Текст книги "Секретная командировка (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Наверное, мне бы лучше оставаться здесь, вместе с Васькой. Но есть хотелось, да и сменить обстановку – я тоже не железный. Сегодня у отставной актрисы гостей вообще не было. Разумеется, мог появиться человек из столицы, приехавший на ночном поезде, но все на свете не предугадаешь. И я отправился к тетке, пообещавшей, что на обед будут щи. Щи – пусть и пустые, без мяса, я уважал, а тетушка их готовила так божественно, что на ее фоне поблекнут все рестораторы Москвы вместе взятые!

– Ну, ты это, неси службу, – напутствовал я товарища, заодно потрепав Ваську по плечу. Поправил парню сбившийся пиджак.

– Иди, говорю Вовка и не ссы, – огрызнулся Василий. – Капку свою оглаживай, а не меня.

Похоже, в отряде уже считали, что мы с Капитолиной и на самом-то деле жених и невеста. Ну да ладно.

Я возвращался часика через полтора, сытый и довольный. Подходя ближе, отчего-то не увидел своего напарника. Успокаивая себя тем, что он обходит территорию, увидел вдруг Ваську, лежащего в кустах. Поначалу подумал о самом плохом, но подойдя ближе, услышал храп. «Спит, сволочь пьяная!» – разозлился я, решив, что имею полное право пнуть паразита.

Васька блаженно дрых, пуская слюну а рядом с ним валялась пустая бутылка. Так, а где же он самогонку-то нашел? Я же лично проверил – ничего не было!

Для начала, я взял в руки пустую бутылку. Забавно, что по привычке брал ее осторожно, чтобы не оставлять свои отпечатки пальцев, и не замазать чужие – словно бы здесь кто-то заморачивался дактилоскопической экспертизой. Из горлышко пахнуло скверным самогоном, выгнанным из перемороженной картошки. «Хлебный» пах приятнее, напоминая по запаху виски.

Самогон в восемнадцатом пили все – и грузчики, и бывшая аристократия. «Сухой закон», введенный накануне Мировой войны, никто не отменял, а водку достать было сложно. Я только собрался изучить бутылку, как мне послышался женский крик. Или мне показалось?

Оставив Ваську лежать, обошел забор, отвел в сторону доски и пролез в дыру. Крадучись, едва не ползком, обошел глухую стену и подошел к окну. Прислушался. Из дома доносились звуки грубых мужских голосов, и женский, всхлипывающий. Капка!

Глава 10. Провинциальные контрреволюционеры

Ваську Пеплова (ишь, почти как у Горького!) расстреляли на следующий день по приговору революционного трибунала. А как иначе? Про пьянство и речи не было, а что заснул на посту, подвел боевых товарищей, утратил оружие – факты, как говорится, налицо. Васькин «веблей-скотт», надо сказать, отыскался, когда мы проводили обыск в доме гражданки Беккер, но что это меняет?

Подошел к Ваське незнакомый гражданин, предложил «поправить» голову, а чекист отказываться не стал. Ну, а дальше все так, как оно было – вылакал бутылку в одну харю, да на «вчерашние дрожжи», вот и сморило. А как револьвер вытащили, не помню.

Сам Васька, когда его привели и поставили к стенке, только вздохнул и попросил передать, что он все понимает и просит прощения у Капы с Вовкой.

Расстреливали незадачливого чекиста ребята из Кириллова. Они как раз привели в Череповец обоз с зерном – не меньше сорока подвод и с понимание отнеслись к проблемам коллег. Ну, в следующий раз черепане их выручат. Уж слишком погано, если пришлось бы расстреливать своего, с кем несколько месяцев жил бок о бок, ел кашу из одного котелка, пил водку из одной кружки.

Но я этого ничего пока не знал и на расстрел Васьки не ходил. У меня было свое дело – допросить одного из задержанных. Со вторым удастся поговорить дня через два, когда очнется. Впрочем, доктор в этом не уверен. Ну, а третий уже никому ничего не скажет. Кажется, я говорил, что умею сохранять выдержку и спокойствие при любых обстоятельствах? Если и говорил, то не врал, а ошибался. Если буду говорить о том впредь – не верьте.

Когда я высадил дверь (вернее, их даже две – одна с улицы, вторая в сенях), ворвался в дом и увидел, что там творится, то озверел.

Минут через пять на шум уже собирались соседи, а через десять около дома собрались верховые – Сашка Павлов, а с ним еще несколько человек. Через двадцать здесь уже появился и сам начальник губчека. Лучше бы он не приходил, но чего уж теперь?

Быстренько пробежались по домам, сообразили пару подвод. Капку и одного из задержанных отправили в больницу, еще одного в морг, а того, кто очухался, вместе с Амалией Карловной, к нам. Ну, пока в подвал, а там видно будет.

У группы Павлова на сегодня дел было много. Часть ребят обыскивали дом бывшей (она ж не офицер) актрисы, а другие разбежались по городу, отыскивая всех, кто значился в нашем списке подозреваемых. Из восьми удалось взять живьем пятерых. Еще один ранен, двое убиты при задержании. Увы, из наших погибло четверо, а трое ранены. Но могло быть гораздо хуже. Все-таки бывшие офицеры не чета оперативникам из рабочей молодежи.

Задним числом можно сказать – ну, аресты надо производить грамотнее, учитывать множество факторов. Я даже спорить не стану. Будь такая возможность, и Есин, да и я, планировали бы каждый арест, изучали бы место и даже составили бы психологический портрет «клиента» – способен или нет на вооруженное сопротивление.

Перед началом допроса я слегка подготовился. Разработал примерную линию поведения, взял кое-какие бумаги.

Парень из конвойной команды привел ко мне задержанного.

– Присаживайтесь.

Крупный, а где-то даже и рыхлый мужчина, с головой перебинтованной не слишком-то чистым холстом (от простыни оторвали!), уселся на табурет и болезненно морщась принялся ерзать, устраиваясь поудобнее. Похоже, у него еще и копчик болел. М-да, нехорошо это. Некрасиво. Поэтому, я начал с извинений:

– Прежде всего, хотел бы принести вам свои извинения, – начал я. – Вы можете подать на меня жалобу.

Задержанный снова поморщился, потрогал побуревшую повязку.

– Тошнота, рвота, головокружение имеются? – с легкой ноткой заботы поинтересовался я.

– А ты доктор? – скривился задержанный.

– Конечно нет, но симптомы сотрясения мозга общеизвестны, – пожал я плечами. – Кажется, череп у вас не пробит, но может быть трещина.

– А какая мне разница, есть в моей голове трещина, нет ли, если меня так и так к стенке поставят? – усмехнулся наш арестант.

Я посмотрел на своего подследственного. Кого-то он мне напоминает? Крупный, довольно-таки красивый. Стоп! Он же напоминает мне актера, который играл в фильме «Два капитана» директора школы, в которой учился Санька Григорьев! И он же, насколько я помню, играл в «Хождениях по мукам» (старом!) Вадима Петровича Рощина. Николай Гринько? Нет, Гринько – это папа Карло. Ну, потом вспомню.

– Вы мне так и не сказали – станете предъявлять ко мне претензии? Скажу честно – это я вас приложил. И еще скажу: если будете настаивать, что вы с товарищами чисто случайно оказались в доме гражданки Беккер – не получится. Три револьвера, а если добавить тот, что вы у нашего товарища взяли – уже четыре.

Контрик, похожий на Рощина (виноват, на того актера, но это не Михаил Ножкин!) смерил меня презрительным взглядом и процедил сквозь зубы:

– Ты, я вижу, из бывших «вольноперов»? Прапор? Или цельный поручик?

О как! Как же меня быстро раскусили!

– А с чего это вы взяли?

– Выправка у тебя не та. Видно, что послужил, драться можешь, но это не то же самое, что тянуть службу хотя бы лет семь, если с юнкерским училищем считать. Да и в чека кадровые офицеры не идут.

Я не стал спорить, идут или не идут кадровые офицеры служить в ЧК, сейчас это уже не столь важно, а с легким недоумением спросил:

– А почему вы меня все время чекистом называете?

– А кто же тогда, если не чекист? Можешь не волноваться – ставьте к стенке, я ничего не скажу. И еще – можете меня бить или что там у вас?

Я покачал головой, вытащил из папки чистый лист бумаги, пододвинул к себе чернильницу.

– Эх, ну что же вы так сразу. Бить. Пытать. Ужас, что говорите. И с чека опять-таки… Что ж, позвольте представиться – Аксенов Владимир Иванович, инспектор уголовного розыска. Теперь мне бы хотелось знать ваше имя и отчество.

– Подожди… подождите. Какого розыска?

– Уголовного розыска, – терпеливо повторил я, делая вид, что мне не очень понятно изумление подследственного. – А что вас не устраивает?

Мужчина, похожий на актера Гриценко (вспомнил!) с сомнением покачал головой. Верно, пытался сообразить – а что же такое уголовный розыск? Я точно знал, что уголовный розыск в РСФСР будет создан лишь пятого октября, но ведь подследственный-то об этом не знает. В наше бурное время появление или исчезновение той, или иной структуры, мало кого удивляет.

– Уголовный розыск – это сыскная полиция, так? – догадался подследственный.

– Ну да, – кивнул я и, желая придать значимость своей должности, напыщенно произнес: – Только в отличие от сыскной полиции уголовный розыск стоит на защите имущества и жизни всего трудового класса, а не верхушки.

– Значит, ты … вы, – поправился он, – сотрудник сыскной полиции, а не чека?

– Вы бы, уважаемый гражданин, мне представились для начала, – сказал я и вздохнул. – Очень тяжело разговаривать с человеком, не зная его имени. Или вам его стыдно произнести?

– Извольте. Беловесов Василий Петрович, одна тысяча восемьсот восемьдесят второго года рождения, православного вероисповедания, подполковник. А, еще потомственный дворянин. Награжден орденом святого Владимира с мечами. Проживаю… Проживал в городе Петрограде, улица Шпалерная дом семь, в съемной квартире.

Я старательно записывал все данные и, даже умудрился поставить всего одну кляксу.

– Достаточно? – поинтересовался подполковник Беловесов. – Или чтобы поставить к стенке вам нужны еще какие-то данные?

– Ох, да что же вы, гражданин Беловесов, все к стенке, да к стенке, – сказал я с досадой, откладывая ручку. – Лично я, сам бы вас пристрелил за вашу подлость, а что решит трибунал, я не знаю. По законам Российской империи изнасилование каралось каторжными работами, а в республике еще и закона-то нет.

– Слушай, Аксенов, или как там тебя? – вскипел подполковник. – Ты что такое мелешь?

– Молчать! – рявкнул я в ответ так, что чернильная ручка скатилась со стола, а в дверях кабинета показалось испуганное лицо паренька из конвойной команды. – Вы, гражданин подполковник, мне сейчас будете лапшу вешать, что вы с вашими подельниками этой девушке стихи вслух читали?

Вскочив со своего места, я подбежал к подполковнику, ухватил его за плечи, встряхнул и, приблизив свое лицо к его лицу, прошипел:

– Вы думаете, гражданин потомственный дворянин, что сможете уйти от ответственности за содеянное, раз нет уголовной статьи в эрэсэфэсээре? Нет, дорогой мой гражданин Беловесов, пусть к стенке вас не поставят, но вот в тюрьму я вас засажу лет на восемь, а то и на десять. А еще за нанесение телесных повреждений.

Кажется, подполковник был окончательно ошарашен. Он ждал каких-то иных вопросов, а здесь такое. Мне же надо было доигрывать до конца.

– Простите, гражданин подполковник, нервы, – убрал я руки с плеч подполковника и сел на свое место. – Ежели что – можете на меня пожаловаться.

Беловесов покраснел, покрылся испариной.

– Водички не хотите? – невинно поинтересовался я.

Подполковник пил жадно, а зубы стучали о край стакана. Поставив стакан на стол, посмотрел на меня затравленным взглядом.

– Боже мой! Какое нелепое обвинение! – выдавил он. – Вы обвиняете меня в изнасиловании?

Посмотрев на гражданина подполковника как можно презрительнее, я спросил:

– А в чем я вас должен обвинять? В скупке или продаже краденого? Увы, доказательств этого нет.

– Краденого?

Похоже, подполковник сейчас либо бросится на меня, либо его хватит удар. Посему, я как можно спокойнее сказал:

– Вообще-то моя группа работала по знаменитой скупщице краденого. Вам же знакома Амалия Карловна фон Беккер, бывшая актриса императорского театра?

Заглянув в папочку, вытащил из нее паспорт старухи, пошелестел страничками.

– Вот, ваша знакомая на самом-то деле Пелагея Ивановна Самойленко, шестьдесят первого года рождения, мещанка города Устюжна. У нас она подозревается в скупке краденого. Соответственно, за ней уже месяц ведется наблюдение. У череповецкого уголовного розыска было предположение, что она перепродает краденое имущество в Петроград. Собственно для этого в ее окружение и был внедрен оперативный агент, которого вы со своими подельниками избили и изнасиловали. Ладно-ладно, – поднял я вверх обе ладони. – В изнасиловании вас обвинять сложно, так как факт изнасилования должен быть зафиксирован врачом. Да, понимаю, следы воздействия на половых органах женщины, ссадины и все такое прочее.

Насчет подозрений в скупке краденого я врал, а то, что Амалия оказалась Пелагеей – чистая правда. И впрямь, может ли Беккер быть «фоном»?

– Вот что, гражданин инспектор, я вам хочу сообщить, что ни я, ни мои подельники, как вы выразились, никого не насиловали. И уж если на то пошло, я требую, чтобы меня передали в ЧК!

Ишь ты, требовать он мне тут будет!

– Требовать, подполковник, вы будете от своей жены! – жестко сказал я. – А для Всероссийской чрезвычайной комиссии вы слишком мелкая сошка, чтобы она обращала на вас внимания. Вы – уголовник, избивавший женщину. Не исключено, что вы еще и скупщик краденого.

На подполковника было жалко смотреть. Куда подевалась его бравада? Передо мной сидел не бравый офицер, а растерянный мужчина, выглядевший лет на пятьдесят, не меньше. А я продолжал его «добивать».

– Давайте, гражданин подполковник, сопоставим факты. Во-первых, – принялся я загибать пальцы, – когда я ворвался в дом гражданки Самойленко, то застал вас и ваших подельников за избиением женщины. Было такое? Во-вторых, на женщине была порвана одежда – блузка, сорочка. Как вы считаете, если я стану свидетельствовать на суде, мне поверят? И даже если врач не выдаст заключения об изнасиловании – а он, если мы его попросим, выдаст, то для суда хватит и заявления потерпевшей. Вполне возможно, что вы серийный насильник. Ну, мы сделаем ваш фотографический портрет, отправим в Петроград. Попросим наших товарищей, чтобы они напечатали его в газетах – может, в Питере есть жертвы. Знаете же, женщины, которых изнасиловали, часто боятся или стесняются обращаться за помощью в правоохранительные органы.

– Я требую, чтобы меня передали в чрезвычайную комиссию, – глухо прорычал подполковник.

– Да с какой стати? – удивленно воздел я брови. – Мы, понимаете ли, ловим уголовников, а потом должны отдавать их чекистам? Нет уж, мы вас доведем до суда. И сядете вы, гражданин подполковник, по двум статьям – причинение телесных повреждений, степень тяжести пока не знаем, врач должен установить, и за изнасилование.

– Еще раз говорю – я никого не насиловал. Да, вашу девку мы били, такое было. Амалия Карловна рассказала, что девица чересчур любопытна. Мы решили присмотреть за ней и застигли ее на том, как она копается в моем саквояже. Ну, не выдержали. И одежду на ней порвали чисто случайно. Я боевой офицер!

– Вот пусть ваши фронтовые товарищи, посмотрев газеты, увидят, кто скрывался под личиной их друга. Даже если девушка копалась в вашем саквояже, как вы сказали, то это не повод устраивать самосуд. Кстати, – оживился я. – Если вы будете настаивать в суде на своей версии, то за самосуд наказание более строгое, нежели за простое избиение.

– Передайте меня в чека!

– Да достали Вы меня со своим чека! Ваш сообщник, кстати, он уже пришел в себя и дал нам признательные показания, сообщил, что вы группой лиц, по предварительному сговору совершили противоправные действия против половой неприкосновенности неизвестной ему гражданки. Да, еще нас будет интересовать, какие вещи вам передавала для перепродажи гражданка Беккер. Тьфу ты, гражданки Самойленко.

– Передайте меня в чека.

Кажется, подполковника окончательно переклинило. Бывает. Я вздохнул, налил ему еще один стакан воды, подождал, пока он не выпьет.

– Ладно, гражданин подполковник. Наши правоохранительные органы – достаточно гуманные и цивилизованные. Но если вас передавать в ЧК, как вы настаиваете, для этого должен быть веский повод. Согласитесь, я не смогу вас просто так взять и отправить. Нужны веские доводы, так? – Подполковник кивнул. – Ладно, так уж и быть. Я, ваше высокородие, на фронте даже до унтера не дослужился, но как фронтовик фронтовика вас понимаю. Негоже русскому офицеру садиться в тюрьму из-за покушения на изнасилование. В общем-то, за девушку я с вами рассчитался…

– Да уж, – усмехнулся задержанный, потирая ушибленное место.

– Давайте так. Я вам даю бумагу, перо, а лучше – простой карандаш, а вы мне все напишете. Только, имейте ввиду, что это должно быть весомое признание. Что у вас может быть? Ну, подготовка покушения на председателя предисполкома, подготовка к взрыву мостов. Ну, хорошо бы еще, чтобы вы рассказали – а лучше, чтобы планчик набросали, где вы взрывчатку прячете, откуда она взялась. Если говорить высоким штилем, так стенку тоже заслужить надо.

Подполковник задумался. Думал недолго – минуты две или три. Спросил:

– Говорите, если я подробно опишу, как мы готовились к подрыву мостов, вы меня сдадите в чека?

– Так точно!

– Но я вам сразу скажу – что не стану называть имена товарищей.

– Так и ладно. Не назовете, так не назовете. Главное, чтобы взрывчатку указали. Ну, место, где она хранится. Хотя… имя одного из сообщников вы смело можете указать – ну, того, которого я застрелил. Он помельче вас будет, плюгавый. Ему уже ничего не страшно. И к вашему сообщению у чекистов доверия больше будет.

– А, штабс-капитан Артемьев, – кивнул подполковник.

– А того, который дал признательные показания? Ну, что вы собирались изнасиловать девушку?

– Соломатенко, что ли?

– Именно так, – кивнул я, вытаскивая из папки листок, исписанный каракулями. Издалека показав его подполковнику, сказал: – В руки, простите, не имею права давать, но тут все прописано. Соломатенко очень обрадовался, когда ему сказали про тюрьму.

– Вот, сволочь! – возмутился подполковник. – Хрен ему, а не тюрьма!

Подполковник принялся лихорадочно писать. Исписал одну страницу, вторую, а потом принялся делать кроки, довольно четко изобразив и план моста, и места подходов. Отдельно – место хранения взрывчатки. На всякий случай я сразу же забирал бумаги себе. Когда задержанный закончил писать, то глубоко вздохнул.

– И еще, – честно предупредил я, убирая чистосердечное признание в папочку. – Скорее всего, вас расстреляют.

– Да и черт с ним, – зло усмехнулся подполковник, – пусть лучше расстреливают как заговорщика. Хуже, если мои товарищи станут думать, что я насильник и вор.

Глава 11. Дела служебные и личные

Наше губернское управление потихонечку увеличивалось. Оперативных сотрудников стало целых пять человек, а если сюда добавить отряд Павлова, выросший до сотни, то мы уже могли считать себя солидной организацией. А кроме губчека возникли отделы и в городах губернии – в Кириллове, Устюжне, Белозерске и Тихвине. В самом Череповце уездный отдел решили не создавать. У товарища Есина появился заместитель. Николай Кузьмич Андрианов, старый большевик, раньше работавший на железной дороге. Грешен – я слегка обиделся, узнав, что замом начгубчека назначен не я, но потом понял, отчего. Есин, да и другие товарищи уже не раз заводили со мной разговоры – отчего это вы, товарищ Аксенов, до сих пор не состоите в рядах партии большевиков? Я дежурно отказывался – мол, недостоин, а как только, так сразу, дорогие товарищи.

Ну что поделать, если я до сих пор считал, что сотрудник органов государственной безопасности не должен отдавать предпочтение какой-то политической партии. Понимаю, что в восемнадцатом году это звучит нелепо, рано или поздно я вступлю в партию большевиков, но для вступления я должен был «созреть». К тому же свободного времени сейчас настолько мало, что тратить его на заседания первичной ячейки, у меня нет ни желания, ни здоровья.

И дел образовалось, что называется, «за глаза и за уши». Вот и сегодня, мы получили информацию о человеке, якобы хранившим дома излишки продуктов и золото. Так это или нет, но Есин утром отправил меня на обыск. Я задумался, куда мне идти за постановлением – не то в ревтрибунал, не то в нарсуд, но начальник бросил на стол лист бумаги.

– Мандат.

Мандат был отпечатан на машинке. Пока Капитолина в больнице (надо бы навестить девчонку, но зашиваюсь!), в управление взяли новую машинистку. Отпечатано нечетко. Видимо в машинку вставляли несколько экземпляров, а данные уже вписывали от руки.

Мандат за подписью начальника губчека давал мне право на обыск у гражданина Багрушина Епифана Егоровича, проживающего по адресу: Завокзальная, дом пять. А что, очень даже удобно. Не нужно ходить к судье (а я еще помню те времена, когда постановление на обыск получали в прокуратуре), доказывать, что у тебя есть достаточно оснований для обыска, а судья жеманится, чешет затылок, вздыхает и говорит, что маловато доказательств, чтобы он оставил на твоей бумаженции свой автограф, превратив ее в документ. И это у нас! Что тогда говорить про «смежников»?

Взяв с собой четверых бойцов из отряда Павлова, пошел на обыск. Да, пешочком. Если найдем что-нибудь интересное (да, а что нам искать-то? Есин не сказал, а я не догадался спросить), отправлю парней в отряд за подводой. Или пробежимся по городским обывателям, у кого есть лошади и телеги.

Улица Завокзальная, как можно догадаться, проходила у железнодорожного вокзала, дом номер пять – деревянный, но довольно красивый и двухэтажный. Как мне сказали, эти дома строили для уездных чиновников, имеющих право на «казенные квартиры». Ну теперь это все снесено, а там, чуть подальше, как помню, будет военное училище. Нет, уже университет.

На всякий случай обойдя дом и внимательно его осмотрев, оставил одного из ребят в парадной. Задумавшись – а как узнать номер квартиры, прошел наверх и наткнулся на дверь, обшитую кожей и медную табличку, извещавшую, что здесь живет «Багрушин Епифан Егорович, венеролог». Меня отчего-то эта табличка развеселила, хотя показалось странным, что венерологи проживают в казенных домах. Хотя, все может быть.

Обнаружив кнопку электрического звонка (ишь ты, а дом-то электрифицирован!), нажал. Дверь долго не хотели открывать, но я был настойчив, и вот послышались шаркающие шаги, а визгливый голос сердито спросил:

– Кто там? Кого надо?

Рефлекторно встав слева от двери, вполоборота (по голосу не похоже, что человек способен стрелять, но все может быть) я произнес:

– Гости к вам из Чрезвычайной комиссии. Открывайте.

– Не жду я гостей. И комиссий никаких не знаю.

– Сами откроете или дверь выломать? – вежливо поинтересовался я, оценивая качество двери.

Ну, это не те монстры, что ставят в двадцать первом столетии, но дверь крепкая. Можно топор взять, а еще лучше гранату. У парней наверняка есть. Но граната все тут разнесет на хрен.

Пока я раздумывал, дверь открылась.

– Не понимаю, чего вам от меня надо? – сказал, приоткрывая дверь, невысокий толстый человек. – Ну чего вам надо?

– Во-первых, здравствуйте, – поприветствовал я хозяина, потянув дверь на себя. – Во-вторых, мы пришли к вам с обыском. Вот наш мандат, извольте. Если у вас есть что-нибудь запрещенное – драгоценности, золото, оружие – предлагаю выдать все добровольно.

– Нет у меня ничего! – опять сорвался на визг хозяин, протягивая трясущиеся ручонки к моему мандату.

Дав гражданину вволю налюбоваться документом (в чужие руки, само собой, его не дал) я кивнул парням:

– Приступайте.

Инструктаж делать бойцам я не стал – они лучше меня соображают, что и где искать, прошел в комнату, присел за стол и вытащил чистый лист бумаги – мне же еще опись составлять. Опять меня что-то кольнуло (а понятые?), но укол как пришел, так и ушел. Ничего, мы и без понятых справимся. Тем более, лишнего мы хозяину ничего не подкинем, нам бы у него излишки взять.

Я обвел взглядом комнату. Похоже, здесь и гостиная, и смотровая. За ширмой стоит некое сооружение, напоминающее гинекологическое кресло. Интересно, зачем оно венерологу? Хотя, возможно, он еще и абортами промышляет. Не помню, аборты запрещены или разрешены? Впрочем, черт с ним. А вот в углу я увидел портрет… последнего императора Николая Александровича. А это, случайно, не контрреволюция? Ладно, пусть будет. Только почему портрет украшен траурной лентой? Неужели его успели расстрелять? Как помню, случилось это числа семнадцатого июля, у нас же сегодня только четвертое. Странно.

– Епифан Егорович, а что это? – поинтересовался я. – Понимаю, портрет, а отчего в трауре?

– Я, гражданин чекист, считаю, что наш император умер, – с пафосом ответил венеролог. – Не было такого в нашей истории, чтобы государи от престола отрекались. Павел Первый, когда его отречение заставляли подписать, врагов своих по матушке послал…

Мне вспомнился Петр, приводившийся императору Павлу папой (хотя многие в этом сомневаются), но начинать дискуссию не стал. Не на семинаре по истории, чай! Он еще что-то вещал, но я его уже не слушал. В комнату вошел один из ребят, держа в каждой руке по двухведерному бидону.

– Спирт, – усмехнулся чекист, ставя на пол находку.

– Спирт мне нужен для работы. Я врач!

Ну кто тут станет спорить? Врачам и на самом деле нужен спирт, только я сомневался, что в таком количестве. К тому же, «сухой закон» у нас еще действует.

Вошел еще один из парней, и доложил:

– Товарищ командир, на кухне обнаружил ларь, а в нем сахарный песок – на вид, пудов десять будет. Еще четыре мешка с рисом. А главное – вот тут. Навскидку – фунта четыре.

Парень положил на стол сверток. Я развернул его, присвистнул – золотые цепочки, кольца с камушками, какие-то браслеты. Да я теперь ошалею все описывать! Терпеть не могу! «Кольцо желтого металла, с голубым камнем, браслет…» Нет уж. Сейчас все пересчитаем поштучно, отвезем в управление, а там и разберемся. Если понадобится, пусть товарищ начгубчека в исполком звонит, помощь просит.

Но самая интересная находка была сделана третьим из ребят.

– Володя, – таинственным шепотом позвал он меня, потом поправился: – Товарищ начальник, пройдемте. Я в спальне кое-что интересное обнаружил.

По кроватью гражданина венеролога лежал длинный деревянный ящик, похожий на гроб. Вытащив его на середину комнаты и открыв, мы обнаружили четыре винтовки.

Вернувшись в комнату, я сказал одному из ребят:

– Ну, надо в управление идти, телеги брать. И еще люди понадобятся.

– А зачем идти? – с обидой в голосе сказал венеролог. – Можно и позвонить, у меня телефон есть.

Ну и ну! На все губчека только один номер, а у венеролога есть действующий телефонный аппарат. Интересно, кто проверял телефонную станцию?

С описями и прочим провозились дотемна. Выдохнув и выпив стакан кипятка с куском хлеба (я сегодня даже к тетушке не успел сходить!), решил навестить Капку. Девчонка лежит в больнице уже три дня (или всего три дня?), а я, хрюндель этакий, ее ни разу не навестил.

Здание губернской больницы больше напоминало барак. Строило его местное земство (нет, земства строили больницы и школы по уезду, а это расстаралась городская Дума). Но дело не в архитектурном облике, а в качестве медицины. Как знаю – земские больницы, выстроенные в конце позапрошлого-начале прошлого века служили верой и правдой очень долго.

К Капке меня пускать не хотели. Дородная тетка в белом халате и косынке – медсестра или санитарка, сказала, что Капитолина не велела. Ну, мало ли что не велит, но мы пройдем.

Палата была узкая и длинная, словно пенал, коек на двенадцать, на которых лежали женщины – забинтованные, загипсованные. При появлении меня – такого молодого и красивого, в гимнастерке, подпоясанной ремнем, палата притихла.

Я немного постоял, привыкая к запахам. Пахло больницей. Немного спиртом, еще чем-то, напомнившим лекарство от кашля, что давали мне в детстве (какой-то там корень, как помню!) и хлоркой. Но все это перебивали «ароматы» пота, несвежего белья и немытых тел. А что, душ здесь не работает?

«Ты что, дурак, какой душ?» – одернул я сам себя и начал рассматривать койки.

Капитолину я отыскал не сразу. Девчонка лежала в постели, укрывшись с головой одеялом.

– Капка, ух Капитолина, нарисована картина, – пробормотал я, усаживаясь на край постели.

– Вовка, уходи, – пробурчала девушка. Из-за одеяла у нее получилось не очень разборчиво, но я понял.

– Ага, сейчас и уйду. Но тут ребята тебе гостинчиков сообразили. Скажи, куда положить? У вас здесь даже и тумбочки нет.

Из-под одеяла опять донеслось что-то невнятное. Похоже, мне предлагают сунуть гостинчики в другое место.

– Кап, ну прости. Ну, получилось так, что не сумел я придти вовремя, – повинился я. – У меня пересменок был, к тетке ходил. Виноват я перед тобой, да. Но ты пойми – я же живой человек, мне и покушать хочется, ну и все прочее. Я ж как вернулся, крики твои услышал, сразу рванул. Кап, ну прости. Ладно, я виноват, но парни от чистого сердца. Вот, – тряхнул я бумажным пакетом. – Тут монпансье твое любимое, а еще пара пряников. Еще парни говорили, что ты яблоки любишь, но нет пока яблок, не созрели.

Из-под одеяла донеслось всхлипывание.

– Ладно, что уж теперь, – вздохнул я, вставая с места. – Я тебе гостинчик под подушку подсуну, хошь сама ешь, хошь соседкам отдай, хошь выкидывай. Раз не хочешь со мной говорить, пойду я.

Я только начал разворачиваться, как услышал.

– Володька, подожди.

Я обернулся. Капка высунула-таки из-под одеяла лицо. М-да, вид у девчонки не совсем презентабельный – синяки под глазами, разбитые, но уже начавшие подживать губы, покрывшиеся коричневой корочкой. Но я думал, что все еще хуже.

Вернувшись, я сел рядом с девчонкой, просунул свою руку под одеяло и ухватил ее за ладонь и осторожно пожал холодные пальчики.

– Так ты меня прощать будешь или нет? – поинтересовался я. – Я ведь и на самом деле сразу рванул. Если тебе интересно – все трое уже наказаны.

– Дурак ты, Володька, – всхлипнула Капка.

– Правильно говоришь милая, все мужики дураки! – донеслось с соседней койки, где лежала бабуля со сломанной ногой, подвешенной на какое-то замысловатое сооружение, вроде маленького подъемного крана. – Им от тебя только одно надо, что под юбкой прячешь.

Бабуля, довольная глупой шутке, захихикала. Глядя на нее, оживилась и остальная палата. Женщины принялись обсуждать, какие мужики дураки.

Я был с этим не совсем согласен, но предпочел лишь глупо улыбаться и помалкивать. Баба (виноват, женщина), она и так опасна, а если их много, то лучше вообще не связываться. Запросто можно огрести костылем.

– Вова, давай на улицу выйдем, – предложила Капа, начиная вставать. Распахнув одеяло, ойкнула и опять укрылась: – Ты иди пока, а я оденусь.