на дворе пасмурно, а если в доме старика нет свечей, что-то разглядеть будет трудно.
Пока ждал понятых, пристроился и принялся составлять судебно-медицинский акт. Указал, что тело находилось в колодце, но на момент составления документа его уже оттуда достали. Описал старика – примерный возраст и рост. Сколько он? Метр шестьдесят или около того. Тьфу ты! Ладно, что спохватился. Иначе бы так и написал. А в аршинах-то это сколько? Аршин – это семьдесят сантиметров. Не ровно, там еще сколько-то сантиметров, все равно не упомню. А метр шестьдесят? Напишу – два с четвертью аршина, сойдет. А вес вообще нужно указывать? Вроде бы нет. Все равно не определю, сколько он весит в пудах.
Так, описал, что волосы черные, с проседью, с залысиной на макушке. Теперь об одежде. Нижнее белье – старое и грязное, залито кровью. Или лучше писать – красно-багрового цвета? Напротив сердца нательная рубаха порвана, словно проткнута колющим предметом. Как правильно написать? Дыра? Разрез?
– Господин доктор, а каких размеров рана? Хотя бы приблизительно? – спросил я у врача.
– А мы не приблизительно, мы сейчас точно померяем, – отозвался Федышинский.
Я уж думал, что доктор сейчас вытащит откуда-нибудь линейку (мне, кстати, нужно ею обзавестись и сунуть в папочку), но наш эскулап развел пальцы и приложил их к телу убитого:
– У меня точнехонько! Размер самой раны, если в длину – вершок.
Прелестно! Коли доктор так сказал, мы так и запишем. Вершок. Сколько в сантиметрах-то? «Этот, хоть и сам с вершок, спорит с грозной птицей» Да, сантиметра четыре с чем-то.
Японский городовой! Да что это меня клинит? Зачем записал в акт – «четыре сантиметра с половиной»? Чует мое сердце, придется акт переписывать. И зачем было чернильницу брать? Ладно, будем считать, что провожу тренировку в походных условиях.
Нет, я помню, что до 1918 года существовали другие меры длины и веса, но где упомнить, сколько и что? А как я делал описание тела Тимки Савельева? Так я вообще не стал писать ни о его росте, ни о чем-то другом. Размеры синяков на шее доктор указал, так и ладно. Когда же появится судебная фотография-то у нас? Вызвал бы фотографа, сделали бы снимки. В Череповце имеется аж два салона, где горожане могут сделать себе на память фотографические снимки. Вот нам бы фотографа. Но пока этого нет ни в Новгороде, ни даже в Петербурге[7]7
Первая судебная фотолаборатория появится в 1891 году при Санкт-Петербургском окружном суде.
[Закрыть].
Может, проявить инициативу и предложить использовать городского фотографа в интересах юстиции? Нет, смысла я не вижу, и начальство не поддержит. Не так и много у нас происшествий и преступлений.
Ох, грехи наши тяжкие. Еще ладно, что меня закинуло в девятнадцатый век, а не куда-нибудь в Древнюю Русь. Там бы вообще спятил.
А вот и понятые. Городовой привел двоих мужиков. Один вполне нормальный – чуть-чуть выпивший, а второй уже изрядно «датенький». Так праздник сегодня. Еще хорошо, что такие остались, остальные гораздо хуже. Строго кашлянул, предупредил:
– Господа, мы сейчас с вами станем учинять обыск в доме покойного. Стоять на месте, смотреть. Если понадобится, я скажу: «Обратите внимание!» Все поняли? Ваша задача следить, чтобы я не подкинул в дом какие-нибудь улики или наоборот – чего-нибудь не стащил втихаря. Трогать ничего нельзя, усвоили?
– Усвоили? – продублировал мое последнее слово пристав, выразительно посмотрев на мужиков.
– Усвоили, Антон Евлампиевич, – отозвался тот, что был потрезвее.
Теперь можно отпустить доктора и отправить тело в морг. Хотя пусть доктор пока здесь побудет. Кто знает, не отыщется ли в доме еще один труп?
От колодца к входной двери ведет тоненькая цепочка – капельки крови.
Как чувствовал, что понадобится освещение. Темнотень! Хотя есть пара окон, но свет через мутное стекло почти не пробивается.
У запасливого пристава в бричке отыскалась пара свечей. Уже хорошо.
Изнутри дом напоминал все остальные. И дом Ленкиной бабушки, оставшийся в двадцать первом веке, и иные деревенские дома, где приходилось бывать, и даже тот, где я нынче квартировал. Сени, а войдешь в саму избу – натыкаешься на русскую печь посередине. Слева комната, расположенная буквой Г, справа, где устье печки, – там кухня, а чуть подальше – еще одна комната размером с чулан.
От свечей света не так и много, не электрическая лампочка, но лучше, чем ничего. Набор мебели самый простой. Стол, вдоль стены пара сундуков, кровать. О, тут еще и комод стоит. Зажиточный дядька. В крестьянских избах вдоль стен идет лавка, но здесь изба городская – лавки не нужны.
А теперь станем рассматривать внимательно. И что мы видим? В красном углу образа, как и положено. Слева обеденный стол, на котором грязная посуда, включая два граненых стакана и пустую бутылку. Как ее – полуштоф, если не ошибаюсь? Чуть больше нашей поллитры[8]8
Примерно 600 г.
[Закрыть]. Две старые тарелки, половина соленого огурца, кусок хлеба.
Ну и где же мой эксперт-криминалист, который станет изымать следы пальцев рук, а потом упакует стаканы и бутылку в специальный контейнер или хотя бы в пакетик? Угу, до экспертов еще дожить надо. Я даже не уверен – появилась ли дактилоскопия в России.
Поэтому изымать посуду и пустую бутылку я не стану, смысла в этом нет, но подробненько занесу это в протокол осмотра помещения.
А хлама-то тут сколько! Какие-то старые тряпки, обрывки газет, солома. Солома-то откуда взялась?
Что там дальше? Около стола – стул и табурет. Стул опрокинут и рядом с ним большое пятно, кажущееся черным. Видимо, кровь стекла вниз, через трещины в половице. Ну запишу в акте – багровое пятно. Про то, что это кровь, мне указывать не положено, я не эксперт, но судья и так догадается, что это кровь. Еще кровавый след тянется от пятна к двери. Понятно, что на одежде убийцы кровь должна остаться.
– Там вот у дядьки Антипа шандал бронзовый стоял на три свечки. А сейчас не стоит, – подал голос один из понятых.
Пристав уже собирался рыкнуть на мужика, но я благожелательно спросил:
– Откуда знаешь?
– Так это сосед покойного, Андрюха Селезнев, – пояснил пристав.
А я спросил:
– Андрей, ты часто у соседа бывал?
– Не часто, но доводилось, – ответил мужик. – Варька – супруга моя, почаще была. Забегала, чтобы помочь чем, иной раз уборку старику делала. Без нее он бы тут грязью зарос. В лавку пару раз бегала, когда дядька Антип заболевал. Он, хоть и чужой, но все равно жалко, живой человек. И ребятишки наши для него бегали. Он порой четушку просил купить и пряников, а как они приносили, так половину пряников им и отдавал. Они очень любили в лавку бегать. Дядька Антип все ворчал – дескать, помнит те времена, когда ведро водки семьдесят пять копеек стоило, а четушка-то только полторы.
Датенький понятой, услышав про цены, тихонечко вякнул:
– Если бы сейчас ведро семьдесят пять копеек стоило, я бы из кабака не вылезал.
– Цыц, – рявкнул на него пристав. – Ты, Федор, и так все деньги на кабак спускаешь. А коли бы ведро за семьдесят копеек – ты бы уже от водки сгорел.
Я строго посмотрел на полицейского чина и тот сконфуженно притих.
– Молодцы, что старика в беде не бросили, – похвалил я соседа. – Если еще чего-то не хватает – говори.
– Так лучше Варьку спросить. Она у меня баба дотошная, лучше меня знает.
– Спросим и Варьку, – согласился я. – Но одна память хорошо, а две лучше. Ты на что-то внимания не обратил – супруга твоя заметила. И наоборот. Верно?
Андрей кивнул, а потом опять подал голос:
– Вот тут вот, у дверей, сапоги дядькины стояли. Хорошие сапоги, пусть и не новые. Такие сапоги нынче шесть рублей стоят, не меньше.
– Шесть рублей? – удивился пристав. – Они что, из золота, что ли? Вон мои стоят три рубля.
– Так, ваше благородие, ваши-то сапоги яловые, а у Антипа хромовые были. И не просто хром – а из хромового опойка. И каблук наборный. Дядька говорил, что он за них семь лет назад десять рублев платил. Но он их почти и не носил, яловые таскал. Яловые-то вон они – как стояли, так и стоят. А за хромачами своими он ухаживал – кремом немецким натирал. У двери сапоги стояли, верно, чтобы похвастаться. Только к нему никто не ходил, кроме нас, перед кем хвастаться-то?
Хромовые сапоги или яловые? Так кой хрен разница? По мне так – кожаные и кожаные. А тут – богатство, блин.
Но на отдельном листе список пропавших вещей составлю. Шандал – тут все понятно. И сапоги? А как правильно-то? Хромовые из опойка или опоека?
– Ты еще смотри, вспоминай, а я дальше осмотр проводить стану, – сказал я, переставляя свечу на более удобное место.
Ха! Будь это в фильме – следователи-опера уже плясали бы. Недалеко валяется нож – работа грубая, словно из обломка косы делали, рукоять деревянная. Орудие убийства. Вот их преступники моего времени старались либо унести, либо спрятать.
Осторожно подняв нож, показал народу:
– Видали у хозяина такой?
– О, так это мой нож, – заявил Селезнев.
– Твой?! – сказали мы с приставом в один голос.
Андрей, поняв, что сморозил что-то не то, торопливо заговорил:
– Я хотел сказать, что нож-то этот я по просьбе дядьки Антипа делал. Ему как раз такой нужен был – лучинку настрогать, щепок нарезать да мало ли что. У него в хозяйстве только маленький нож был, для хлеба. Он-то в последнее время глазами маялся, да и руки уже плохо слушались. Вот, говорит, Андрюшка, я тебе кусок от горбуши дам, а ты мне нож сделай. Я говорю: чего б не сделать, только у меня ничего нет – ни напильников никаких, ни пилок, а он мне: я тебе дам, а за работу десять копеек еще накину. Сделал я ему нож, старался, а он мне вместо десяти только пять копеек дал. Сказал, мол, в руки бы тебе насрать за такую работу.
Работа и на самом деле грубая. Но мне бы и так не сделать.
– А он что, знаток металла? – поинтересовался я. – Говоришь – напильник у него есть, пилки.
– Так у него когда-то своя мастерская была. Потом не то разорился, не то продал.
– Вспомнил я этого старика, – сказал вдруг Антон Евлампиевич. – Была у него своя мастерская на старой пристани. Он там и замки ремонтировал, и ключи делал. И всякие такие железно-скобяные работы, что на лодках нужны. Я, как в стражу устроился – лет пятнадцать назад это было, – палаш свой уронил, так у меня эфес покорежился. Дрянь, а не металл. Так я к Двойнишникову ходил, он все в лучшем виде сделал.
– Мастерской владел? – призадумался я. Может, это какой-то след? Старые счеты? Неоплаченные долги?
– Так мастерская-то закрылась давным-давно. Раньше на ту пристань лодки причаливали, барки, у Двойнишникова всегда заказчики были. А потом новую пристань сделали, на две версты вдоль берега дальше. Там уже другие слесаря, помоложе.
Ну вот, лопнула ниточка. И гипотеза оборвалась.
Ладно, померяем сам клинок. Ну, спасибо доктору, мой измерительный инструмент с собой, пишем, что длина – пядь. Вру, чуть поменьше. Но до сердца такое достанет, точно. Ширина – вершок, что соответствует ране на теле. Но про соответствие я писать не имею права, потому что это уже выводы. Описываю, что лезвие в бурых пятнах, липкое. Орудие убийства я с места преступления изымаю – это уже вещдок. Заворачивать придется в один из моих же листов бумаги. Нет бы газетку с собой взять!
Бр-р… Теперь еще руки придется мыть.
– Андрей, а на стене не часы ли висели? – спросил я, показывая на выцветшее пятно, выделявшееся на старых обоях канареечного цвета.
– Точно, часы, – хлопнул себя по лбу Селезнев. – Ходики висели, немецкие. Дядька Антип говорил, что он за них когда-то двадцать рублев отдал! Ох…ть! Какой дурак такие деньги за часы плотит?
