Текст книги "Лихая гастроль"

Автор книги: Евгений Сухов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Повернувшись, Евдоким едва не ахнул: мать честная! У самого борта, любуясь пенящимися бурунами, стоял архиепископ в домашней одежде: в полукафтане и рясе. На широкой груди висел тяжелый крест, украшенный многими разноцветными каменьями, и золотая панагия.

– А это кто такой? – едва ли не шепотом спросил Евдоким.

– Это, милостивый государь, архиепископ Казанский Ферапонт, – спокойно объявил граф. – Да вы не бойтесь, он вам ничего не сделает, – пошутил он, улыбнувшись.

– Мне вот что подумалось, когда он в нашем городе был, так там такое столпотворение происходило, что не приведи господи! А здесь он так себе стоит. И никто к нему с расспросами не лезет. Он ведь службу в нашем соборе проводил, а потом опосля еще остался. Так целых три часа кряду желающих благословлял. А когда по городу в экипаже ехал, так ему земные поклоны отбивали, на колени вставали. Вот она святость-то какая!

– Здесь он обычный пассажир, как и все. Вот будет в церкви, так опять станете поклоны отбивать. Ежели желаете, так можете у него благословение попросить. Уверен, что не воспротивится.

Глянув на сухое и строгое лицо архиепископа, Ануфриев ответил:

– Как-нибудь в следующий раз.

– Ну смотрите сами… Вернемся к нашему разговору. Так вы согласны?

– Как же не быть согласным? Ежели вы меня с благородными людьми сведете, так я вам по гроб жизни буду благодарен.

– Но прежде чем познакомить вас с нужными людьми, я должен вас научить благородному обхождению, какое среди них положено. А ваши нынешние манеры, – развел он руками, – уж простите меня, никуда не годятся! Так вы согласны учиться?

– Я со всей охотой! Хоть сейчас!

– Вот и прекрасно, молодой человек, – живо отозвался граф Демидов. – Чего же нам откладывать? Главное в высшем свете – это приличие. В чем оно заключается, спросите вы меня?

– Спрошу, – неуверенно протянул Ануфриев.

– В малом! Нужно угождать людям, как по чину, так и по званию. Кресло иной раз пододвинуть к нему поближе, дверь приоткрыть, угостить его, к примеру, дорогой сигаретой, а то и ужином…

– Это я завсегда пожалуйста, – полез в карман купец.

– Вы не подумайте, что я напрашиваюсь, – поспешно добавил граф Демидов, – только таков порядок.

– Отчего же не откушать, – с готовностью отозвался Ануфриев. Граф нравился ему все больше; если за такого держаться, то он может многому научить. Глядишь, и благородным людям в Москве представит. – С превеликим удовольствием. А потом, мы вчера накушались очень здорово, так мне бы сейчас рассольчику крепкого, а с белужьей ухой в самый раз будет.

– Вы так считаете? – призадумался граф, потирая большим пальцем острый подбородок. – Возможно, вы и правы… Так и быть, вы меня убедили! Только у меня к вам будет одно условие, – очень серьезно проговорил Демидов.

Не столь уж и часто приходилось Евдокиму Ануфриеву общаться с благородными людьми (а если быть до конца откровенным, то ни разу!), а потому приходилось соответствовать.

– Это какое же? – спросил Ануфриев, всерьез опасаясь, что не сумеет его выполнить.

– У всех благородных людей утробы чрезвычайно чувствительны ко всякого рода кушаньям, в особенности к грубой пище, а потому они предпочитают нечто такое особенное. А потому, братец, я бы предпочел заказывать сам. Не возражаете?

– Как же можно? – искренне подивился купец.

– Вот и славно, – заметно повеселел граф Демидов. – Хочу вам сказать, на этом корабле отличное меню и превосходные вина! Уверяю вас, вы не будете разочарованы.

– Ежели так… – неопределенно протянул Ануфриев.

– Да, кстати, вы не против женского общества во время обеда? Оно, так сказать, способствует дальнейшему пищеварению.

– Вовсе нет, – ответил Евдоким, стараясь сообразить, в какую сумму может выйти обед.

– Тогда я вас хочу познакомить с «Чайкой» русской эстрады, – произнес торжественно Кондрат Егорович.

– С кем, ваше сиятельство? – непонимающе вытаращил глаза Евдоким.

– С самой Мальцевой Анастасией Дмитриевной. Вы что-нибудь слышали о ней?

Внутри у Евдокима все обмерло.

– Неужто с самой певицей Мальцевой? – ахнул Ануфриев.

– Эко, какой вы восторженный, – покачал головой граф, – только не надо так кричать, а то на нас уже обращают внимание. Смею вас уверить, что это та самая Мальцева и одна из самых богатых женщин России. Так не откажетесь от такого соседства?

– Я со всей душой, – прижал ладони к груди Евдоким. – Э-эх, как она поет «Тройку»! У меня в лавке граммофон стоит, так я ее на дню по двадцать раз слушаю! А когда шибко пьян, так непременно ставлю про сладостную птицу.

– У вас хороший вкус, Евдоким… Кстати, к ней из Италии прибыла ее лучшая подруга, тоже известная певица, Ангела Каваллини.

– Вот оно как!

– Я что подумал… Не оставлять же подругу в одиночестве. Я бы на вашем месте тоже ее к столу пригласил.

– Каваллини? – удивленно протянул купец. – Я о такой и не слыхивал.

– Хм… Ну как же? Она, пожалуй, будет даже познаменитее Мальцевой. Перед ней, братец вы мой, вся Европа на коленях стоит! Да что там Европа! – восторженно проговорил он. – Весь мир! – Широкая ладонь графа рубанула воздух. – Мне как-то довелось слушать ее на сцене Итальянской оперы в Нью-Йорке в партии Лючии, так это было нечто! Зал рукоплескал ей полтора часа и ни в какую не хотел отпускать ее со сцены. А как она пела Маргариту в «Фаусте»! У меня и сейчас по коже пробегают мурашки.

Евдоким Филиппович неопределенно пожал плечами. На этот счет у него было собственное мнение, стоять на палубе становилось все более зябко, а тут еще и солнце за тучи спряталось – того и гляди дождь хлынет. Чего там мурашки? От такого холода и уши могут замерзнуть.

– Так-то оно, конечно, так… – неопределенно протянул Евдоким.

Подул ветерок, окатив брызгами лицо; однако граф, казалось, совершенно не замечая неудобств, продолжал столь же восторженно:

– А ее Виолетта в «Травиате»… Какое сопрано! Каваллини взяла сразу пять октав!

Евдоким лишь неопределенно шмыгнул носом, мало понимая, о чем идет речь.

– Или Розина в «Севильском цирюльнике», как она играла голосом, – покачал граф головой. – Какая колоратура! Год назад ее выступления с триумфом прошли по всей России, а вы говорите, что даже не слыхивали о ней… Эко вы какой!

– Ну, господин граф… то бишь Кондрат Егорович, может быть, и слыхивал, просто особо не запоминал, – промямлил в свое оправдание Ануфриев, явно ощущая собственную убогость. – Фамилия какая-то сложная.

– Я вам, милейший, настоятельно рекомендую съездить в Париж, в Милан, в Нью-Йорк – вот где собраны настоящие голоса! Если вы желаете, так я могу быть вашим гидом во всех этих путешествиях.

– Я бы со всей душой, вот только рыбный промысел не могу оставить, да и у вас хозяйство…

– Какое хозяйство? – удивленно протянул граф.

– А заводы?

– Ах, вот вы о чем! Батенька вы мой, у меня ведь все отлажено, у меня только одних приказчиков десять тысяч будет!

– Неужто десять тысяч?! – ахнул Евдоким.

– Может, даже и поболее. Хозяйство ведь у меня немалое. Мое дело сейчас только по Европе разъезжать и помогать вот таким симпатичным людям, как вы.

– Премного благодарен, господин граф.

– Ну что вы все заладили, граф да граф! Я же вам уже сказал, что для вас я просто Кондрат Егорович. Ну, к нашему вояжу по Европе мы с вами еще вернемся…

– Хотелось бы, Кондрат Егорович.

– Давайте поговорим о Каваллини. Бьюсь с вами об заклад, что на этом пароходе не отыщется человека, который бы не слышал о несравненной Каваллини.

– Ну, ежели так…

– Поспорим с вами на десять рублей, что даже вон тот старичок в пенсне, и тот знает, кто она такая.

– На десять рублей?

– На десять, милейший! Слабо? – задорно спросил граф.

Старичок, крепко уцепившись за трость, сидел на лавочке и посматривал на берег, поднявшийся у самой кромки залесенными холмами, на склонах которых паслись откормленные буренки. Вид его был разомлевший и благостный.

– Прошу покорнейше меня извинить за беспокойство, – подошел Евдоким Филиппович к старику, – а вы случаем не знаете, кто такая Каваллини?

С любопытством посмотрев на подошедшего юношу, старик ответил:

– Знаю, молодой человек.

– И кто же?

– Известная оперная дива.

– Покорнейше благодарю, – сказал Евдоким.

– А вы что, имеете какой-то интерес? – спросил старик.

Видно, времени у него было много, и он нуждался в благодарном слушателе. А может, и он решил пообедать за чужой счет? Ну, уж дудки!

– Это я так спросил, – ответил уклончиво Евдоким и отошел к графу.

– Ваша взяла, Кондрат Егорович, – сказал Евдоким. – Знает!

– Вот так, батенька. Так где же мой золотой?

– Пожалте, – протянул Евдоким монету.

Небрежно сунув монету в карман, граф Демидов задорно проговорил:

– Что-то мы с вами, милый мой, заболтались. А время между тем обеденное, у меня под ложечкой уже посасывает. Только я сейчас за дамами схожу; сами понимаете, дело деликатное, оно особого подхода требует.

– Ну, это как скажете… С благородными дамами мне как-то общаться не приходилось, все более купчихи. А с ними я по-простому.

– А благородные дамы, я вам скажу, – это особый народ; впрочем, сами посмотрите. Вы пока здесь погуляйте, а я сейчас подойду вместе с дамами, – сказал граф и тотчас удалился.

* * *

Феоктист Евграфович скорым шагом заторопился в каюту, где расположилась Ефросинья со своей подругой. В узком коридорчике стоял Марк Модестович. Судя по его насупленному виду, было понятно, что у него состоялся серьезный разговор с бывшей женой. Он не терял надежды, что Ефросинья вернется. А тут еще и Аристарх Худородов на нее томно поглядывает; не хватало, чтобы эти господа разодрались между собой.

Негромко постучавшись, Епифанцев услышал в ответ бойкое:

– Проходите!

Ефросинья, закинув нога на ногу, курила тонкую длинную сигару, а новоявленная Каваллини смотрелась в зеркало.

– Я познакомился с купцом.

– А он хорошенький? – кокетливо спросила Ефросинья.

– Думаю, он тебе понравится.

– Если это так, тогда я за себя не ручаюсь. Ха-ха-ха!

– Ефросинья, давай поговорим серьезно. Я вас расписал ему как благородных дам, все по нашей легенде. Ты – певица Мальцева, а Ниночка у нас будет итальянская оперная певица Каваллини. Все должно быть чинно, благородно, чтобы не было никакого лошадиного ржания. Иначе можно испортить все дело.

– Постараемся, – пообещала Ефросинья.

– Да погаси ты сигарету, ради бога! – Дождавшись, когда женщина скомкает сигарету в пепельнице, он продолжил: – Сейчас мы пообедаем в ресторане.

– Весьма неожиданно. С вашей стороны, граф, это настоящее расточительство. Хотя, впрочем, приятно.

– В ресторан нас поведет купец. Денег у него много…

– Ах, вот оно что, а я-то уж было подумала, – не унималась Ефросинья. Поморщившись, она добавила: – Надеюсь, это не будет какой-нибудь гороховый суп и гречишные оладьи?

– Выслушайте меня… В ресторан поведет нас купец, но заказывать обед будем мы, так что обещаю вам лучшие блюда, какие только есть на этом пароходе.

– Так что же мы сидим? – поднялась Мельникова. – Не будем заставлять ждать молодого человека. К тому же я страшно проголодалась. Феоктист Евграфович, у меня к вам будет просьба. Я свободная женщина, и мне бы не хотелось, чтобы кто-то за мной шпионил.

– Ты говоришь о Марке?

– О нем. Пусть ни на что не надеется. Все, что между нами было, это уже в прошлом.

– Хорошо, я попробую ему объяснить.

* * *

Оставшись в одиночестве, Евдоким Филиппович осмотрелся. Эко на какие высоты его занесло! По палубе прохаживалась расфуфыренная публика. Дамы были в длинных платьях и с зонтиками в руках, рядом с ними мужчины в элегантных фраках и высоких цилиндрах. Трое офицеров, сбившись в тесный круг, о чем-то энергично разговаривали, потом, обнявшись, направились в каюту. Возможно, для того, чтобы предаться воспоминаниям в более приватной беседе, а может, затем, чтобы перекинуться в картишки. Обособленно сидел лишь архиепископ, сладко щурясь на выглянувшее солнышко.

На первый взгляд публика почтенная, состоятельная, и все-таки не мешало наведаться в каюту и посмотреть – на месте ли капиталы! Всякое бывает…

Вернувшись в каюту, Евдоким открыл чемодан, на дне которого лежало двадцать тысяч рублей. Тщательно, стараясь не сбиться, сосчитал деньги и только после этого, уже успокоенный, вернулся на палубу.

Граф малость задерживался: видно, уламывает оперных див отобедать с купцом. Ясное дело, он им не ровня! Они только к благородным привыкли: к графам и князьям. Ну, ничего, и без них кусок в горло полезет. Тут в соседней каюте барышня одна в одиночестве едет, улыбнулась весело… Так что ежели чего, можно пригласить ее на ужин, а потом и в каюту и вместе с ней послушать граммофон. Авось не откажет!

Неожиданно в сопровождении двух женщин появился граф Демидов.

– А вот и наш герой! – громко произнес он, привлекая к себе внимание. – Ну, чего же вы стоите, молодой человек, подойдите к дамам. Я столько им рассказал о вас интересного, что им не терпится с вами познакомиться.

Заметно тушуясь, Евдоким подошел к дамам.

– Здрасте…

– Это наша незабвенная и единственная в своем роде госпожа Мальцева, а это несравненная и бесподобная мадам Ангела Каваллини, – торжественно произнес граф.

Госпожа Мальцева оказалась высокой женщиной с узкими плечами, и если бы не пышный бюст, строптиво выпирающий через тесную ткань, то ее можно было бы назвать тощей.

– Что это вы на меня так смотрите, молодой человек? – спросила Мальцева.

– На граммофоне голос у вас больно звонкий, да и молодой… Я сперва думал, что вам и двадцати пяти нет.

Мадам Каваллини громко рассмеялась, а Мальцева, приложив к губам Евдокима тонкий пальчик, лишь сдержанно заметила:

– А вы хулиган, однако.

– Госпожа Мальцева, простите, коли что не так, деревенщина я, с меня много-то и не возьмешь, – взмолился Евдоким. – Я к вам со всей душой. Когда вы у меня в граммофоне поете, так я шелохнуться боюсь.

– Я вас прощаю, молодой человек, – великодушно махнула ручкой Анастасия Дмитриевна, смягчившись. – Вижу, что вы большой ценитель моего творчества. И что же вам больше всего нравится?

– «Гайда».

– Ха-ха-ха! «Тройка»?

– Во-во, «Тройка»!

Гайда, тройка, снег пушистый,

Да и ночь морозная кругом!

Светит месяц серебристый,

Мчится парочка вдвоем!…

– звонко и с задором пропела Мальцева.

– Господи, она, она самая! – сорвал Евдоким в восхищении картуз. – Это надо же! А голос-то какой. Что же мне для вас сделать такого, госпожа Мальцева?

– А вы лучше, голубчик, накормите наших дам. Как говорится, соловья баснями не кормят.

– И то правда! А я завсегда пожалуйста. Ничего для вас не пожалею!

– Тогда давайте пойдемте в столовую первого класса, – нетерпеливо предложил Кондрат Егорович. – Уверяю вас, на пароходе наилучшая кухня во всей губернии! А какая обстановка!

Место и в самом деле было великолепным, прежде такого Евдоким не видывал. Столовая была расположена за капитанской рубкой, и через огромные стекла можно было обозревать медленно проплывающие берега, что весьма способствовало пищеварению. Стены обделаны бронзой и разного рода лепниной, резные столы из красного дерева, а стулья, обитые зеленым бархатом, были мягкими и удобными. Оглядев критическим взглядом диван, стоявший в самом углу столовой, Ануфриев подумал о том, что такую вещицу неплохо было бы заполучить к себе в контору, и нужно будет на этот предмет поговорить с капитаном парохода. Вряд ли кто устоит против двух сотен рублей.

– Чего изволите? – подскочил подавальщик.

– Вот что, братец, нам бы все самое лучшее, – со значением произнес граф Демидов. – Начнем вот с чего… – и открыл карту вин. – О! – одобрительно покачал он головой. – Принеси-ка нам, братец, для начала по одной бутылке белого бургундского вина «Божоле» 1853 года и «Шабли» 1864 года.

– У вас хороший вкус, господа. «Божоле» 1853 года в России более не осталось, только на нашем корабле две бутылки, но это для самых понимающих клиентов. А «Шабли» 1864 года всего лишь пять: три из них на нашем «Колизее» и еще две в Петербурге в «Метрополе», – одобрительно покачал головой официант, записав заказ в блокнот.

– Потом еще бутылочку красного бордоского вина «Шато-Лафита», для нашей гостьи, – граф Демидов многозначительно перевел взгляд на Ангелу Каваллини. – Красного вина «Каберне-Совиньон». И бутылку от Жан-Поля Шене.

– Вы большой знаток, ваше сиятельство.

Глянув через плечо графа, Евдоким Филиппович едва не крякнул от досады: французские вина стоили по двести пятьдесят рублей за бутылку, а итальянское – целых четыреста! Ежели так дорого будет обходиться угощение, так ему придется заложить золотые часы, подаренные покойным батюшкой.

Настроение стало портиться. А не проще ли было взять водки по алтынному за штоф, а дамам – шампань (благо что оно здесь недорогое) и напиться до чертиков! А то и вовсе прикупить на берегу самогона – он здесь лучший во всей волости, как выпьешь чарку, так в голове затмение наступает.

А граф, не ведая о переживаниях Евдокима, продолжал производить новые заказы.

– А раки у вас имеются? – неожиданно спросил граф.

– Вчерась четыре ведра наловили, – с готовностью отвечал подавальщик, – ежели ваша милость желает, так непременно отварим.

– Желает, милейший, – охотно ответил граф Демидов. – Еще как желает!

– Сколько желаете?

– Так вот, милейший, отварите нам полудюжину раков!

– Всенепременно. Народ у нас на пароходе разный бывает, не все понимают, что это такое. Некоторые и вовсе их за шутов считают. Так что мы их держим исключительно для таких понимающих господ, как вы.

– Знаешь что, милейший, а давай принеси нам целую дюжину этих шутов! Ха-ха!.. Думаю, дамы тоже к нам присоединятся, – весело подмигнул он Мальцевой.

– С превеликим удовольствием. Я очень люблю раков.

– Уважаемая Ангела, я бы вам всенепременно рекомендовал их отведать. Такого деликатеса в Италии у вас не встретить. Это не какие-нибудь омары. Ха-ха-ха! Так что, когда вернетесь в Венецию, вам будет что рассказать. А еще вот что, милейший, давай притащи нам миску белужьей икры, да чтобы зерна покрупнее были. И с верхом!

– С превеликим удовольствием. Что еще желаете?

– Разумеется, стерляжьей ухи, она у вас просто великолепная. – Посмотрев на погрустневшего Евдокима, спросил: – Так вы, молодой человек, не возражаете против такого заказа?

– Я со всей душой. Стерляжья уха, ежели с перцем, особенно хорошо глотку продирает…

– Прекрасно! У меня такой вопрос, милейший, у вас есть сибирские рябчики? – отложил он карту меню в сторонку.

– Ну разумеется! – угодливо ответил официант. – Это одно из наших главных блюд. Птицу мы замачиваем в яблоневом уксусе, тогда она получается на редкость нежной.

– Милейший, вы мне точно ответьте, я у вас спрашиваю не о тех тощих рябчиках, что бегают по здешним полям, а о самых что ни на есть настоящих, сибирских! Вскормленных не чем-нибудь, а кедровыми орешками. У них даже мясо совершенно иного вкуса…

– Для настоящего ценителя мы сыщем именно такую птицу.

– Прекрасно! Тогда несите все это побыстрее!

– Помилуйте! – взмолился официант. – Побыстрее не получится при всем нашем желании. Приготовление рябчиков – процесс очень деликатный, не терпящий торопливости, а ежели к ним добавить еще и ананасов…

– Ну, если ананасы… Хорошо! Пусть будут ананасы… Так что вы можете сейчас принести?

– Разве что раков, – слегка обескураженно произнес гарсон.

– Что ж, пусть будут раки!

Уже через несколько минут подавальщик принес большое блюдо с только что сваренными раками, укрытое длинным расписным рушником.

– Прекрасно, – потер руки их светлость. И, выбрав самого большого членистоногого, отломил ему голову. – Так оно сподручнее будет.

Громко треснул панцирь, Кондрат Егорович уверенно подцепил вилкой белое мясо и с явным аппетитом проглотил. Евдоким, не терпевший раков, поморщился от такого откровенного удовольствия. Побыстрее ушицы бы, что ли, принесли. Однако повара чего-то совершенно не торопятся. Хотя чего им поспешать? Заказ сделан, а на берег раньше времени все равно не сойти.

Проявляя завидный аппетит, совершенно не уступая в расторопности графу, поедала раков заморская дива Ангела Каваллини. Складывалось впечатление, что всю свою жизнь (свободную от концертов) она провела в артели рыбаков.

– А вы что не едите, молодой человек? – задорно поинтересовался граф, доставая из блюда очередного красного проваренного членистоногого с длинными свесившимися клешнями.

– Уж больно они на тараканов похожи, вот оттого и не ем, – хмуро произнес Евдоким.

– А вы, однако, шутник, молодой человек… Похвально! Только вы нам аппетит не испортите, а нам больше достанется. Ха-ха-ха!

Смех графа, не отрываясь от разделывания раков, подхватили и дамы. Особенно неприятной ему показалась певица Каваллини, выставившая в хохоте свои крупные с желтым налетом зубы.

Когда раки были основательно подъедены, официант принес стерляжью уху, благоуханьем которой заполнилась вся столовая.

– Вы едали что-нибудь подобное? – обратился граф к Евдокиму.

– Запах хорош, – вынужден был согласиться купец. – Но вот ежели бы еще, конечно, ершей наварить, тогда и вовсе было бы недурно.

– А вы, однако, забавный молодой человек, – зачерпнул граф ложкой уху.

Затем принесли вино. Евдоким Филиппович испытал некоторое разочарование. Бутылки так себе, с длинным горлышком, а одна и вовсе немного кривая, тем не менее вызвавшая у графа неподдельный восторг. Именно ей он отдал предпочтение перед остальными. Этикетки на бутылках простые, смахивающие на рисунки у спичечных коробков. На любом товаре в бакалейной лавке бумага будет поцветастее, да и печатей поболее.

– Это знаменитое французское вино от Жан-Поля Шене.

– А почему же горлышко кривое? Надо бы заменить.

– Ха-ха-ха! Вы спрашиваете, как французский король, уважаемый Евдоким.

– Отчего же? – обиделся Ануфриев.

– А вот послушайте историю этого напитка… Когда Людовику XIV подали на обед вино от его любимого винодела Жан-Поля Шене, он увидел, что бутылка кривовата. Король рассердился и велел доставить винодела в Лувр. «Что такое, господин Шене? Почему бутылка кривая?» – спросил Людовик, ткнув пальцем в кривую бутылку. «Она не кривая. Она прямая, но склоняется перед блеском Вашего Величества», – ответил находчивый винодел. Людовик рассмеялся и велел наградить винодела. С тех пор все вина от Жан-Поля Шене разливают в бутылки со слегка искривленным горлышком. Вот так-то, молодой человек.

– Этот винодел настоящий хитрец, наверняка у него коммерция хороша шла.

– Вне всякого сомнения. Он был одним из главных поставщиков вина его королевского величества.

Ловко, не пролив и капли, официант разлил вино в высокие бокалы.

Выдохнув, Евдоким одним глотком выпил содержимое.

– Что вы скажете? – заинтересованно спросил граф Демидов.

– Кисленькое и не пьянит, – без особого почтения отозвался купец.

– Ха-ха-ха! Тонко замечено. А что еще можете сказать?

– За такую цену, сколь стоит эта бутыль, так можно было бы целую телегу водки купить, и еще осталось бы.

– Вижу, что вы слегка разочарованы. Только такой напиток полагается сначала оценить: взболтав его содержимое в бокале, нужно понюхать. И только после того, как вы оцените его букет, нужно поглощать крохотными глотками… Вот что, милейший, принесите нам «Шардонне». Похоже, наша дегустация затянется до самого вечера, против чего я, собственно, не возражаю, – вновь рассмеялся слегка охмелевший граф.

После третьей рюмки сделалось и вовсе хорошо. Мир выглядел не столь убого, как поначалу, да и «Шардонне» не казалось уж таким кислым. Хотя красная цена за такое вино – рубль за полдюжины бутылок. В деревнях иные умельцы такую настойку из красной смородины делают, что она будет крепче всякого «Шардонне». А этот самый букет не хуже, чем у французских или итальянских вин.

Благодушному настроению способствовала солнечная погода и деревенские виды, растянувшиеся за окном: поля, убегающие за горизонт; буренки, пасущиеся на склонах; радовали глаз даже бабы, полощущие белье на длинных шатких мостках, убегающих к середине реки. Благолепие и безмятежность царили во всем. Живи и радуйся!

Своими неуемными разговорами Евдокима не раздражала даже Каваллини. А Мальцева временами бросала на него долгие взгляды и томно вздыхала. Щеки у нее раскраснелись, и было понятно, что от выпитого вина она малость опьянела. Даже генералы, прохаживающиеся по палубе, не казались ему столь суровыми, а один из них, тот, что был постарше, как-то залихватски подмигнул ему, показав красноречивым взглядом на раскрасневшуюся Анастасию Мальцеву. Отчего и вовсе сделалось неловко.

Лишь архиепископ, сидевший неподалеку на лавочке, чуток прикрыв глаза, молчком провожал взглядом менявшиеся пейзажи. Видно, размышлял о благостном.

На душе было безмятежно, и не только от выпитого вина.

– Ох, молодой человек, – мягкая ладонь Ангелы Каваллини коснулась руки Евдокима. – Вы даже не представляете, как я утомилась за последние полгода, как мне наскучила эта толпа поклонников, что волочится за мной по всему миру… Я даю концерт в Лондоне, и они туда! Я переправляюсь через океан в Америку, а они уже там меня поджидают. А один из моих преданных поклонников подарил мне диадему с изумрудами. Вы представляете, каждый камень величиной с грецкий орех! – Ее пальцы скользнули слегка по его ладони, отчего Евдокиму сделалось малость щекотно. – А мне просто хочется какого-то человеческого участия, чтобы рядом со мной был человек, который меня понимает и во всем поддерживает. А вы как считаете? – заглянула певица в глаза охмелевшего купца.

Евдоким посмотрел на оперную диву. Физиономия у нее явно не удалась: нос толстоват, рот с тонкими губами и великоват, а на шее отчетливо видна глубокая складка – и явно не от золотых украшений. Певичка напоминала ему тетку Дуню, торговавшую на базаре малосольными огурчиками.

Следовало что-то сказать, но продолжить разговор мешали две глубокие морщины у самого носа.

– Ну-у, так-то оно, конечно, так…

Ангела Каваллини слегка подвинулась вперед, заглянула в его глаза совсем интимно, как если бы сроду не встречала более содержательного собеседника, чем купец второй гильдии Евдоким Филиппович Ануфриев. При этом ее острое колено воткнулось ему в ногу, причинив некоторое неудобство. Следовало бы отодвинуться, но как это сделать, Евдоким не знал, – неудобно как-то получится.

Неожиданно в спор вмешалась мадам Анастасия Мальцева.

– Что же мы все сидим? А давайте немного прогуляемся по палубе.

– С превеликим, как говорится, удовольствием, – с облегчением поднялся Евдоким.

– Вы идите, а меня что-то после обеда разморило малость, я, пожалуй, пойду посплю часок, – сказал граф.

– Я тоже пойду к себе, – обиженно проговорила мадам Каваллини.

Подхватив Евдокима под руку, Анастасия Мальцева вывела его из столовой.

Уже поднимаясь из-за стола, Евдоким почувствовал, как его слегка помутило, не иначе как от выпитого вина. Кто бы мог подумать, что от этого компота может дурно стать! Хотя ежели его литрами хлебать, то тогда конечно…

Подошли к самому борту. Пароход стремительно рассекал водную гладь, обдувая ветром разгоряченные лица. Мальцева взирала вдаль, приподняв острый подбородок.

– Вы посмотрите, красота-то какая, – взмахнула худенькой ручкой певица. – Вон там наверху, будто бы невеста в фате, церквушка возвышается.

– Так-то оно, конечно, так… Вон и коровы стоят… Как животы у них от еды раздуло. Скоро им на водопой. Бабы уже заждалися, – не посмел возражать Евдоким Филиппович, почувствовав, как его изрядно тряхнуло. – Только что-то духота к самому горлу подступила. Вы бы пока того… шли бы вперед, да только не оглядывайтесь, а уж я вас догоню!

– Ах вы какой баловник, – рассмеялась Анастасия Дмитриевна, погрозив пальчиком, – решили на меня сзади посмотреть. Только я вам хочу сразу сказать, что всюду хороша.

Распрямив спину, она гордо потопала вдоль борта, притягивая к себе взгляды мужчин.

Тошнота становилась нестерпимой, голова закружилась от вольного воздуха, желудок выворачивало наизнанку. И когда сдержаться уже не было сил, Ануфриев перегнулся через борт и изрыгнул из себя «Шардонне» – двести пятьдесят рублей за бутылку. Утерев рот рукавом и вытерев слезинки, проступившие от усердия, Ануфриев свободно вздохнул: кажись, полегчало! Вот теперь можно и за дамой отправиться.

Повернувшись, он увидел прямо перед собой сидящих у распахнутого окна генерала от кавалерии и посуровевшего архиепископа, разговаривающих о чем-то негромко.

Покачав головой, генерал произнес, явно сочувствуя:

– Эко вас развезло, молодой человек. Наверняка от свежего воздуха. Так бывает.

Архиепископ еще более нахмурился. Смущению не было предела. Смиренно сложив ладони в покорности, Евдоким Филиппович произнес, обращаясь к владыке.

– Подурнело малость… Благословите, святой отец.

– Ступай, ступай отсюда, – рассерженно махнул на него дланью архиепископ, – свиноподобный отрок.

– Ха-ха! – рассмеялся генерал вслед сгорбившемуся от стыда Евдокиму. – Как вы его ловко-то, святой отец. Ха-ха! Надолго он ваше благословение запомнит!

Настроение было испорчено: самое время, чтобы запереться в каюте и заглушить остатками вина навалившуюся тоску.

– Что же вы меня заставляете ждать, молодой человек, – укорила Мальцева, когда Евдоким подошел. – Так с дамами не поступают, тем более с такими, как я. Неужели вы хотите со мной поссориться? Ведь от расстройства я могу и голоса лишиться. Тогда из граммофона вы никогда не услышите мою «Гайда, тройку».

Мадам Мальцева ласково прижалась к нему плечом. В нос шибануло острыми духами, отчего тотчас перехватило дыхание, и Евдоким приложил ладонь ко рту, чтобы не опростоволоситься перед великой певицей. Вот будет пассаж!

Подавив в себе рвотный рефлекс, он произнес:

– Только у меня настроение испорчено.

– Отчего же, милый друг?

– Я к архиепископу со всей душой, подошел к нему благословение просить, а он меня свиноподобным назвал, как же тут не оскорбиться.

– Бедный мой мальчик, какая у вас все-таки чуткая и ранимая душа… Вам нужно именно такую же чуткую и ранимую женщину, как вы сами, которая всегда могла бы вас утешить, успокоить, посоветовать что-то дельное. А хотите, возьмите меня замуж! Я как раз сейчас свободная, из нас получилась бы очень замечательная пара… Ладно, ладно, ну чего вы так напряглись, я пошутила. Вам обязательно нужно какую-нибудь княжну или княгиню, а что вам до какой-то там мещанки Анастасии Мальцевой, пусть даже с большим приданым и с хорошим голосом… Вы как-то побледнели, неужто у вас опять закружилась головушка? Какой же вы все-таки чувствительный. Давайте я вас отведу в каюту… Пойдемте в мою каюту, она поближе будет.

Каюта мадам Мальцевой и в самом деле оказалась недалеко – в самом начале коридора. Открыв дверь, дама втянула вовнутрь не на шутку оробевшего Евдокима. Задернула на окошке занавеску, и когда помещение утонуло в полумраке, произнесла: