Текст книги "Не по чину"

Автор книги: Евгений Красницкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Для начала представим себе самый негативный вариант развития событий, что называется, хуже некуда. Предположим, так: сначала теряется та часть нашего отряда, которая идет по суше – заблудились, потонули в болотах, погибли в бою. Остаемся мы на ладьях. Скажем, гробим ладьи на порогах или еще как-нибудь теряем транспортные средства – способов, можете мне поверить, достаточно. Тащим князя и княгиню пешком через лесные дебри, и в конце концов… ну, сами понимаете, исход печален. И это, любезный, еще без наезда вооруженной силы – что городненской, что какой-либо иной. А уж если наедут… даже и живописать неохота – кривая на графике такой «зуб» нарисует, что залюбуешься.

Но-но, морда твоя металлическая! О чем нам говорит теория, пусть даже она и суха на фоне вечно зеленеющего древа жизни, как утверждает старик Гете? А о том, что пилообразность процесса можно исказить, сгладить и вообще откорректировать до неузнаваемости управленческим вмешательством! Вы что ж, мистер Фокс, думаете, я зря извращался перед отправкой ладьи под командованием Веселухи?

Как извращался? А вот так. Сначала Ерофей Скука как бы случайно услышал мое распоряжение ночевать здесь, а уходить завтра с утра. Раз. Потом те двое княжьих мордоворотов, которых мы отказались брать с собой, наблюдали, как я отправляю в разные стороны разведгруппы. Что я им приказывал, они не слышали, но сама мизансцена была понятна даже самому тупому. Два! Гребцы с той ладьи, на которой в Городно отправлялись детишки, имели возможность наблюдать, как Яков долго и с бурной жестикуляцией объяснял мне нечто, несомненно, важное, все время указывая вверх по течению, то есть в противоположную от Немана сторону. Три! И наконец, когда ладья отвалила, по берегу ее, не очень-то и скрываясь, провожал конный патруль. Как зачем? А затем, чтобы они соглядатая высадить не могли! Четыре!

Какой вывод из всех этих деталей сделает Трофим Веселуха, после того, как опросит всех находящихся в ладье, включая мамок-нянек? А опросит он обязательно – не тот мужик, чтобы мелочами пренебрегать. Вывод же он сделает такой: либо мы собрались тут затихариться и какое-то время пересидеть, либо мы бросим ладьи и уйдем сушей в сторону полоцких земель, либо это все спектакль для отвода глаз. Да-да, про спектакль он тоже обязательно подумает, я же говорю: не тот мужик. Однако в любом случае городненской погоне придется задержаться и это место проверить – а вдруг не спектакль?

Таким образом, мистер Фокс, если мы и не ликвидируем опасность погони совсем, то существенно ее задерживаем. Что? Погоня может разделиться – кто-то проверяет это место, кто-то идет дальше вверх по Неману? А вот это сомнительно! Ну не тысячный же гарнизон в Городно! Они и в прошлый-то раз смогли на выручку княгине только три десятка отправить, где ж они еще-то народу наберут? А соваться к нам малыми силами нема дурных – стрелять мои ребята не разучились. Вот так, мистер Фокс, решается проблема возможной погони. Паллиатив, разумеется, не спорю, но выиграть хотя бы день в нашем положении уже дело великое.

Так бы и с другими проблемами разобраться, но плодотворных идей пока, увы, не обнаруживается, придется прибегнуть к методу мозгового штурма. На пацанов, конечно, надежды мало, но есть Илья и Арсений… Эх, Егор не вовремя из строя вышел, вдруг у него в молодости какой-то похожий случай был? Или рассказ о подобном слышал…

Так, Илья идет. Придется нам, мистер Фокс, нашу беседу завершать. А чего это он в одиночку, я же всех советников звал?

Илья, словно расслышав последнюю фразу Мишки, начал сразу с объяснений:

– Я ребятушек придержал пока. Надо нам с тобой промеж себя кой о чем поговорить. А потом позовем, они сразу и подойдут.

– Случилось чего, дядька Илья?

– Ну, под твоим-то началом постоянно чего-то случается, я уж и удивляться перестал, но прямо сейчас вроде бы ничего такого особого не было, разговор у меня к тебе совсем о другом.

– А я уж испугался, что с ранеными что-то не так.

– Да нет, Бог милостив, совсем уж плохих нету.

– А Матвей как? Лекарское дело справлять может?

– Ну как тебе сказать… – Илья задумчиво поскреб в бороде. – Тут такое дело… ежели лекарь сам уродлив или увечен, то и доверия ему особого нет… Мол, себя излечить не способен, так чего к другим лезешь? А по носу-то ему попало изрядно, боюсь, что так кривоносым и останется, вроде как за угол постоянно заглядывает. Но, будем надеяться, Настена ему этот изъян поправить сможет. Вот как-то был у нас один случай… – затянул было обозный старшина, так что Мишка уже испугался, что станет сейчас слушателем очередного его пространного рассказа, но Илья – дело воистину небывалое! – сам себя перебил, хотя и рассердился при этом почему-то на Мишку. – Тьфу! Да не сбивай ты меня! Я ж с тобой об умственном поговорить пришел. Об этом… как его… вот ведь опять из головы вылетело… слово такое, ты его еще частенько поминаешь…

«И этот туда же, блин… слово умственное, мало мне Роськи».

– Да ты без умствований, по-простому объясни, дядька Илья. Я разберусь.

– Не-е, Михайла, это важно. Сейчас… погоди… Ну, вот как ты называешь все вместе: людей, вещи, знания и прочее, которые для пользы дела пригодиться могут? Не запас, а как-то похоже…

– Ресурс?

– О! – Илья выставил в Мишкину сторону указательный палец. – Точно! Он! Нет, ну надо же! Сюда шел – помнил, а как о Матюхе заговорил – начисто из головы…

– Ну и что ты такое в обозе припас, про что я не знаю, да еще и рассказывать в тайности…

– Почему в обозе? – перебил Мишку Илья. – И вовсе даже не в обозе! У меня, если хочешь знать, поручение тайное имеется от самого Корнея Агеича!

Илья приосанился и пристально уставился на Мишку, видимо ожидая от того какой-то неординарной реакции: удивления, нетерпеливого любопытства и наверняка проявления уважения к носителю тайны и лицу, пользующемуся таким доверием воеводы Погорынского. Увы, Мишка своего обозного старшину разочаровал – глянул без особого интереса и как-то вяло поинтересовался:

– Что, прямо сейчас обязательно надо об этом?

– Да! Прямо сейчас! – отрезал Илья. – Да понимаю я, чем у тебя сейчас голова занята! Обознику ли не знать, как нелегко с добычей домой вернуться? Особенно с такой. Об том голову и ломаешь, об том и на совете говорить станем, ведь так?

– Ну, так.

– А в таком деле важном ведь любая мелочь сгодиться может? И даже вдруг не мелочью оказаться, а чем-то очень нужным?

– Тоже верно. Так о чем речь-то?

– Значит, так, Михайла… Не знаю, пригодится тебе это знание сейчас или не пригодится, но ждать больше не стану. Корней мне самому доверил решать, когда тебе это рассказывать, вот я и решил: расскажу сейчас, вдруг да выйдет с этого польза. Ты, поди, задумывался, отчего это к тебе именно Егора в советчики приставили? Вроде бы и Алексей воин справный, даже в сотниках хаживал, и Глеб, тоже в десятниках ходивший, с нашими отроками дело иметь уже пообвык, а Корней к тебе все равно Егора приставил. Задумывался же?

– Задумывался, как не задумываться? – Мишка пожал плечами. – Наверное, у деда какие-то свои причины на то были. Даже и не наверное, а наверняка, только как это все к нашим нынешним-то заботам прикладывается?

– Не знаю, – честно признался Илья, – но если есть что-то тебе неизвестное, чего я тебе рассказать могу, то… Ну, вдруг это та самая мелочь незаметная, которая очень полезной окажется? Корней, правда, велел рассказать, когда ты сам спросишь или если заметно станет, что тебе это знать надо, но ты же все не спрашиваешь да не спрашиваешь.

– Хорошо, дядька Илья, можешь считать, что я вот прямо сейчас тебя об этом и спросил.

– Вот так, ни с того ни с сего и спросил?

– Ну почему же ни с того ни с сего? Ты намекнул… незаметно так, вскользь, а я на твой намек и повелся.

«Еще и с тобой тут политесы разводить. С князьями бы разобраться…»

– Гм… – Кажется, предложенный вариант Илью устроил. – Ну, тогда слушай. Перво-наперво, десяток у Егора необычный, да и сам он тоже… десятник, да не такой, как все.

– Да знаю я, – решил поторопить события Мишка, – по морям плавал, мир повидал, сыновей нет, а все равно десятником стал…

– Не перебивай! – слегка повысил голос Илья. – Знаешь, да не все! Ну-ка, скажи: что за народ у Егора в десятке?

– Народ как народ. Ратники… а что такое?

– А вот то такое! Знает он… Ишь, молодые, борзые, книжную науку превзошли, стариков уже и не слушать можно…

– Дядька Илья! Кончай! Потом поворчишь, вот поплывем на ладьях, времени вдосталь будет, я нарочно с тобой вдвоем где-нибудь в уголке присяду и все, что захочешь мне сказать, выслушаю. – Мишка, насколько смог, придал голосу просительную тональность. – Ну, пойми ты, не до того мне сейчас!

– Не до того ему… Сопляков своих небось каждого выслушаешь, а вдруг что-то путное скажут, а людей с опытом, значить…

Мишка обреченно вздохнул и уставился в землю. Да, еще не так давно, когда Илья ходил в простых обозниках, на него можно было просто цыкнуть, и заткнулся бы как миленький – никто, и звать никак. Теперь же… да за одно только право потребовать приватного разговора или вот так поворчать на боярича обозный старшина Младшей стражи готов, наверное, жизнь положить. Социальный реванш – штука страшная, очень и очень многим способная заменить все: деньги, водку, нормальную жизнь… практически, наркотик.

В конце 80-х – начале 90-х Михаил Ратников насмотрелся на разных несостоявшихся личностей: бездарей, неудачников, непризнанных «гениев», просто так называемых «маленьких людей». С каким восторгом, прямо-таки самоотречением кинулись они в политику! Сколь сладостно им было вдруг стать (иногда лишь в собственном воображении) кем-то, кого видят, слышат, на кого обращают внимание! Очень мало знающие, почти ничего не умеющие и совсем ничего не понимающие – слепой от ярости и восторга толпой они способны были снести все что угодно ради иллюзии, что они что-то решают, что от них что-то зависит… Каким безжалостным катком прошлось через несколько лет по ним «революция пожирает своих детей»! Многие ведь и не пережили, в прямом смысле слова – умерли. А остальные… спроси у них: а чего, собственно, ждали, на что надеялись?

Сотрудники социологической лаборатории, которой руководил Михаил Ратников, спрашивали. Не у одного, не у десятка – у тысяч. Толком ответить не смог никто! Думали: вот свергнем тоталитаризм, придет демократия, и все станет прекрасно. Как именно – прекрасно? Нет ответа! Просто станет прекрасно, и все! С чего вдруг жизнь повернется лицом к бездарям, неумехам, неудачникам и прочим «обиженным»? Нет ответа!

Илья, конечно, не из таких – умен, умел, энергичен. Случай выпал – сумел жар-птицу за хвост ухватить и себе и другим на пользу. Но вот упустить возможность напомнить (прежде всего, самому себе) о своем новом статусе не может – сам того не понимая, отыгрывается за все те годы, когда был почти никем.

– …Вот я и говорю: посмотри-ка на каждого ратника Егорова десятка.

«Ага, кажется, перешли к конкретике».

– Дормидонт Заика, – начал поименное перечисление Илья. – Ты его в походе за болото не видал, мать у него тогда при смерти лежала, вот Корней его дома и оставил. Заика еще в детстве озверел, так беднягу задразнили – детишки-то народец жестокий. До Егора он аж в двух десятках побывал и не прижился. Больше него только Савелий Молчун десятков сменил, почитай, через всю сотню прошел. Правда, всегда уходил по-тихому, без свары; вернее, просили его уйти по-хорошему. Так и неудивительно! За сорок годов перевалило, и за все сорок, почитай, ни разу никому не улыбнулся, никому доброго слова не сказал. По правде говоря, жизнь у него так сложилась, что и некому улыбаться-то, а у Егора спокойно обретается, и ничего: никто его не гонит, и сам никуда не собирается. Или Фаддей Чума. Ведь чуть что, вспыхивает, как солома сухая, и сразу в морду! Ну как с таким ужиться? Давно б убили или покалечили, ан нет! Прижился у Егора, а раньше-то в другом десятке был, со скандалом уходил, с мордобоем, чуть до смертоубийства не дошло…

– Так, понятно! – прервал Мишка неторопливое повествование, которое в иных обстоятельствах выслушал бы с большим интересом. – Да не обижайся ты, ради бога! Недосуг мне просто. Понятно, что у Егора собрались те ратники, кто в иных десятках не прижился. Значит, есть у Егора дар с людьми обращаться. Верно я понял?

– Верно-то верно, да только…

– А моих «щенков» в Ратном невзлюбили. Вот дед и приставил к нам того, кто умеет обращаться с теми, кого не любят. Так?

Вместо ответа Илья слегка откинулся назад и оглядел Мишку с ног до головы, потом скривился, будто увиденное ему очень не понравилось, и поведал:

– Ох, и врезал бы тебе сейчас Корней, аж звон пошел бы! А мне вот нельзя… Сюху, что ли, попросить отвести тебя в кустики да гонору поубавить?

– Да я ж говорю…

– Хотя… – Илья, как бы разговаривая сам с собой, демонстративно не слышал Мишку. – Хотя в старейшины Академии ты ж меня сам возвел. Тогда, значит, так… – Обозный старшина набрал в грудь воздуха и заорал: – Как смеешь старейшину перебивать, невежа?! Забыл про вежество перед старшими? Завеличался? Все знаешь, все прозрел?

Не получилось. Ну, прямо-таки по Станиславскому: «Не верю!» Ну не мог Илья заставить себя от души наорать на Лисовина, хоть и четырнадцатилетнего. Все с младенчества воспитанное почтение перед родовитыми воинами, весь многолетний опыт рядового обозника не давали ему уйти в искренний скандал, несмотря на то, что вправить мозги мальчишке он считал нужным и правильным. От ума шел крик, а не от души, потому и не получалось.

Мишка почувствовал, что губы против его воли расползаются в улыбку и, понимая, что вот эта-то улыбка и станет для Ильи настоящей, незабываемой обидой, торопливо вскочил, сдернул с головы подшлемник и склонился в поклоне:

– Прости, господин старшина! Молод, глуп, несдержан… Не держи зла, Илья Фомич, трудно мне, тревога одолевает, не знаю, что делать, оттого и про вежество позабыл. Винюсь, прости Христа ради.

– Ну то-то же… – Илья повел плечами, словно на нем неудобно сидела одежда, и подозрительно глянул на Мишку (сам же чувствовал, что грозного рыка не получилось). – Вижу, что тяжко тебе, и помочь желаю. Я хоть книжной премудрости и не умудрен, а жизнь-то… она тоже учит, да еще как. Садись да слушай дальше, я еще не все тебе сказал.

Мишка, уже совладав с лицом, уселся на прежнее место и для убедительности не стал надевать подшлемник, а принялся комкать его в руках – ну прямо воплощенное раскаяние и внимание.

– Перво-наперво, не казнись из-за того, что нагрубил Егору и взял все на себя.

«А откуда он-то об этом знает? Хотя, конечно! Он же ребят расспросил, пока сюда на ладье добирались!»

– Да, некрасиво вышло: взял все на себя, а теперь растерялся, – продолжал Илья, – но так и было задумано. Не Егором задумано – Корнеем, а вот время исполнить задуманное Егор должен был сам выбрать и тебя к такому поведению незаметно подвести. Уж больно не понравилось Корнею, как ты себя в Княжьем погосте поставил. Вроде бы все, как надо, сотворил: командовал, решал, суд и расправу творил… и народишко тебе подчинялся, право боярское за тобой признал, а оказалось, что ты и не понял ничего, чуть ли не извиняться за сделанное потом принялся. А под Пинском, когда у тебя ребятишек многих побили, ты и вовсе сам себя потерял. Могло так получиться, что ты станешь бояться командовать. Вот Корней и велел нам с Егором подстроить все так, чтобы ты уже не случайно, а с полным пониманием начальствование на себя взял, да с уверенностью в удаче и малых потерях.

Первый раз мы это попробовали еще там, на переправе, когда князя пленили. Однако не получилось – не стали бы городненцы с мальчишкой договариваться, пришлось Егору поначалу переговоры на себя взять. Ну а здесь, я так понимаю, у Егора все сложилось – и тебя в нужное настроение привел, и ратники ему подыграли… Да ты не красней, не красней, ишь, прям как девица нетронутая! Начального человека обучать – это не новика в десяток вводить, тут умственность особая требуется.

Вот теперь пальцы драли подшлемник уже от души, а не притворно, Мишка готов был провалиться сквозь землю, а от его пылающих ушей запросто можно прикурить, если бы, конечно, рядом оказался кто-нибудь курящий.

«Егор тупил? Не понимал очевидного? Вы заставили ратников себе подчиниться? Да-а, сэр, развели вас, как пиндоса на Дворцовой площади! [8]8
  В Питере бытует легенда, что некоторые экскурсоводы впаривают американским туристам, будто на Александрийском столпе установлена единственная в мире статуя ангела в натуральную величину. И они верят! Фотографируют, интересуются размахом крыльев, ростом, даже размером обуви.


[Закрыть] И ведь не один Егор все понимал, а все: и Чума, и Заика… Господи, а Арсений-то как это потом среди своих комментировал! Блин, повеситься, что ли?»

– Да не убивайся ты так! – поняв Мишкино состояние, принялся утешать его Илья. – Как тебя Алексей на мечах учит? Ведь не единожды за урок поперек хребта огребаешь да носом в землю тычешься, и ничего. А тут не мечом махать – дружину водить обучаешься, как же без шишек? Ну и что с того, что набиваешь шишки не телесные, а умственные? Каждая же на пользу! Сам-то небось своих ближников еще и почище охаживаешь. Ведь так?

Мишка вместо ответа лишь сморщился и покрутил головой.

«А с чего вы, многомудрый сэр, вообразили, что являетесь единственным опытным управленцем в окружающем пространстве? Мало вас лорд Корней пинал, выталкивая на новый уровень? Сколько можно тупить? Ну ладно, осознав себя ответственным за все стороны жизни Младшей стражи, вы впали в кому – в первый раз простительно. Когда вас явочным порядком буквально выпихнули в бояричи, вы с трудом удержались от соблазна поднять ваших мальчишек на бунт.

Мало вам тех уроков? Ах, достаточно? Тогда какого черта вы сейчас вздумали рефлексировать? Пора уже усвоить, что вы не только управленец, но и управляемый, и не важно, что деда под боком нет. Все логично и вполне ожидаемо: он и опосредованно управляет вами, в данном случае – через Егора и Илью. Один вас вперед толкает, выводит еще на один уровень выше, а второй малость притормаживает, чтобы вразнос не пошли».

– Да ладно тебе, Михайла, хорошо же все получилось: татей перебили, княгиню с детишками выручили, у нас ни одного убитого. Гордиться можно, радоваться. Да если бы с Егором беда не приключилась, ты бы и не узнал ничего… А так, ты уж прости, пришлось сказать.

– И правильно, что сказал, – выдавил из себя Мишка, – а то б я и вовсе занесся.

– Ну, не знаю… Может, и правильно, но по другой причине. Ты вот никогда не задумывался о том, что у Егора десяток больно уж необычный? Что в нем такого особенного?

– Так ты же сам только что объяснил. К Егору собираются те, кто в других десятках…

– Объяснил, да не все! Слушай дальше. Во-первых, десяток Егора всегда сотню сзади прикрывает, то есть он – и обережение, и как бы запас ратной силы на крайний случай. Ты вслушайся, парень: НА КРАЙНИЙ! Значит, десяток Егоров сотню от беды бережет, считай, как последняя надежда. Понимаешь?

– Понимаю. Выходит, там такой народ подобран, что к любой неожиданности готов.

– О! В корень зришь! А что это за люди, которые к любой неожиданности готовы?

– Ну… – Мишка чуть не брякнул: «Универсалы» – и примолк, пытаясь подобрать соответствующий термин. – Уметь должны много и разное.

– Опять угадал! – Илья, кажется, обрадовался сообразительности собеседника больше, чем сам Мишка. – Так и есть! Когда надобно сотворить что-то необычное, неприятное или… одним словом такое, что ратникам не с руки или непривычно, Корней всегда людей из Егорова десятка берет. У каждого из них какое-то необычное умение или дар имеется. Какие именно, не спрашивай, не знаю, да и никто, кроме Корнея и Егора, не знает… Ну почти. Кое-что, конечно, не спрячешь. Ты вот, мне рассказали, ляха пленного в лес уволок. На пытку, ведь так?

– Так, – согласился Мишка.

– Ну вот, значит, одно особое умение Дормидонта ты узнал. Но про это, почитай, всем известно, такое в тайне не сохранишь. А все и про всех Егоровых людей не знает никто. Так вот для чего я тебе это рассказываю? Ты сейчас совет созовешь, чтобы совместно удумать, как с добычей до своих добраться. Сам-то, надо понимать, способа не измыслил?

– Нет, дядька Илья. Не получается.

– Вот и я о том! Остался бы Егор цел, ты бы его на совет конечно же позвал?

– Обязательно позвал бы. Нам знания опытного воина сейчас дороже золота.

– Ага! Но Егор без памяти лежит. Так вот тебе мой сказ: зови на совет ВСЕХ Егоровых ратников. Никому неизвестно, какие особые знания у них в головах есть, а выбраться целыми и невредимыми они не меньше нас желают, значит, все, что знают и умеют, на пользу общему делу постараются обернуть непременно! Понял, о чем я?

– Понял. Получится как бы Егор, но в четырех лицах. – Мишка поскреб в затылке. – Только… Слушай, дядька Илья, а может быть, ты на совете старшим побудешь? Ты же старейшина наш, да и по возрасту с тобой только Молчун сравняться может…

– Струсил! – Илья сложил руки на животе и с изумленной улыбкой уставился на собеседника. – Хе-хе, Михайла – и струсил! Кому сказать – не поверят!

– Да ничего я не струсил!

«Сэр, ну что вы, как пацан, ей-богу! Опомнитесь!»

Мишка поерзал, посуетился руками, оправляя на себе амуницию, глянул в смеющиеся глаза Ильи и вдруг выдал такую матерную тираду, что даже у самого в носу засвербело.

– О как! – Илья восхищенно всплеснул руками. – Эх, помощников моих нет, записать бы для памяти! Это где ж ты такое вычитал?

– Там же, где и остальное! – поднимающаяся изнутри злость, как ни странно, принесла облегчение. – Да, струсил! Не хочу дураком на глазах у отроков выставляться! Ладно бы сам вляпался: сначала «беру все на себя», а потом «не знаю, что делать», но ведь не сам же! Меня, оказывается, как козла на веревочке водили. И как теперь ратники на меня смотреть будут? А как мне им в глаза смотреть? Как приказы отдавать? А не дай бог мальчишки поймут, что надо мной насмехаются? Сколько трупов с совета вынесем? Или, думаешь, Демка или Митька стерпят?

– А ну уймись!!! – Вот сейчас окрик у Ильи получился. – Слезу еще пусти: ах, я бедный-несчастный! Ты ратников-то за дураков распоследних не держи. Никто из них ни словом, ни движением о том, как тебя к нужному поступку подводили, не напомнит. Потому что не насмешка то была, а учеба! Учитель же над учеником не насмехается, ибо неловкость ученика есть упрек учителю.

– А вот хрен! Алексей, бывает, такое мне на занятиях говорит, что…

– Дурень! Леха не насмехается, а злость к учебе в тебе разжигает! И ратники насмехаться не станут. Это во-первых. Во-вторых, ты их и сам поучил. Да-да! Мне Сюха сам признался: и вообразить не мог, что делать, когда ребенку нож к горлу приставлен, а ты – раз и готово, будто заранее все знал. Так что, считай, толику уважения ты у ратников заработал, и немалую! Какие уж тут насмешки? И в-третьих, ты – сотник! Ты людьми повелевать поставлен и в ответе за каждого. Значит, ДОЛЖЕН! Через «не могу», через невозможно, через… Вот у меня однажды случай был.

«О господи, рехнуться можно!»

– Был я как-то загонщиком на облавной охоте, – переключился Илья с патетического тона на повествовательный. – Иду себе на лыжах, в колотушку стучу, покрикиваю… И вдруг прямо на меня выскакивает кабанище! Здоровенный, чуть не с корову величиной! Что делать? Бежать – догонит, борониться – с моим-то копьецом против этакого зверюги? Вот ты, Михайла, когда-нибудь пробовал на лыжах на дерево залезть? Нет? И я не пробовал, но получилось с первого раза! Фьюить, и там! А почему? Потому, что НАДО было! Вот и тебе теперь НАДО. Забудь обо всем: об обиде, о неловкости, о том, что кто-то чего-то не так подумает, о том, что сотник из тебя пока, как с хрена дудка… Не можешь ты теперь иначе – лезь на дерево, не снимая лыж, и упасть не имеешь права!

– Блин…

– Чего?

– Много ты знаешь про хрен и про дудку.

– Да неужто и про такое в книгах есть?

Рекомендациям Ильи Мишка последовал «с точностью до наоборот» – не стал собирать совет вообще. В управлении это нормально. Сам управленец всего знать не может, а потому должен пользоваться знаниями экспертов, даже обязан, если не хочет натворить дури. Однако пользоваться не значит руководствоваться. Как утверждает Козьма Прутков в своем 101-м афоризме: «Специалист подобен флюсу: полнота его односторонняя». Эксперт обладает всей полнотой знания только в рамках своей специальности, в остальном же является таким же дилетантом, как и все прочие. К тому же, в отличие от управленца, эксперт, как правило, не извещен обо всех привходящих обстоятельствах, находящихся за пределами его компетенции, поэтому выслушивать его надлежит со всем вниманием и уважением, а вот следовать его рекомендациям – лишь постольку-поскольку… Ну и ответственность, разумеется, лежит на том, кто принимает решение, а не на том, кто советует.

Из Ильи и эксперт-то… как бы помягче выразиться… В свое время Михаил Ратников вдоволь, до тошноты, нагляделся на подобных специалистов: политологов с дипломом автодорожного техникума, экономистов с неполным средним образованием, публицистов, пишущих корову через ять, общественных деятелей со справкой из психоневрологического диспансера… И все до одного совершенно точно знали, как надо управлять государством! Было дело – двинула новорожденная российская демократия в председатели Ленинградского горисполкома (советский эквивалент мэра) грузчика из магазина «Березка». Вот уж узрела тогда Северная Пальмира небо в алмазах! И что интересно: никому и в голову не пришло, что господа демократы тем самым следуют хрестоматийному примеру столь ненавистных им большевиков, поставивших директором банка бывшего председателя кассы взаимопомощи.

Илья, разумеется, дураком не был – умен, многоопытен, житейски мудр и обширно информирован. То есть знал понемногу почти обо всем, а как следует разбирался только в делах обозных, да неплохо в лекарских. В прочем же он пользовался теми обрывками разговоров, которые были ему доступны в походах, да информацией, распространяемой местными СМИ – трепотней таких же, как он, обозников, да «аналитикой» баб у колодца.

Какова информированность, таковы и выводы. Илья, несмотря на свой острый ум и здравомыслие, совершенно не замечал вопиющих противоречий в той версии описания Егорова десятка, которую излагал Мишке.

Савелий Молчун – в представлении Ильи мрачный, злобный мужик, прошедший чуть ли не через все десятки Ратнинской сотни, но нигде не прижившийся. Но кто позволил бы ему так «путешествовать»? Какой десятник взял бы его к себе, если Савелий перед тем не удержался в других десятках? Не бывает такого – и сам десятник не захочет себе такую головную боль организовывать, и рядовые ратники вряд ли пожелают принять в свою компанию подобного типа.

Дормидонт Заика – со слов Ильи рисуется озверевшим еще в детстве, вконец озлобленным мизантропом, тешащим свои комплексы в допросах и пытках. А на деле? Да ничего подобного! Мишка видел, как Заика участвовал в допросе ляха – спокойно, деловито, умело, без малейших признаков садизма. Человек выполнял неприятную, но необходимую работу – добывал информацию и при этом причинял минимальный физический вред носителю этой информации, а когда поступил приказ его убить, сделал это мгновенно и безболезненно. Да и Арсений, взявшись объяснять тонкости пыточного дела, особо упирал именно на отличие Дормидонта от того же Бурея, который никем, кроме как палачом, быть не способен, ибо от мук жертвы испытывает удовольствие.

А сам десяток Егора в целом? Послушать Илью, так это просто-напросто помойка, куда сваливают мусор из других десятков! Злобные психопаты и не владеющие собой дурни. Да будь они такими на самом деле, давно перебили бы друг друга, и никакой Егор, даже трижды талантливый, этого не предотвратил бы! Однако ничего подобного не происходит, наоборот – десяток эффективен, жизнеспособен и используется в роли спецподразделения, способного решать такие задачи, которые не под силу другим.

«Что-то здесь не так, сэр Майкл. Ваш «начальник транспортного цеха» явно попадает пальцем в небо. Вы привыкли ему верить потому, что он информирован, опытен и отнюдь не дурак, но по сути-то он обыватель. И пребывает в обывательском информационном поле, которое военных воспринимает весьма и весьма превратно, ибо обывателю они непонятны, а значит, страшны. Страшны своей сплоченностью и дисциплиной, умением убивать и рисковать своей жизнью, беспрекословным подчинением приказу и приматом обязанностей над желаниями. Ни на что подобное среднестатистический обыватель неспособен в принципе, ему это представляется тупостью и зверством, а в результате получается непонимание и страх».

Илья, конечно, ратников не боялся – слишком долго и плотно он с ними общался – однако опасался и, самое главное, интерпретировал факты именно с позиции обывателя. Раз Дормидонт Заика является специалистом по допросам, значит, зверь и садист. Раз Савелий Молчун послужил во многих десятках, значит, его отовсюду выгоняли. Раз у Егора собраны личности, скажем так, нестандартные, значит, это отбросы Ратнинской сотни, с которыми только Егор и способен управиться, а Корней, надо понимать, сует этот десяток в самые горячие места, чтобы их поскорее перебили. И тут же Илья предлагает собрать на совет всех ратников из десятка Егора.

«Спрашивается, где логика? Что могут насоветовать придурки, садисты и отморозки? А логика, позвольте вам заметить, сэр, все там же – в сочетании непонимания и страха. Зависти-то у Ильи, скорее всего, уже не осталось – сам притулился к клану Лисовинов, но ратников опасается по-прежнему, особенно Егорова десятка. А тут, как на грех, десятник, единственный человек, который способен держать их в узде, лежит беспомощным. Как сложно уйти домой с добычей, Илья прекрасно знает, и опасность нынешнего положения Мишкиного отряда понимает не менее прекрасно. А вот того, как поведут себя в такой ситуации «Егоровы отморозки», предвидеть не берется, вернее, воображается ему нечто абстрактно-ужасное.

И что же Илья придумал? Да, сэр! Вы совершенно правильно вспомнили «Дракона» Евгения Шварца: «Чтобы победить дракона, надо иметь своего собственного»! Вы, сэр Майкл, – дракон Ильи! Вы, в его понимании, способны или подчинить себе, или уничтожить «безумного дракона о четырех головах» – Арсения, Фаддея Чуму, Дормидонта Заику и Савелия Молчуна. Самострел смертельно опасен и в детских руках, а уж в руках таких «детишек», как ваши отроки, и подавно. Ну а вы, сэр, еще более непонятны и страшны, чем Егор, а значит, сможете… неизвестно, что именно, но что-то такое, что устранит исходящую от отморозков опасность. Вот так-то, сэр! «Маленькие люди» умеют спрятаться за спину более сильного и греха в этом не видят, а Илья, какие бы метаморфозы он ни пережил, останется «маленьким человеком» всегда – таким родился, таким прожил большую часть жизни, таким и помрет.