Текст книги "Глупая сказка"
Автор книги: Евгений Дубровин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Я решил вернуться на земляничный склон: Рис не мог уйти далеко – и начать поиски оттуда по спирали, как это делается в настоящих отрядах.
Теперь я уже не бежал, а шел медленно, осматривая кусты и землю в надежде обнаружить следы. Время от времени я звал сына, но мне отзывалось лишь эхо.
Я нашел место, где оставил Риса рвать землянику. Здесь виднелось множество следов, но надо быть Соколиным Глазом, чтобы определить, где сын ползал на коленях, где катался по земле, где растирал что-то ногой. Отдельные места поляны были вытоптаны, трава вырвана. Рис вел себя и в лесу так же, как в квартире…
В одном месте я все же нашел кончик клубка. Примятые кустики земляники тянулись к краю леса, на север… Возле опушки они обрывались, так как начинался наст из дубового листа, а на насте никаких следов не остается. Но важно было то, что я знал, в какую сторону направлялся мой сын. Я пошел на север…
В лесу темнеет быстро и неожиданно. Не успело солнце скрыться за дальними верхушками, как тени загустели и вдали стали сливаться с деревьями. Пробежал ветерок, и лес наполнился тревожными звуками, как всегда перед наступлением ночи. Днем придавленные зноем, теперь сырые запахи земли стали подниматься, и сквозняки между деревьями приносили запахи то холодного болота, то прелых листьев, то покрытого росой сена… Одиноко кричала какая-то птица. В ее крике были тоска и тревога. Может быть, она, как и я, искала своего детеныша?
Я то и дело спотыкался о скрытые в опавшей листве корни деревьев. Один раз я упал, ударился затылком о что-то твердое и некоторое время лежал неподвижно, глядя на темные кроны деревьев. Было абсолютно тихо, или, может быть, это я на время потерял слух. От земли тянуло прелью. Какое-то насекомое быстро-быстро пробежало по моему лицу. Мое сознание то затухало, то прояснялось. Не хотелось ни шевелиться, ни звать на помощь, ни думать. Лежать бы и лежать на мягкой подушке из листьев, пока совсем не потухнет небо.
«Вот так, наверно, умирали в лесу не найденные санитарами солдаты, – подумал я. – Один на один со своими думами».
Мне вдруг стало страшно. Мне показалось, что я могу тоже умереть в этом лесу, если буду долго лежать на подпревающих листьях… Я вскочил и, пошатываясь, быстро пошел между темными деревьями, все с большим трудом угадывая дорогу.
Вдруг лес впереди вспыхнул. Прорвавшись сквозь бесчисленные переплетения ветвей, разорванный на части качающимися тенями, изъеденный тьмою, на землю упал солнечный сноп. Он упал трудно, как комета, преодолевшая притяжение бесчисленных более сильных, чем она, миров, и стал биться между темными стволами и корнями деревьев, освещая все вокруг кипящими яркими брызгами. Темный лес настороженно следил за этим явлением. Он уже весь был во власти ночи, он уже спал и видел свои мрачные сны, снившиеся ему еще в те времена, когда в гигантских папоротниках бродили зеленые чудовища с маленькими головками и тяжело, прогибая молодые стволы, летали громадные чешуйчатые птицы…
И вдруг эта вспышка, разомкнувшая ему веки, это мгновенное превращение тьмы в сияющий клубок света… Казалось, на поляну, куда упал солнечный сноп, снова вернулся полуденный зной.
Трава заискрилась росой. В ложбинах и между корнями шла отчаянная схватка тьмы и солнца. Там что-то копошилось, чуть ли не вскрикивало, вспыхивало, гасло… Место схватки то освещалось полностью, до самой последней сухой былинки, то заполнялось, словно осенней водой, плотной тьмой…
Я остановился, пораженный. Это было как в сказке… Как в страшном сне. Солнечный сноп, опускаясь, наткнулся на плотные заросли и, трепеща все слабее и слабее, погас. Самый верхний, самый отчаянный лучик еще метался среди листвы, еще прыгал по сучьям, никак не хотел умирать, цеплялся за жизнь, но с каждым мгновением его движения становились все более слабыми, все более неуверенными, и наконец лучик просто растаял во тьме, как тонкая ледышка, брошенная в горячую воду.
Сразу стало темно и сыро. Ветер, шевеливший верхушки деревьев, словно только и ждал, когда уйдет солнце, чтобы спуститься вниз. Он стал рыскать между стволами, шуршал сухими листьями, стучал опавшими ветками, и было очень похоже, что кто-то на ощупь искал внизу потерянную вещь.
…Риса я нашел только часа через полтора по громким крикам и плачу, которые далеко разносились в притихшем лесу. Сын погнался за белкой и заблудился буквально в двухстах метрах от земляничной поляны. Он весь дрожал от страха, голода и холода.
– Папа, я хочу домой, – плакал он навзрыд. – Я боюсь… Я не хочу больше здесь…
– Мы заблудились, сынок… Я не знаю, где наш дом.
– Тогда пойдем туда, где небо светлое. – Рис потянул меня за руку в сторону, где село солнце.
Мне ничего не оставалось делать, как подчиниться сыну. Может быть, встретится какая-нибудь дорога или человек…
– Я очень, очень хочу есть… Я никогда так не хотел… В животе больно…
– Потерпи, сынок…
Минут через двадцать мы вошли в мелколесье. Небо здесь было еще светлое. На западе виднелись отсветы зари: бледно-розовые полосы, хаотически разбросанные по краю неба. Постепенно мелколесье сменилось хвойными посадками. Небольшие сосны и ели ровными рядами тянулись к горизонту. Земля в аллеях была усыпана хвоей и шишками, поэтому идти было вязко и колко. Рис, обутый в легкие кожаные босоножки, то и дело припадал то на одну, то на другую ногу. Наконец он выдохся и уселся на маленький пенек.
– Я больше не могу…
– Залазь…
Рис уселся на мои плечи. Мы двинулись вдоль посадки, производя сильный шум, так как приободрившийся Рис хватал руками ветки.
Вскоре стало совершенно ясно, что мы идем под уклон и что посадка вот-вот должна кончиться: деревья стали мельче, реже, ширина аллеи увеличилась.
Испуганно запищала, сорвалась с большой сосны и низко полетела над землей большая черная птица. Мы нарушили ее ночной покой… Время от времени, разбуженные нашим движением, в кустах чирикали мелкие птахи.
Впереди над деревьями замерцала большая зеленая звезда…
* * *
– Ты подожди немножко… Потерпи… Хорошо? – просила женщина.
Мужчина ничего не ответил, только повернулся на бок.
– Я сейчас…
Женщина, оставив дверь веранды открытой, пересекла двор и, распахнув калитку, вышла на улицу. Накинутый на голову белый в черную горошинку платок зацепился за ветку росшей в палисаднике молодой березки и повис на ней, но женщина не заметила этого. Хлопая длинной черной юбкой, она побежала по дорожке, вьющейся вдоль домов поселка среди пыльного подорожника.
Женщина бежала легко, несмотря на годы. Ее сухая фигурка мелькала между неровно росших вдоль улицы берез и сосен и была похожа на порхавшую веселую черную бабочку. Только один раз женщина остановилась и немного постояла, приложив руку к груди. Потом побежала опять.
Возле нарядного, словно игрушечного, дома женщина остановилась и постояла несколько минут, пока ее дыхание не стало спокойным.
Потом она подошла к ярко освещенному окну, поднялась на цыпочки и заглянула в него. То, что она увидела, наверно, заставило ее немного поколебаться, прежде чем постучать. Но все-таки женщина постучала. Стук получился тихим, но неплотно пригнанное вверху стекло неожиданно задребезжало резко и громко.
Изнутри к стеклу приникло полное круглое лицо и долго вглядывалось во тьму.
– Это я, Захарыч, – сказала женщина негромко, но человек услышал. Лицо исчезло. На веранде послышались тяжелые шаги, заскрежетал засов, дверь раскрылась, и на крыльце появился толстый человек в пижамных брюках и в майке.
– Тебе чего, Васильевна? – спросил добродушно толстяк.
На женщину пахнуло свежей водкой и луком.
– У меня дело к тебе, Захарыч, – сказала женщина.
Захарыч почесал под майкой грудь.
– Какое еще дело ночью? Соль, что ли, кончилась?
– Мне нужен шприц, Захарыч… – почти шепотом сказала женщина.
– Шприц? – удивился толстяк, – Зачем тебе шприц?
– Сделать корове укол.
– Укол?
– Да…
– Заболела, что ли?
– Заболела…
– Так я ее только что видел. Шла со стада веселая.
– Пришла веселая, а сейчас заболела.
– Объелась, что ли?
– Не знаю… Лежит, и слезы из глаз текут. Дай шприц, Захарыч. Лекарство у меня есть… Я сама ей укол сделаю…
– Ты бы лучше ветеринара вызвала.
– Знаешь же… далеко…
Толстяк в задумчивости опять почесал грудь.
– Ну, а чего ты ко мне пришла, Васильевна? Откуда у меня шприц? Подумай.
– Ты же научный человек, Захарыч… Опыты делаешь… Значит, должен у тебя быть.
– Нет у меня никакого шприца. И чего тебе взбрело в голову? – Толстяк повернулся, чтобы уйти, но женщина неожиданно проворно взбежала на крыльцо и схватила его за руку.
– Ну дай, Захарыч!
Свет из окна теперь падал на голову и лицо женщины. Волосы у женщины были седыми, а лицо сморщенным, изможденным. Тени делали его похожим на маску, которые привозят туристы из экзотических стран.
– Ну дай, Захарыч! Я же знаю, у тебя есть!
– Нету! Отцепись от меня! – Толстяк стал раздражаться.
– Зачем врешь? Ведь есть.
– Ну есть… – сдался толстяк. – Есть маленький. Для мышей… Он тебе не подойдет.
– Подойдет, Захарыч! Подойдет!
– Вот привязалась. Сказал, не подойдет. Это импортный, совсем маленький, мышей колоть. И игла у него золотая… Поняла? Золотая. А ты им корову хочешь… Соображаешь? Забьешь шерстью, поцарапаешь…
– Я шерсть выстригу, Захарыч…
– Вот дура баба! Иголочка-то тонюсенькая, а шкура у твоей коровы – броня! Пусти!
Мужчина вырвал руку и пошел к двери.
– Подожди…
Что-то в голосе женщины заставило толстяка остановиться.
– Ну чего еще? Сказал, не дам, значит, не дам…
– Ради того, что между нами было… – сказала женщина шепотом и опустила голову.
Секунду толстяк смотрел на нее, выпучив глаза, потом рассмеялся:
– Вон оно что… Я уж и думать забыл… Ну рассмешила, Васильевна… А ты еще помнишь?
– Что было – из жизни не выкинешь, Наум…
Захарыч перестал смеяться, грустно покачал головой.
– Да ты посмотри на себя, Васильевна… И на меня… Мы же теперь совсем не те, кем были. Ну насмешила, Васильевна…
– Дашь шприц?
– Нет.
Толстяк решительно повернулся спиной к женщине.
– Постой…
Захарыч обернулся.
– Мне уже скоро умирать, Наум…
– Ну и что? Хочешь исповедоваться? Я тебе не поп. Все там будем.
– Послушай, дашь шприц – я на тебя дом запишу… У меня нет наследников…
Наступило молчание. Потом толстяк медленно спустился на ступеньку и приблизил свое лицо к лицу женщины.
– А ведь, Васильевна, шприц тебе не для коровы… – сказал он, ловя ее ускользающий взгляд.
– Не для коровы? Вот еще… Для кого же тогда? – пробормотала женщина.
– Может, для волка или рыси, – шепнул толстяк, дыша луком, – но только не для коровы…
* * *
Мужчина подождал, пока за женщиной захлопнется дверь, поднялся с кровати и вышел из дома. На четвереньках, словно собака, пересек он залитый луной двор, стараясь держаться в тени забора, достиг ближайшей сосны и прижался к ее стволу. Теперь он был в безопасности. Тщательно, фиксируя каждую деталь, каждое движение, как привык за многие годы, человек осмотрел ясно проступавшие в лунной мгле дома кордона, ощупал взглядом тропинку, уходящую от кордона в лес, и затем, уже уверенный, что никого нет, все же еще раз огляделся вокруг.
Он был один. Тени от деревьев, забора тянулись полосами, переплетались в узоры. Но тени были плоскими, там никто не прятался.
Тогда человек проскользнул от первой сосны ко второй, затем к третьей и вскоре вступил в холодный ночной лес. Здесь ему были знакомы каждый кустик, каждая тропинка. Человек прислушался. Но все было тихо, лишь высоко вверху возилась, мучаясь бессонницей, какая-то птица.
Человек сделал несколько шагов, нагнулся и пошарил в дупле под сосной. Он нашел то, что искал: жестяное ведро, короткую саперную лопатку и длинный тяжелый, завернутый в серую мешковину сверток.
Человек взял все это в руки и, часто озираясь и прислушиваясь, словно опытный старый зверь, пошел по тропинке в глубь леса.
Он шел, наверно, с час, и за это время ему никто не встретился: ни зверь, ни человек Только подходя к речке, человек услышал, как недалеко, продираясь сквозь кусты еловой посадки, кто-то идет.
Человек присел и затаился, положив возле себя без звука ведро, лопату и длинный сверток. Он умел это делать: класть предметы без звука. И умел сидеть не шелохнувшись. Часами…
Но сейчас ему не пришлось долго ждать. Вскоре он увидел того, кто шел между рядов еловой посадки. Это был мужчина. Вместо плеч и головы у мужчины был огромный безобразный нарост. Притаившийся человек еще никогда в жизни не видел ничего подобного. Это несомненно был вурдалак. Но разве в наше время существуют вурдалаки?
Сжав в руке короткую, острую, как нож, лопатку, человек ждал. Может быть, придется вступить в схватку. Человек боялся схватки. Сегодня он чувствовал себя плохо. Сердце колотилось неровно, в голове мутилось. Может быть, надо было подождать, когда женщина принесет шприц и сделает укол.
Мужчина подошел совсем близко. Теперь было видно, что за нарост у него на плечах. Мужчина нес ребенка.
При свете звезд он хорошо рассмотрел мужчину и мальчика. Мужчина был широкоплеч и коренаст, мальчик худенький, лет пяти или шести. Одной рукой он обнял отца за шею, другой хватался за ветви сосен.
Человек сидел как раз посередине широкого прохода. Девяносто шансов из ста, что мужчина с мальчиком наткнутся прямо на него… До встречи оставалось несколько десятков секунд.
Человек прислонился спиной к стволу маленькой сосны, и расслабился. Он всегда расслаблялся перед опасностью. Так ему легче было принять решение. Решений было три.
Самое простое, пока не поздно, встать и уйти. Самое простое и самое опасное. До места, где он сидел, мужчине оставалось всего несколько шагов, и тот успеет запомнить его лицо, его походку, фигуру… Может быть, он окликнет так неожиданно появившегося незнакомца, и тогда придется или отвечать (и он, ко всему прочему, запомнит голос) или уйти молча (что еще хуже, так как это вызовет подозрение). И один бог ведает, что может получиться из этого.
Можно было притвориться мертвым. Человек умел притворяться мертвым. Скорчиться, уткнуться лицом в хвою. Он умел почти останавливать сердце, расслаблять тело, задерживать дыхание, делать лицо, руки, грудь холодными… Этому его научила постоянная опасность, среди которой он жил. Один раз человек сделал так, и его посчитали мертвым. Правда, тогда он лежал среди трупов, и ошибиться было нетрудно.
Мужчина увидит скрюченное застывшее тело и убежит.
Нет, и этот вариант был опасным. Тогда придут на это место люди и станут искать его…
Оставался третий вариант… Но как мало шансов… Если бы не так колотилось сердце… не мутилось в голове… Почему он не дождался, когда женщина вернется со шприцом? Ему всегда помогал укол…
И зачем дорога мужчины с мальчиком пересеклась с его дорогой!
Лес такой большой…
Человеку не хотелось того, что сейчас должно было произойти.
Шаги были уже совсем рядом.
* * *
Женщина бежала по улице, сжимая в руке металлическую коробочку. Ночь уже плотно легла на лес, дома, белесую дорогу, и лишь небо оставалось во власти дня. Еще светлое, с чуть розоватыми пятнами, оно медленно гасло, словно покрывалось пеплом.
Деревушка уже спала: не скрипели калитки, заснули коровы, угомонились хозяйки. Было темно и в окнах Васильевны: убегая, она не включила свет.
На листья подорожника пала первая ранняя роса, и они мерцали во тьме, отражая тухнувшее небо.
Калитка была закрыта, и это удивило Васильевну Она хорошо помнила, что, когда уходила, калитка осталась раскрытой настежь. Неужели кто пришел? Может быть, вернулись квартиранты?
Васильевна взбежала на крыльцо и замерла, пораженная: на покрытой росой досках были ясно видны отпечатки человеческих рук…
Еще не понимая, что это значит, но уже предчувствуя недоброе, женщина заглянула в комнату постояльцев, на кухню, во все уголки дома. Везде было пусто. Тогда женщина замерла и прислушалась. Дом молчал. Только под полом осторожно скреблась мышь да в углу вяло жужжала не могущая уснуть большая муха.
Постояв немного, Васильевна зажгла свет, подошла к буфету с продуктами, осторожно выдвинула один из ящичков. Тускло блеснуло стекло. Женщина достала ампулу, отбила ножом кончик, привычным движением быстро и ловко заправила вынутый из металлической коробочки шприц…
Со шприцем наготове она спустилась в тайник и включила свет… Смятая кровать… повсюду следы торопливых движений. На полу поблескивал разбитый шприц… Женщина машинально поднялась наверх, выключила свет и остановилась, раздумывая… Потом она сунула шприц в карман кофты, выбежала из дома… Через пять минут ее обступили темные сосны леса…
«Как же я его найду? – думала женщина, мечась между деревьями, всматриваясь в каждый куст, в каждую муравьиную кучу, – даже крикнуть нельзя…»
* * *
Сжимая дрожащей от слабости рукой саперную лопатку, как нож, приготовившись к броску, если его заметят, человек сидел на корточках в мелком сосняке.
Но мужчина не заметил его. Он шел, нагнув голову, не смотря по сторонам, потому что на его плечах сидел ребенок…
Подождав, пока затихнут шаги, человек взял ведро, саперную лопатку и продолжил свой путь. Временами он останавливался, прислушивался.
Вскоре местность пошла под уклон, запахло сыростью. Деревья стали мельчать…
Человек пролез в едва заметный прогал между двумя соснами и очутился на небольшой поляне. Здесь было совсем темно, и человек включил фонарик. Бледный слабый из-за севшей батарейки луч метнулся по хвое и пополз к центру поляны.
Сейчас он увидит то, из-за чего сюда пришел, то, из-за чего станет работать здесь почти до утра, вскапывать землю, носить от речки воду, делать измерения при свете фонарика. Он увидит цель своей жизни, своих любимцев, к которым почти каждый день пробирался сюда на тайные свидания.
Луч от фонарика пересек поляну, лихорадочно метнулся назад, затем вправо, влево и замер, вибрируя в дрожащей руке…
На поляне ничего не было…
Не веря своим глазам, но уже сердцем понимая беду, человек потушил фонарик и, нагнувшись, пошел к центру поляны, ощупывая землю.
Вскоре его пальцы наткнулись на то, что искали, – маленький пенек, потом нашли еще два…
Человек тихо застонал и сел на землю, покачивая головой, как пьяный. Кто-то срезал три деревца… Три деревца, которые он холил, поил, растил много лет… Наверно, их срезали на удилища. Они были такие тонкие, стройные, гибкие… Кто-то шел по сосновой посадке, увидел деревца и срезал их ножом или срубил туристским топориком.
Человек сидел, посапывая и раскачиваясь, наверно, с полчаса, потом встал. Он принял решение.
За эти три деревца он убьет первого же, кого встретит в лесу…
Часть третья ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР, НОЧЬ
1
Рис все ниже склонялся к моему плечу, наконец обхватил меня за шею и засопел над ухом. Сегодня ему досталось… Да еще голодный… Деревья стали совсем маленькими, превратились в игрушечные елочки, разбежались в стороны и пропали во тьме, словно вошли назад в землю.
Запахло водой. Еще минута, и я увидел, что нахожусь на лугу. Впереди узкой полоской светлела река. За рекой, до самого еще совсем светлого горизонта, простирались камыши. Там, в болотах, на каком-то островке, а может быть на лодке, горел костер – его огонь я принял в лесу за свет звезды. Почему-то издали он казался зеленым. Теперь костер горел тревожным красным светом.
Еще несколько сот шагов – и я с Рисом, как древний витязь с тигром на плечах, стоял на высоком берегу речки. В этом месте речка была совсем узкой и мелкой, почти ручейком. Она деловито бежала, прижимаясь к берегу, крутя водовороты; иногда всплескивала рыбешка. Однако чуть дальше, в зарослях, судя по тишине и тяжелым глухим ударам хвостов больших рыбин, было глубоко…
Я осторожно опустил сына на землю (Рис забормотал во сне, зачмокал губами) и пошел поискать чего-нибудь для костра. Вскоре я наткнулся на полуобгоревшее бревно, небольшую кучку хвороста, коровьи лепешки – остатки чьей-то стоянки. В овраге неподалеку, заросшем мелким кустарником, я набрал еще хвороста. Затем – вот когда пригодились спички! – разжег на старом пепелище костер и принес к огню Риса. От света и тепла сын проснулся, долго недоуменно таращил глаза, потом пододвинулся к огню поближе, притих и стал смотреть на пляшущее пламя.
Я подбросил в костер сучьев, коровьих лепешек, и костер затрещал, зафыркал дымом, пахнущим давно забытыми деревенскими запахами: ухой из вертких полосатых окуньков и широких литых плотвичек, с пшеном, картошкой, зеленым луком, красным перцем, лавровым листом; кашей из молодой пшеницы, собственноручно добытой из колосков на убранном колхозном поле, с мелконарезанным мясом и целыми сладкими синими луковицами; чаем, заваренным смородиновым листом; мокрым лугом после дождя, по которому только что прошло коровье стадо; парным молоком, налитым в литровую жестяную кружку, пенистым, почти горячим, пахнущим мокрой доброй шерстью…
Рис никогда не знал деревенских запахов, но когда его накрыло дымом от костра, он встревожился, глубоко втянул в себя воздух и проглотил слюну.
– Черт! – воскликнул он. – Как вкусно пахнет!
Наверно, все же Рис знал эти запахи. Очень давно. Когда его совсем не было, когда он был мною.
– Сейчас попробуем поужинать, – сказал я.
– Что? – быстро спросил Рис. – Ужин? Откуда?
– Рядом с нами протекает река, а если рядом протекает река, ловкий человек всегда в ней чего-нибудь добудет съестного.
– А ты ловкий человек? – спросил Рис недоверчиво.
– Когда-то, в твои годы, был ловким. Если удастся вспомнить…
– Вспомни, пожалуйста, – попросил Рис.
– Тогда неси за мной вот эту головешку.
Я выдернул из костра большой, пылающий ярким пламенем сук и подал его Рису.
– Только осторожней, не загорись сам.
Рис опасливо взял сук и отодвинул его как можно дальше от себя.
– Черт! Как жжется! – заметил он.
Сам я взял охапку дров, и мы спустились к реке: я впереди, Рис, постоянно роняя сук и чертыхаясь, – сзади. Под обрывом, как я и предполагал, был маленький песчаный пляжик, косо уходивший под воду, – идеальное место для ловли раков. Я сложил дрова у самой воды, сунул в дрова головешку, которую принес Рис на вытянутых руках, со страшными предосторожностями, словно это была не головешка, а гремучая змея, и через минуту костер ярко запылал, освещая камыши на той стороне и часть дна мелкой речушки. Затем я снял туфли, носки, закатал штанины брюк и вошел в воду чуть выше по течению, поближе к камышам. Покопавшись в иле, я нашел там десятка полтора крупных ракушек. После этого я вылез на берег, подобрал ракушки и положил их в костер, на горячие угли. Вскоре ракушки затрещали и стали раскрываться. Запахло жареным мясом.
– Черт! – сказал Рис. – Как вкусно пахнет. Здорово ты придумал.
– До ракушек дело пока не дошло.
Я взял сук и начал вытаскивать шипящие ракушки из костра.
Когда ракушки чуть остыли и их можно было брать руками, я побросал их в воду с таким расчетом, чтобы они легли неподалеку от берега, на освещенный участок дна.
– Рыбу, что ли, из воды хочешь выманить? – спросил наблюдавший за моими действиями Рис.
– Чего-нибудь выманим…
Мы сели с Рисом на корточки и стали ждать. Вода шевелила на дне наши тени.
Я пропустил момент, когда он появился Он словно свалился с неба. Огромный черный усатый рак. Я сразу прозвал его Матерым. Матерый лежал в двух шагах от нас, таращил свои глазищи и угрожающе шевелил усами. Видно, мы не внушали ему доверия и он хотел запугать и прогнать нас.
– Ух ты! – воскликнул Рис.
– Тише…
Мы сидели не шевелясь Это успокоило рачища. Наверно, он принял нас за глыбы. Глинистые, огромные, но безобидные глыбы. Матерый подполз к ближайшей ракушке и тронул ее клешней. Ракушка не убежала. Но рак, видно, был стреляным раком и тронул ее еще раз, посильнее. Ракушка продолжала неподвижно лежать. Третьей пробы Матерый не стал делать. Он обхватил жаркое двумя клешнями, подтянул его к себе (сразу было видно, что это гурман) и начал есть не спеша, отщипывая по кусочку и на всякий случай грозно шевеля усами.
Из темноты, со стороны мрачной стены камышей, стали появляться другие раки. Они были поменьше, чем Матерый, некоторые выглядели совсем маленькими, величиной с металлический рубль, не больше. Раки почтительно, стороной обошли Матерого и накинулись на другие приманки. За передовым отрядом появились другие. Не прошло и десяти минут, как возле каждой ракушки собралась целая «мала куча».
– А их едят? – спросил Рис, с любопытством наблюдая за происходящим на дне. – Как они называются?
– Раки. Едят за милую душу.
– А-а… это из них делают конфеты «Раковая шейка»? Я очень их люблю.
Я осторожно вошел в воду. Раки не обратили на меня никакого внимания. Они были настолько увлечены своим делом, что, казалось, только что не урчали от наслаждения. Мне удалось подойти к ним вплотную, лишь самый маленький кинулся из-под моих ног в камыши, взметнув облачко песка.
Начал я с Матерого. Я нагнулся над гигантом, быстро схватил его и выбросил на берег. Так же я управился и с остальными. Лишь когда на песке осталось с десяток раков, они почуяли что-то неладное и бросились, словно по команде, врассыпную.
Я вылез на берег, еще раз вручил Рису горящую головешку и при ее неверном свете начал собирать раков и отправлять их в костер, на угли. Рис свободной рукой попытался было помочь мне, и тут же испустил жуткий вопль. Бросив в траву факел, мой асфальтовый сын закружил на месте, как подбитый галчонок, что есть силы размахивая правой рукой, в которую вцепился рак. К счастью, это оказался небольшой рачок. Я без труда оторвал его от пальца Риса. Сын тут же стал высасывать из ранки кровь, как видел в каком-то кинофильме, и принялся на чем свет стоит проклинать раков вообще и этого в особенности.
– Эти идиотские раки! – кричал он – Да чтобы я их стал есть! Раки! Подумаешь, раки! Да кто они такие, чтобы кусаться! Этот рак! Я ему еще припомню! Идиот чокнутый! Думает, он вкусный! На вот тебе, получай!
Рис схватил укусившего его рачка и запустил в воду.
– Это называется пустить щуку в воду, – заметил я.
– Ничего, пусть знает, что он невкусный, – злорадно сказал Рис.
Для моего сына эти сутки поистине были сутками приключений. Да еще каких! Сплошные увечья!
Мы сели возле костра, где жарились раки.
– Эх, – сказал Рис, – домой хочется… Есть хочется… Еще неизвестно, какие они, эти раки… Может, гадость какая… Может, они совсем и не съедобные… Даже ядовитые. – Рис никак не мог простить покушения на его палец. – Что-то не верю я, чтобы они на «Раковую шейку» были похожи. Лизнул я одного. Дрянь. Какой же я дурак! – Рис с силой постучал себя по лбу костяшками пальцев. – Почему, почему я не стал сегодня завтракать! Можно было так натрескаться да еще в карманы наложить. Дурак я, дурак… Теперь всегда буду все есть и запасы делать. Особенно сало. Я почему-то с сегодняшнего дня полюбил сало.
– Не говори про сало, – теперь уже я попросил сына.
Но Рис продолжал вспоминать сало и другие продукты. Он вспоминал продукты во всех подробностях: как выглядят в вареном, свежем и сушеном виде. Рис в своей страстной речи даже упомянул про маринованные грибы, к которым раньше питал глубокое отвращение.
Костер горел, потрескивая сухими ветками, разбрасывая искры низким веером.
– Тебе не холодно?
– С одной стороны холодно, с другой – жарко.
– У костра это всегда.
– Пап, а тебе раньше приходилось вот так?..
– Приходилось.
– Одному?
– И одному приходилось.
– Совсем-совсем?
– Совсем-совсем…
Порыв ветра качнул пламя сначала в одну сторону, потом в другую… Остро и сладко пахнуло горячим дымом.
* * *
Человек подполз к костру почти вплотную. Он подполз со стороны речки, против ветра, и мужчина и мальчик ничего не услышали. Тень от обрыва защищала его от света костра.
Мужчина и мальчик жарили раков. Дразнящий запах слегка горелого мяса вместе с дымом растекался по лугу.
«Проклятые… Ах, проклятые… – пробормотал мужчина сквозь стиснутые зубы. – Губят, жгут, уничтожают… все живое…»
Лежать было неудобно, но человек боялся пошевелиться, чтобы не выдать себя. Он ждал, когда костер будет гореть не так ярко и тень от обрыва ляжет поближе к этим двоим. «Два броска или один? – думал человек – Надо суметь в один…»
Он пристально смотрел на костер, словно пытаясь взглядом притушить ярко пылавшее пламя. Когда вечер поворачивал в сторону речки, искры вместе с дымом долетали до его головы.
«Мальчика я возьму с собой, – думал человек. – Я научу его любви…»
Он сам понимал, насколько безумны его планы… Но все равно хотел увести с собой мальчика в подземелье. Хотя бы на час… Прижать его к своей груди, гладить по волосам, рассказывать про лес, букашек… Про свою жизнь. Он будет плакать… Сначала… Сначала все плачут… Потом забывают… Все на свете со временем забывается.
* * *
– Пап, а что там шуршит?
– Где?
– Там, в траве.
– Зверюшки разные…
– Например?
– Например, мыши. Может быть, лягушки… Сидят сейчас вокруг нас…
– А почему они не спят?
– К огню тянутся. Каждое живое существо неравнодушно к огню. Огонь – это жизнь для всех.
– И солнце – огонь?
– Самый большой.
– И мы неравнодушны к огню?
– Как ты сам считаешь?
– Да, очень… Знаешь, как я жду завтрашнего солнца… Когда оно садилось, я так к нему бежал. Оно мне самым родным показалось… – Рис немного поколебался – Даже родней Бабушки с Дедушкой. – Сравнить солнце со мной или с Мамой Рису даже не пришло в голову. – Я клятву тогда дал… Знаешь, какую страшную… Три дня не есть, если нарушу… Ну, может быть, не три, а уж день наверняка. Полдня точно. От завтрака до обеда.
– По поводу чего же клятва?
– Если солнце стану ругать.
– Ты разве ругаешь солнце?
– Я все ругаю. Если разозлюсь. Не вслух, а про себя. И воспитательниц, и ветер, и дождь, и еду, если невкусная. А солнце теперь не буду. Пап, расскажи какую-нибудь сказку, страшную-престрашную. Чтобы я только ее не знал.
Рис придвинулся ко мне и заглянул в лицо.
– Только очень страшную и чтобы я совсем-совсем не знал.
– Очень страшную?
– Ну да.
В свете костра глаза сына жадно поблескивали.
– Какой в книгах нет. Какие в книгах есть, мне Бабушка с Дедушкой почти все прочитали. Что-нибудь новенькое.
– Гм… Я таких, пожалуй, и не знаю.
– Тогда придумай. В некотором царстве, в некотором государстве…
– Совершенно верно. В некотором царстве, в некотором государстве жил-был мальчик…
– В этом царстве водился Змей-горыныч?
– Подожди. Не перебивай. В некотором царстве, в некотором государстве жил-был мальчик. Жил он с родителями в доме, на самом краю деревни… У них был огород, где росли картошка, кукуруза, огурцы, помидоры, капуста…
– Цветная?
– Нет, обыкновенная.
– Жаль Я очень люблю цветную капусту. Бабушка ее здорово наловчилась делать Обваляет в сухарях и заливает яйцом…
