Текст книги "Рогнеда. Книга 1"

Автор книги: Евгений Рогачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Дашка подошла к коновязи, отвязала вороного жеребца и, вскочив в седло, выехала со двора. Проскакав вдоль полей, свернула на едва заметную тропу и углубилась в чащу.

Там отпустила у коня поводья и, почувствовав свободу, вороной тут же перешел на шаг. Девица сняла шляпу, подставила лицо под легкий ветерок, пробивающийся сквозь листву.

Вот так же и ранее, когда была послушницей при Велоокском монастыре, любила в свободную минутку взбежать на пригорок, что возвышался над берегом реки Молоки. И наблюдать, как внизу, по спокойной глади воды, плывут купеческие корабли. Отсюда с высоты они казались игрушечными, а люди на них были сродни букашкам. Она могла стоять так бесконечно долго, пока ее не находили сестры и не утаскивали назад в темную келью к молитвам и посту или же к опостылевшей тяжелой каждодневной работе. Господи!!! Как давно это было!!!

Вороной осторожно продвигался по лесной тропе. Дашка прикрыла глаза и вдруг увидела себя маленькой девочкой. Грозная мать-настоятельница невзлюбила ее сразу, стоило появиться в монастыре после того, как ее подобрали голодную и еле живую в какой-то деревне. Невзлюбила и загружала работой, с которой иной мужик – и тот не справился бы. Дашка, когда подросла, отвечала ей тем же. Огрызалась при каждом случае, старалась в обиду себя не давать. Так и жили, словно кошка с собакой, но долго так продолжаться не могло. Продала мать-настоятельница строптивую послушницу заезжему купцу. Это потом Дашка поняла, что продали ее словно рабыню. А тогда мать-настоятельница велела ехать на подворье к купцу и помочь по хозяйству. Дескать, в монастыре и без нее справятся. И глаза отвела в сторону, избегая взгляда серых Дашкиных глаз.

Купец не стал долго тянуть, а по приезду в имение хотел сразу затащить Дашку к себе в спальню. Хорошо, под руку подвернулся тяжелый подсвечник. Насилу и отбилась от домогательств. Купец хлипким оказался. Получив удар по голове, умер тут же, у Дашкиных ног.

Потом был острог. И лишения, которых хватило бы не на одну жизнь. Бог помог, спас, не дал сгинуть, хотя уже готова была руки на себя наложить. Много пришлось вытерпеть, прежде чем подвернулся случай сбежать. Долго скиталась по лесам. Как удалось выжить – до сих пор удивлялась. Тогда, в скитаниях лесных, и появилось пренебрежение к жизни человеческой. Прежде всего – к своей собственной. Зачем ей такая жизнь, если одни лишения да невзгоды кругом? Не лучше ли лечь, закрыть глаза и не открывать никогда. Она и легла под сосенку, погрузившись в то состояние, когда уже начинаешь путать бред с явью.

А когда открыла, подумала, что закончились ее земные испытания. Оказалось, что нет. Помутненным взором узрела склоненную голову старика. Зацепила краешком сознания его внимательный взгляд и вновь впала в беспамятство.

Целую неделю провалялась, борясь со смертью, но оклемалась. Старик отпаивал ее какими-то пахучими травами и все время что-то под нос себе бормотал. Она молчала, со страхом наблюдала за странным спасителем. Когда немного поправилась, он впервые обратился к ней.

– Вижу я, что страх гложет твою душу, – сказал, сверля белесыми глазами. – Но ты меня не бойся, я худого тебе не сделаю. Не для того спасал, чтоб смерти предать. Знай это.

– Ты кто, дедушка? – спросила первое, что пришло на ум.

– Я-то… – дед пожевал губами. – Зови меня учителем. А так – я божий человек. Живу тихо, вдали от людской суеты. Ты первое за много лет живое существо, которое я увидел.

– Не страшно тебе здесь одному?

– Мне-то? Нет, не страшно. Духи леса охраняют меня и, ежели случится что, в обиду не дадут. Я и тебя научу жить в гармонии с богами, которые вокруг нас.

– А зачем?

– Молодая ты. Но, вижу, душа твоя исчерствела, коростой покрылась. Еще немного, и сгоришь от адского пламени, что сжигает тебя изнутри. Но я исцелю тебя, напою божественной силой. – Он положил сухую ладонь на горячий Дашкин лоб, и она почувствовала тепло, исходившее от руки. – Знай, дитя мое, все, что нас окружает, есть источник этой силы. И, куда бы ни повернула лик свой, везде узришь божественное проявление. Надо только знать те заветные слова, что приоткроют тебе дверь в царство Перуна.

– А зачем мне это? – пробормотала, не открывая глаз.

– Молчи! – В голосе старика послышалось недовольство. – Молчи и внимай! Тебя послали мне боги, и вижу я в том добрый знак. Долго я ждал этого, и наконец дождался… А теперь спи!

Вскоре Дашка узнала, что учитель не всегда жил отшельником в лесу. В молодости был он членом тайного ордена, берущего свое начало еще в те времена, когда на землях славян жили полудикие языческие племена. Живя отдельно и не общаясь с остальным миром, они выработали особую культуру, в которую непосвященных не допускали. Так и жили, скрываясь по лесам и дальним погостам. Но нашлись злые люди, донесли князю о секте непонятной, и начались гонения. Истребили всех, одному только учителю и удалось скрыться в лесах нехоженных. Там и жил, храня тайну древнего учения. Думал: уже все, умрет, и вместе с ним канет в лету учение древних волхвов.

Но нет, на закате жизни послали боги эту девицу. И, пока лежала та в беспамятстве, решил открыть ей тайну древних. Когда выздоровела, начал готовить исподволь. Вначале разговорами, длинными, нудными, от которых Дашку часто клонило ко сну. Но учитель был строг и мудр. Смог нащупать жилку, чуть надавил на нее и все – Дашка поверила ему враз и стала рабыней, до конца вверив свою судьбу и жизнь лесному отшельнику.

С той поры и началось истинное учение.

Через два года Дашка покинула хижину в лесу. За прошедшее время она изменилась, мало напоминая того забитого зверька, каким была прежде. Чудодейственная сила древних богов, подпитывая изнутри, наполняла желанием жить и подготовила к встрече с враждебным миром.

Учитель указал ей тайную тропу, по которой она сможет вернуться обратно к людям. Сам немного постоял, дождался, пока Дашка углубиться в лес и, повернувшись, исчез среди пожухлой осенней листвы.

Дашке было не суждено узнать, что, вернувшись в хижину, Учитель лег на топчан и прикрыл глаза. Руки при этом сложились на груди, образовав тайный знак. На душе у Учителя было покойно, как не случалось уже давно. Он в последний раз вздохнул и тихо отошел в мир иной, воссоединившись с богами…

Вскоре после того, как вернулась к людям, Дашка повстречала Фирса Матвеича и стала служить ему. Служила не за просто так, а за то доброе отношение, что посадник проявил к ней. Он чем-то напомнил ей Учителя, потому и прониклась к нему доверием. Сумел нащупать в Дашке тайное желание повелевать и умело пользовался этим. Но в то же время знал, что опасна, как гремучая змея, которая может броситься даже на своего хозяина, если почувствует угрозу себе, потому действовал с крайней осторожностью.

За думами Дашка не заметила, как лес закончился. Умный конь, не чувствуя поводьев, остановился и принялся щипать молодую сочную траву. Дашка тряхнула головой, отгоняя воспоминания, надела шляпу. До слуха донесся людской говор, а, значит, город уже близко. Дашка взяла в руки вожжи и начала спускаться по широкой тропе к проезжей дороге.

* * *

В темнице стояла тишина, только капли продолжали падать с потолка, наполняя звенящим звуком полутемное помещение. Из едва приметной норы осторожно выскользнула крыска и, встав на задние лапы, принюхалась. Длинный, тонкий хвост подрагивал от нетерпения. Осмелев, побежала вдоль стены, исследуя камеру. В противоположном углу наткнулась на лежащего человека. Только она собралась обследовать неожиданное препятствие, как женщина зашевелилась, издав негромкий стон. Зверек замер, а потом испуганно юркнул в свое убежище.

Рогнеда открыла глаза. Вместе с сознанием в мозг ворвался запах плесени, гниющей соломы и нечистот. И боль, которая разрывала всю спину. Она с трудом приподнялась, осторожно прислонилась изодранной спиной к холодному камню. Стало немного легче. Натянув зипун на голые ноги, закрыла глаза. Сознание опять уплывало, и Рогнеда понеслась вдаль, где не было ни боли, ни страдания. Где все было хорошо. Она уже мало походила на гордую и независимую девицу, по которой сходили с ума все, и крестьянские дети и господа. Все это было в прошлом, а теперь она не желала более ничего, только тишины и покоя.

Холод пронизывал до костей, а от порванного зипуна пользы было чуть. Рогнеда обхватила руками плечи, посидела, дрожа каждой косточкой. Цепей на руках и ногах, как ранее, не было. Она не помнила, как ее сюда приволокли – в беспамятстве была, стонала только. Видно, поэтому стражники поленились и оковы надевать не стали.

Рогнеда с трудом поднялась, сделала несколько шагов по темному каземату. Ноги задеревенели, спина нестерпимо болела, но так хоть появилась возможность согреться, и она бродила из угла в угол до тех пор, пока не скрипнула дверь, пропуская внутрь полоску света. Девушка вздрогнула, подняла голову, ожидая вновь увидеть своих мучителей. Страха, как прежде, не было, только отрешенность. Прищурилась, стараясь разглядеть того, кто пришел по ее душу. Наконец узнала, различив в неярком свете, огромную фигуру Демьяна-палача. Помимо воли страх тут же сковал девушку. В памяти вспыхнули видения недалекого прошлого, когда увидела краем глаза, как заносит Демьян кнут над ее обнаженным телом. Рогнеда прижалась к стене, стараясь слиться со склизким камнем.

Демьян немного постоял, привыкая глазами к темноте, затем притворил дверь, подошел к узнице. Положил огромные руки на плечи Рогнеды, отчего та чуть не потеряла сознание, и попытался заглянуть в глаза.

– Не бойся меня, девонька, – проговорил негромко. – Я помочь тебе пришел.

Рогнеду бил мелкий озноб. Она отодвинулась подальше, но взгляд Демьяна настигал повсюду. Он прижал ее к стене, несильно встряхнул, за подбородок поднял голову.

– Куда бежишь, девка? – В голосе появилась угроза. – Я же говорю, что помочь тебе пришел, а ты хоронишься. Нехорошо так, не по-людски. Я животом рискую, к тебе сюда придя. Посадник проведает о том, и не жить мне.

– Боюсь я тебя, – проговорила Рогнеда, совладав со страхом.

– Ты не бойся, – зашептал горячо в самое ухо, – а лучше доверься мне. Тогда вместях что-нибудь придумаем, как из каземата этого выбраться.

– Зачем измываешься? Тело мое истерзал, а теперь и душу терзаешь. Оставь меня в покое. Одного я хочу – умереть, – пробормотала Рогнеда, глотая слезы.

– Погоди помирать-то. Еще раз толкую – доверишься мне и жить будешь.

Рогнеда подняла глаза, взглянула на Демьяна, спросила чуть слышно:

– Что хочешь от меня?

– Хочу про клад тайный у тебя узнать. Тот, что у Колычевых был схоронен. Знаю, что ведаешь ты о нем, но молчишь. – Демьян сдавил пальцами плечо Рогнеды, придвинулся еще ближе, выдохнул: – Открой тайну, куда его упрятала, и тогда вызволю тебя отсюда. В том слово мое крепко.

– Не верю я тебе. Злой ты, по лику твоему вижу.

– Ну и дуреха, раз не веришь! – Демьян чуть отодвинулся, сплюнул на земляной пол. – Сгинешь здесь, так и не увидев белого света. Посадник тебя не выпустит, пока не расскажешь ему все. Ну, а как расскажешь, он тут же тебя и похоронит. Не нужна ты ему будешь более. Уж поверь мне, что так и будет. Я его давно знаю, и за такое время всякого повидал.

В мозгу у Рогнеды вспыхнул лучик надежды. За короткое время она столько повидала, так натерпелась, что готова была ухватиться за любую тростинку, только б выбраться.

– А ты точно спасешь? Вызволишь отсюда?

– Вот те крест! – Демьян широко, размашисто перекрестился. Желая окончательно уверить Рогнеду, пошарил на волосатой груди, достал крест, приложился к нему губами. – Расскажешь про схрон тайный и через пару ден окажешься за городскими стенами. – Демьян чувствовал, что удача близко, и не зря он рискнул и спустился сюда, к узнице. Даже страхом перед посадником пренебрег. Демьян опять придвинулся, нависнув над Рогнедой и начал плести дальше: – У меня, на дальнем погосте, избушка есть. О ней никто не ведает. Сам построил, тайно. Так вот, как только отсюда выйдешь, там схоронишься. Отсидишься несколько дней, пока шум вокруг твоего бегства поутихнет, да пока посадник лютовать кончит. Ну, а дальше сама будешь выбирать – в какую сторону податься. В том неволить тебя не буду… Так как?

– Страшно мне.

– Чего боишься? Давай решай быстрей, а то стражники могут наведаться. Я им баклагу вина выкатил, из собственных запасов. Ради тебя расщедрился, помни об этом. Пусть пока пьянствуют… – Демьян оглянулся на дверь. – Но а вдруг спьяну сюда заявятся? Греха тогда не оберешься, коль прознают, что вызволить тебя собираюсь.

Холод и страх сковал разум, но думать приходилось быстро, иначе умрешь здесь и будешь на веки вечные замурована в этих каменных стенах. Лучик надежды вспыхнул и погас. Рогнеда не верила Демьяну, несмотря на слащавые речи. Знала, что тому надо только одно – разузнать про золото, а до нее у него дела нет. Не верила, но хотелось еще хоть разок взглянуть на солнышко ясное, да на травку зеленую. Потому и тянула время, стараясь придумать что-нибудь. На ум ничего не приходило, кроме одного – был бы сейчас в руках ножичек острый – ох, с каким бы наслаждением она полоснула по этой роже ненавистной. Но – нет, нельзя показывать своих чувств. То, что она знает про Колычевское золото – единственное ее спасение. Знала Рогнеда – оттого жива еще, что уста не разомкнула, когда кнут тело терзал. А все время перед глазами стояла тайная дверь, за которой спрятаны несметные сокровища. Она постаралась забыть про них, спрятала на самой глубине своего сознания, чтоб невзначай от мук и терзаний наружу не выскочило. Посаднику и палачу этому только одно и надо. Скажет и все. Похоже, и впрямь одна она тайну эту ведает, а более никто. Потому и измываются над ней, стараясь выведать. Но надо молчать, иначе смерть.

– Так что? – Демьян опять напомнил о себе.

От Демьяна не отстать. Будет мучить расспросами, пока все не узнает. Если не скажет ему все, что знает, то забьет кнутом до смерти. У него это быстро, вон, как глаза блестят, даже в темноте видать. Значит, надо отвести его в сторону. Пусть рыщет аки пес и хоть на время отстанет. А там – Бог вразумит, как далее поступить. Рогнеде неожиданно стало жарко, даже дрожать перестала.

– Я скажу тебе, дяденька. Только и ты обещай, что не бросишь меня. Сил больше нету – здесь сидеть. На волю хочу. Туда, где люди!

– Сто раз тебе говорено, что выполню все, что обещано. В этом не сумлевайся… Давай, говори скорей.

– Тогда ладно… – Рогнеда выдержала паузу, мысленно перекрестилась. – Знаешь Чертову балку, что прямиком к Кривой излучине выходит?

В темноте было заметно, как забегали белки глаз у Демьяна. Он наморщил лоб, вспоминая, потом неуверенно кивнул, на всякий случай спросил:

– Это где в прошлом годе стадо все потопло?

– Да, то самое. Когда выйдешь к этой балке, увидишь дерево, разрубленное молнией почти до самой земли. Повернись спиной и упрись в ствол, но так, чтоб река аккурат позади тебя оказалась. И иди прямиком ровно сто шагов. Не больше, не меньше, а ровно сто. Запомнил? Затем повернись на восход и отмерь еще двадцать шагов. Когда остановишься, то начинай копать.

– И что там будет? – Демьян перестал дышать, весь обратившись в слух.

– Когда выкопаешь, тогда и узнаешь. Но учти, там только малая толика, остальное все в другом месте лежит, и о том скажу после.

Рогнеда отвернулась от палача, чтоб тот не увидел усмешку на лице. А он как будто заподозрил неладное, вцепился крепкими пальцами ей в подбородок, вновь задрал голову, прошипел зло:

– Смотри, девка. Обманешь, шкуру спущу!

– Не обману, не бойся. Деваться мне некуда, вот и открылась тебе. Но и ты слово свое сдержи, сделай, как обещал.

– Сделаю, – буркнул Демьян, тут же потеряв всякий интерес к узнице. Повернулся и пошел к выходу.

Дверь скрипнула и захлопнулась. Рогнеда без сил опустилась на земляной пол. Сколько у нее времени? Два дня, не более. Знает она эту балку, бывала в тех краях один раз с дедом еще, царствие ему небесное. Место там глухое, гиблое, а незнающему человеку не сразу и в глаза бросится. Пусть копает сдуру, если умишком Бог обидел. Не мог догадаться – раз уж под пытками она не раскрылась, то ему и подавно не откроется! Рогнеда усмехнулась, представив, как Демьян копает в глухом лесу землю, смахивая от усердия пот с грязного лица.

Узнав, что там нет ничего, Демьян поспешит обратно. Да, дня два у нее… может, чуть больше. Если к тому времени она что-нибудь не придумает, то он точно ее прибьет. Даже гнева посадника не убоится, до того будет зол. Рогнеда сама поразилась тому, как четко работает голова. Вроде, истерзана вся, и жизни осталось чуть, но нет, хватается за любую возможность, чтоб выкарабкаться на свет божий.

Больше до вечера ее никто не тревожил. Так она и сидела, привалившись спиной к холодному камню. Иногда впадала в забытье, перед глазами начинали вспыхивать радужные круги, и видения, одно ярче другого, проносились перед взором. Очнувшись, вскидывала голову, обводила взглядом опостылевшие стены и вновь погружалась то ли в сон, то ли в бредовые видения.

В одно из таких пробуждений заметила на пороге темницы неясные очертания чьей-то фигуры. То ли человек это стоял, то ли оборотень. Стоял и пристально смотрел на нее. Она застонала, отвалилась от стены и на коленях поползла на свет.

– Спаси меня! – простонала, обращаясь неизвестно к кому. – Вызволи! Ты ведь добрый, я знаю. Спаси, век рабыней твоей стану.

– Чур меня, чур! – Человек на пороге закрестился, сделал шаг назад. – Изыди, ведьмино отродье!

– Чего боишься? – Второй стражник вынырнул из дверного проема, встал рядом, опершись о косяк. – Ткни ее факелом, она и вспыхнет как хвороста вязанка.

– А я слыхал, ведьму ничто не может взять: ни огонь, ни вода, ни оковы крепкие.

– То лжа! – Стражник громко икнул, перекрестил рот. – Слышал, небось, как она верещала под кнутом палача? Значит, и не ведьма вовсе, а человече. Тогда гореть ей в Аду!

– Все равно боязно.

– Э, тютя! – стражник оттеснил своего товарища. – Дайкось сюда.

Выхватил факел и ткнул в лицо Рогнеде. Она успела увернуть голову, ругнулась на стражников:

– Будьте вы прокляты, мучители! Погодите ужо, отольются вам мои слезы!

– Вот и всех делов-то! – Стражник сунул факел в руки товарищу, засмеялся, показав гнилые зубы. – Ползи, ползи отсюдова. После будешь пугать, когда на пыточном столе начнешь корчиться. Жди, придут за тобой вскоре… Ладно, Андрюха, потопали назад, неча здесь более делать. Холодно тут, промерзгло. А у нас вина еще в корчаге осталось, что Демьян притащил. Интересно, чего он это так расщедрился? На него, вроде, и не похоже. В другой раз даже полушки медной – и то не выпросишь, а тут на тебе – цельную корчагу вина притащил… Ну, да ладно, нам-то что? Главное, есть чем согреться в холодрыге этакой. Потопали.

Переговариваясь, стражники ушли, оставив у порога, возле самой двери, глиняную чашу. Там была какая-то мутноватая жидкость и плавали кусочки то ли жира, то ли еще чего непонятного. Рогнеда втянула носом воздух, сглотнула голодный комок. Что бы там не плавало в чаше, но это была еда, и Рогнеда набросилась на нее, словно изголодавшийся зверь.

Стражники прошли в караульное помещение, отделенное от камер, где держали преступников, длинным коридором.

– Ну-ка, Андрюха, набулькай остатки.

– Это мы мигом! – Молодой стражник вытащил из-под стола бутыль, взболтнул. – Осталось еще чуть-чуть.

– Ничего, все равно вскоре меняться. Наливай.

Андрюха разлил остатки жидкости. Выпили, закусили краюхой ржаного хлеба.

– Только бы Мефодий не заявился, – озабоченно проговорил Андрюха. – Коли узнает, что мы вино тут распиваем, попадет нам.

– Нечо. Авось пронесет. Хотя… – Пожилой стражник опять икнул. – Тут ты прав. Нюх у Мефодия на всякие проказы, что у собаки. – Подумал немного, потом уткнул скрюченный палец в Андрюху. – Вот чего мы сделаем… Я пока здесь один посижу, а ты поднимись к посаднику и доложи, что узница плоха совсем. Не ровен час помереть может.

– Почему я?

– Потому что молод ты. Это раз! А во-вторых, по тебе и не понять: пил ты вино аль нет. Луковицей только закуси, чтоб запах отбить.

– Зачем к нему идти-то? Не пойму я что-то.

– Пойми ты, луковая голова. Узнает посадник про наше радение к службе и похвалит. Может, и деньгу какую даст. А ты, да и я вместях с тобой, рвение свое перед посадником покажем. Тогда и Мефодий, ежели заподозрит что, молчать будет… Уразумел теперь?

– Ну, – Андрюха кивнул головой и потянулся за белоснежной луковицей.

– А коль уразумел, то и отправляйся не медля!

Фирс Матвеич, узнав, что Рогнеда может отдать Богу душу, думал недолго. Поразмыслив, велел перевести узницу из подземного каземата наверх, где было теплее и куда хоть изредка, да проникал свежий воздух. Добавил еще, чтоб кормили получше.

Доложив обо всем, стражник утаил только, что Рогнеду посещал Демьян, и посадник так об этом и не прознал. А если бы узнал, то, наверное, и задумался бы крепко. А так остался Фирс Матвеич в неведении.

Напоследок приказал крикнуть к себе Мефодия. Когда тот явился, велел:

– Узницу эту стеречь пуще остальных! Никого к ней не допускать и следить за этим особо. Помни, ежели случится с ней что, сам ее место займешь. Уразумел?

– Да, хозяин! – Мефодий изогнулся в поклоне.

– Тогда ступай! Исполняй, что велено.

Стражников Фирс Матвеич за доблестную службу похвалить забыл. Не о том болела голова у грозного посадника. А те, сами того не ведая, спасли Рогнеде жизнь.

А она не ведала, что своим страшным поступком закрутила такую цепь событий, которую развязать можно будет только с помощью крови. По-другому – никак. А юноша по имени Ульян уже искал нужных людей, чтобы вытащить ее из посадских рук.

* * *

Если спуститься по Вознесенской улице аккурат до самой реки Сулы, а потом повернуть направо, да миновать рыбацкие хижины, упрешься как раз в Кривой переулок. Стоит на него ступить, справа и слева потянутся неказистые хижины. Селились здесь в основном разорившиеся купцы да мелкие торговцы – одним словом те, кому скудость средств не позволяла построить дом покрасивше да побогаче. И жить не здесь, среди убогих лачуг, а на возвышенности, где высились дома городской знати. Там и воздух чище и места вольготнее. Не то, что здесь, среди городской толкотни да пылищи.

В одном из таких домов прошлым летом поселилась семья Кузмичевых. Отец Никодим с женой Хавроньей да с сыном Ульяном, отроком восемнадцати лет. Челяди не было, сами со всем управлялись. Да и хозяйство, надо признать, не такое уж великое, чтоб еще и прислугу держать. Корова, пара свиней да гусей с десяток – вот и все хозяйство. Никодим, хоть и в летах был, но еще крепок, да и подросший сын помогал. Сноровист был вьюнош, быстр, все на лету схватывал, чем радовал родительское сердце, несмотря на невзгоды, свалившиеся на голову семейства Кузмичевых. Этим летом, ближе к осени, пристроил Никодим сына на мельницу. Тот и там управлялся. Хоть и жалел Никодим сына, и старался до времени оградить от тяглой работы, но приходилось вертеться, чтоб с голоду не помереть.

Так и жили, горюя временами о былой безбедной жизни.

Еще лет десять назад о купцах Кузмичевых, считай, весь город наслышан был. Род старинный и богатством своим, накопленным не за одно поколение, знаменит был. Держали Кузмичевы лавки во всех ближайших городах и погостах. В особо удачливые годы корабли, снаряженные купцами, да с доброй командой и в заморские страны ходили. Везли туда пеньку, пшеницу, сало да жир в дубовых бочках, меха, воск, мед да много чего еще. А возвращались загруженные специями, шелковыми да сатиновыми тканями, дамасскими клинками, которые особенно ценились и приносили немалую выгоду. Корабли доходили аж до Константинополя, хоть путь был и труден и опасен. Тем и жили. И богатели год от года.

Никодим получил от отца крепкое наследство и, по мере сил, начал приумножать его. Но на восьмой год как батюшка помер, а Ульяну исполнился всего второй годик, случилось несчастье. Отправился Никодим с одним из караванов в город Тархы. [29]29
  Современная Махачкала ( прим. автора).


[Закрыть]По дороге, едва только вышли на просторы Хвалынского моря [30]30
  Древнерусское название Каспийского моря. Возможно, происходит от древнерусского названия населения Хорезма – хвалисы.


[Закрыть]нежданно на торговый караван напали пираты. Вывернули из-за ближайшего острова и посыпались на палубу, словно горох. Охрана была, но это мало помогло – взяли пираты своей внезапностью. Кого убили, кого полонили, товар пограбили, в общем, великое лихо приключилось. Попал тогда в полон и Никодим.

Долго пришлось мыкаться, прежде чем удалось вернуться домой, на Русь-матушку. Слава Богу, живой, с руками, да с ногами. За время отсутствия хозяина все огромное хозяйство пришло в полный упадок. Не было должного пригляду, да и думали, что сгинул Никодим в дальних странах, вот и творили, что хотели. А Хавронья-жена непутевая, к торговым делам не способна была, оттого и случилось такое.

С той поры нашла черная полоса на род Кузмичевых. Сколько не бился Никодим, а былого величия достичь уже не смог. Да и здоровье подрастерял, скитаясь неведомо где с колодкой раба на шее. Наоборот, с каждым годом становилось все хуже и хуже, как будто прогневил купец чем-то небесные силы, вот и навалилась беда на род Кузмичевых. Только, за какие грехи – непонятно. Вроде, трудились не покладая рук, но у Господа разве спросишь?

Через несколько лет разорились они совсем, да так сильно, что чуть в закупы не попали, да Бог миловал, оградил от такой беды, явив все-таки напоследок свою милость. Погоревал Никодим, да стал думать, что дальше делать. Но путного так ничего и не придумал. Продали дом, распродали все остатнее имущество. Тех крох, что удалось выручить, едва хватило на небольшой домик в Кривом переулке, да на скотину кое-какую. И начали жить, тоскуя о былых годах. Хавронья по-первости ворчала, когда самой приходилось черную работу исполнять, но со временем привыкла и голос больше на мужа не поднимала. Живы – и слава Богу!

Но Никодим не был бы купцом в пятом поколении, если бы не оставил кое-что на черный день. Никто об этом не ведал: ни сын, ни тем более жена. Когда переехали в новое жилье, тайно ночью закопал он под высоким деревом то золотишко, что сберечь удалось. Его хватило бы, чтоб прикупить и более просторный домик, но Никодим тратиться не стал. Здраво рассудив, что с этого не разбогатеешь, а малую толику золотишка на черный день надо иметь. Неизвестно, как еще жизнь в дальнейшем повернется.

Теперь надежда была на Ульяна. Может, ему Бог пошлет большую удачу? Со временем тот окреп, возмужал, превратившись из угловатого отрока в статного юношу. Никодим, видя такое дело, начал подумывать о женитьбе и тайком от сына стал подыскивать невесту.

Но Ульян огорчил отца, первым заговорив о свадьбе. Робко так сказал, пряча глаза и боясь отцова гнева. Никодим тогда рассвирепел не на шутку, чуть не прибил отпрыска, хоть и души не чаял в единственном своем сыне. Ладно, если бы выбор того пал на девушку из крепкой купеческой семьи, так нет. Вздумал жениться на сироте, у которой у самой ни кола, ни двора. Из всего прибытка – только хворый дед, со дня на день могущий отдать Богу душу.

Выслушал Ульян отца, низко опустил голову, ни слова не сказал и исчез из дому на три дня. Показал своевольство, даже гнева отца не убоялся! Когда явился, на глаза отцу не показывался, перекинется парой слов с матерью и опять исчезнет со двора. Хавронья, зная крутой нрав Никодима, о своевольстве сына с ним не заговаривала. Только вздохнет иногда тяжело, да и отойдет в сторонку, загремит котлами.

Однажды, когда Ульян приехал с мельницы, весь сизый от муки и встал у рукомойника сполоснуть лицо, тут уж Никодим не стерпел. Подошел сзади, положил тяжелую руку на плечо сына. Почувствовал, как вздрогнул Ульян, но не повернулся, а только напрягся весь.

– Что ж ты бегаешь от меня, как кот нашкодивший? Не хочешь с отцом поговорить, да совет отцовский выслушать.

Ульян повернулся, повесил рушник на крючок, встретился глазами с отцом.

– Знаю, что ты сказать хочешь.

– А коль знаешь, чего противишься? Знай, что благословения на брак с этой холопкой не дам! Даже и не проси!

– А сами-то мы кто? Разве не холопья? – горько промолвил Ульян, отведя взгляд.

– Молчи! – Никодим аж задохнулся от злости. – Забыл, кто ты есть? Ты – наследник древнейшего купеческого рода, берущего свое начало еще в те времена, когда Московские князья только начинали забирать власть в свои руки. Уже тогда мы торговали, и многие из наших рук кормились. А сейчас гнев господний на нас пролился, оттого и великие притеснения имеем. Но верю я, что временно это все. Будет Господь милостив и вновь пошлет удачу! – Никодим помолчал, успокаиваясь, произнес: – Ты, сын, не должен об этом забывать!

Ульян молчал, устыдившись неосторожно вырвавшихся слов.

– Потому и хочу я, чтобы ты род наш продолжил и возродил. Оттого и невесту тебе подыскиваю среди знатных родов. Тех, что не забыли былую славу рода Кузмичевых. – Никодим полностью успокоился. Огладил бороду, чуть прищурившись, взглянул на сына: – Знаешь Протопоповых? Так вот, дочка у них на выданье. Зовут Марьяна. Переросток, может, потому и согласились за тебя отдать. Правда, неказиста чуток, да тебе воды с лица не пить. Зато род их по знатности да по древности своей едва ли нашему уступит.

Ульян по-прежнему молчал и глаз не поднимал.

– Чего молчишь, аки немой? Обалдел от счастья? Тогда припади к отцовой руке да в ноги поклонись. Сделаешь так, и забуду я все старые обиды и на брак этот благословлю.

– Не будет этого, батюшка, – тихо проговорил Ульян.

– Чего, не расслышал я? Чего там бормочешь?

– Не будет этого, батюшка! – Ульян поднял глаза на отца. – Не хочу жениться на ком попало. Рогнеда мила моему сердцу, и только ее хочу ввести хозяйкой в дом. Прости, но тут пойду против твоей воли.

– Негодный! – Никодим отвесил сыну затрещину. – Пошел с глаз моих! Видеть тебя более не желаю, неблагодарный. Явишься только тогда, когда образумишься!

Вот и весь сказ. Хотел тогда Никодим в сердцах проклясть сына за непослушание, да поостерегся, вовремя остановившись. Убоялся кары господней, что может пасть на голову Ульяна. Хотя и зол был аки пес.

Дальше – больше. Стал Ульян пропадать из дому все чаще, особенно вечерами. Заявится с петухами, тихо прошмыгнет на сеновал да завалится спать. Думал, отец с матерью ни о чем не прознают. Не ведал, что родительское сердце вещает, стоит только ему у дворовой калитки показаться. Сам Никодим лежал, не сомкнув глаз до самого утра, слушая горестные вздохи жены. Додумался до того, что однажды на ум пришла шальная мысль. Ну и леший с ним, пусть женится, может, и к лучшему это. Но тут же и прогнал ее как ненужную и непутевую.