Текст книги "Бриллиантовый крест медвежатника"

Автор книги: Евгений Сухов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 15
ДАВАЙТЕ ВАШИ ДЕНЬГИ

Подполковнику Прогнаевскому вовсе не пришлось шерстить на предмет иконы всех старообрядцев, коими из русских купцов в Казани был каждый второй, не считая, образно говоря, каждого первого. К тому же сие было бы истолковано апологетами раскольничества как очередное гонение на староверов со стороны политического сыска. Михаилу Васильевичу повезло: буквально на следующий день к нему заявился, как он сказал, «за наградой» невзрачный на вид мужичонко. Представившись крестьянином села Большие Кабаны Казанского уезда Ефимом Зудовым, он спросил, действительно ли за сведения о пропавшей иконе дают награду.

– Дают, – ответил Прогнаевский, разглядывая крестьянина, мнущегося с ноги на ногу.

– А сколь? – осторожно спросил Зудов.

– Четыре тысячи рублей ассигнациями, – доложил ему подполковник, отмечая про себя, что сей мужик совсем не похож на авантюриста-прощелыгу, взаправду надеющегося слупить с властей хорошую денежку за явную туфту.

Мужичонко вытаращил на Прогнаевского глаза и шумно сглотнул.

– Ладно, давайте ваши деньги, – сказал мужичонко таким тоном, словно наконец соглашался на предложенную сделку после долгих препирательств и торговли. – Я согласен.

– Что? – не понял Михаил Васильевич.

– Чево? – переспросил Зудов.

– Что вы перед этим сказали? – пододвинулся ближе к нему Прогнаевский.

– А чево я сказал? – осторожно переспросил Зудов.

– Ну, перед тем как сказать «чево», вы что-то сказали. Что?

– Чево «что»? – сморгнул Зудов.

– Тьфу ты, прости господи, – сплюнул в сердцах Михаил Васильевич. – Давайте все сначала. Итак, слушаю вас.

– Дыкть, это, за деньгами я пришедши, – твердо заявил мужичонко.

– За деньгами, значит? – понял наконец диспозицию крестьянина Прогнаевский.

– За ними, – подтвердил Зудов.

– И вы, стало быть, знаете, где находится разыскиваемая нами икона?

– Дыкть, о том я вам и толкую, мил-человек, – принялся рассуждать крестьянин. – А иначе пошто я бы пришел деньги с вас просить? Так, ни за што ни про што? Нет, господин хороший, Ефим Зудов за просто так ни к кому не придет просить денег, и не надейтесь! Не-ет…

– Где, где икона? – перебил его тираду подполковник.

– А деньги? – прищурился Зудов. – У вас, конечно, заведение, но и мы не лыком шитые…

– Награда за сообщение о месте пребывания иконы выдается только в том случае, когда означенная икона будет найдена и признана за ту самую, что была похищена из Богородицкого монастыря, – с металлом в голосе произнес Прогнаевский официальным тоном. – Итак, где вы видели икону?

– В молельной купчихи Шамихи, – выпалил Зудов и затем поправился: – В молельной купеческой вдовы Аграфены Шамовой то есть. Я, господин хороший, печь этим летом перекладывал в шамовском доме. Гляжу, а в прихожей второго этажа – дверь тайная, обоями для виду, как стены, оклеенная. Ну, торкнулся я в нее от любопытства, а за ней – комната. В комнате стол под парчою, на парче – Евангелие и железный крест-распятие. А позади – икона, в стену вмурованная, та самая, что из монастыря пропала…

Михаил Васильевич доложил обо всем Калинину, а через несколько дней губернатор Стрижевский собрал у себя совещание-консилиум, поставив на нем один-единственный, но сакраментальный для Руси с доисторических времен вопрос: «Что делать?»

Думали над ним долго. Думал его высокопрео-священство архимандрит Казанский и Свияжский Димитрий, думал полковник Константин Иванович Калинин, думали сидевшие в разных углах огромного губернаторского кабинета настоятельница Богородицкого монастыря Маргарита и претендующая на это место инокиня Варвара, недобро зыркающие друг на друга.

Думали архимандрит Спасского монастыря Варсонофий, подполковник Прогнаевский, кое-кто из губернского и городского генералитета и, конечно, сам казанский губернатор, действительный статский советник Михаил Васильевич Стрижевский.

Думали, думали, да так ничего и не удумали. Правда, Варсонофий намекал высокому собранию, что, дескать, не напрасно, видно, и не без причины Аграфена Хрисанфовна Шамова строит для города шикарную больницу и уже ухлопала на это дело полмиллиона рубликов. Не иначе, мол, грехи замаливает за себя и за покойного муженька, коий, как известно, большие миллионы сделал на поставках в армию бросовой муки во время Русско-японской войны. Но это – один грех. А другой, никак не мог уняться Варсонофий, что, дескать, икону краденую именно Шамовы и прикупили, отсюда и старания Шамихи насчет больницы. А старую шлынду Маргариту – не дословно, конечно, – предлагал Варсонофий гнать взашей из настоятельниц монастыря, так как она всячески противодействует розыскам иконы и строит козни девице Христовой Варваре, все свои силы прилагающей на отыскание святыни. Но на данные измышления консилиум не обратил особого внимания и наконец вынес решение, что к Аграфене Шамовой поедет не кто иной, как подполковник Прогнаевский, и просто попросит показать ему икону. Как он умудрится это сделать, высокое собрание нимало не волновало. Прогнаевский, дескать, лицо по отысканию святыни официальное, полномочиями наделенное весьма широкими, стало быть, ему и карты в руки.

И Михаил Васильевич, захватив с собой жандармского ротмистра, как помощника, и крестьянина Ефима Зудова, как свидетеля, отправился к Шамовой.

* * *

Аграфена Хрисанфовна Шамова, в девичестве Фомина, была вдовой известнейшего на Казани первой гильдии купца и благотворителя Якова Филипповича Шамова, историю восхождения коего к вершинам славы и богачества знали в городе все и которая могла служить – да и служила! – пособием, к примеру: «Как простому горожанину сделаться купцом-мильонщиком».

Родился Яшка Шамов в городе Орлове соседней с Казанской Вятской губернии. Малый был шустрый, схватывал все на лету и по прошествии лет отдан был в обучение к именитым казанским купцам-старообрядцам Фоминым, дабы постичь купеческие науки, в которых братья Фомины были весьма сведущи. Жили братья в одном доме, выходившем фасадом прямо на торговую площадь, и, таким образом, теория наук купеческих подкреплялась здесь для Яшки Шамова наглядной торговой практикой.

Вскоре Яшка был произведен одним из братьев в свои приказчики, и стали теперь звать его по имени-отчеству, Яковом Филипповичем. А еще через время сделался Яков Шамов самым что ни на есть первейшим ухажером дочери своего хозяина, Аграфены Хрисанфовны. Вот вам и параграф первый вышеуказанного пособия: дабы выйти в люди, надобно расчетливо жениться.

Свадьбу сыграли пышно, с купеческим размахом, и за свадебным столом дали братья бойкому приказчику, а теперь и родне свое «добро» на открытие собственного дела, пообещав помочь и советом, и деньгами.

Конечно, дела у Якова Филипповича лихо пошли в гору, и скоро стал он арендатором самой большой в городе, аж в пять этажей, мельницы. Вскоре деятельный и удачливый купец Шамов стал одним из крупнейших хлеботорговцев Казани, да и всего Поволжья, а еще через время мильонщиком, ибо мельница сия имела более чем полумиллионный годовой оборот.

Имела сия мельница и еще одну функцию. Во времена особенно недоброжелательного отношения властей к старообрядцам устраивал Яков Филиппович в ней тайную молельню, куда приходили раскольники со всего города, ибо был он самым главным лидером старообрядческой общины беспоповцев. Сия должность и помогла ему впоследствии сделаться председателем правления Казанского Купеческого банка, ибо, как было уже говорено, купцов-старообрядцев в Казани было весьма предостаточно и вес в городе они имели наисильнейший.

Время от времени захаживал Шамов к своему тестю, которого давно обошел и по капиталам, и по купеческому весу в городе, – отдать дань уважения и поблагодарить лишний раз за науку. Он даже поселился совсем близко от Фоминых – через улицу, на Фуксовской, куда и направил свои стопы подполковник Прогнаевский.

* * *

Дом Шамихи, как его звали после смерти Якова Филипповича год назад, стоял в самом начале Фуксовской улицы. Похоже, жила вдова только в левом его крыле, потому как все правое крыло дома занимали склады. За воротами усадьбы сразу начинался мощеный двор с одним только деревцем посередине, потому как и двор, и дом были для Якова Филипповича, а теперь и для Аграфены Хрисанфовны едино торговым предприятием. По всему периметру двора стояли сложенные из красного кирпича внушительные кладовые за железными дверьми под тяжелыми запорами.

Двор был полон до такой степени, что Прогнаевскому с полицейским ротмистром и Зудову, во все глаза (в коих читались восхищение и явная зависть) смотрящему на сие обширное и богатое хозяйство, пришлось протискиваться к жилой половине дома бочком. Двор сплошь был заставлен обозами телег с кулями, мешками и бочками, ожидающими, когда до них дойдет очередь разгружаться. Время от времени к телегам подходил востроглазый приказчик с усиками и в начищенных до зеркального блеска сапогах и, послюнявив карандаш, записывал что-то в тетрадь, после чего давал команду на выгрузку. И скатывались в бездонные, верно, подвалы кладовых бочки, грохоча по деревянным настилам, пропадали в разверстых пастях ангаров и складов кули с мукой и мешки с зерном. Тут же, по выгрузке-загрузке, приказчик тотчас рассчитывал возчиков и рабочих, и стороны расходились, весьма довольные друг другом. За всем этим действом, подперев голову кулаком, наблюдала из раскрытого окна левой половины дома дородная женщина, Аграфена Хрисанфовна Шамова. Встретившись с ней взглядом, Михаил Васильевич слегка поклонился и крикнул:

– Мы к вам, госпожа Шамова. Не возражаете?

Аграфена Хрисанфовна в ответ недовольно поджала губы и скрылась из виду.

В передней их встретила молоденькая горничная и молча проводила в гостиную. Михаил Васильевич, редко бывающий в купеческих домах, быстро осмотрелся. Собственно, обстановка гостиной Шамихи могла украсить любую дворянскую гостиную и даже дать таковой сто очков вперед.

У входа и в дальнем углу гостиной стояли два больших зеркала с вызолоченными рамами. На самом видном месте, верно, дабы гости не слишком задерживались, каждые четверть часа били английские напольные часы в футляре из красного дерева. Рядом с ними высился внушительных размеров шкаф зеленой окраски с позолоченными каемками, в коем покоились два образа Божией Матери в серебряных с позолотой окладах и венцах и жемчужными ризами, стоимость коих исчислялась, верно, несколькими тысячами рублей серебром.

В другом шкафу, голубой окраски с позолоченными каемками, стояла серебряная, фарфоровая и хрустальная посуда, из коей не стыдно было накормить и генерал-губернатора вместе с иным губернским генералитетом.

Обстановку дополняли дубовый стол с мощными ножками-лапами, кресла с кожаными подушками и два кожаных же канапе с пуховыми тюфяками, на одном из коих восседала дородная дама более чем средних лет и пристально посматривала на непрошеных гостей.

– Честь имею представиться, – обратился к ней Михаил Васильевич, – подполковник Прогнаевский, Михаил Васильевич. Прибыл к вам по предписанию господина губернатора, как лицо официальное, для инспекторской проверки.

При последних словах Шамиха вскинула брови и ожгла взглядом подполковника так, что, не будь у него мундира, в его теле, верно, образовались бы две аккуратные дырочки.

– А это, разрешите вам представить, – сделав жест рукой в сторону своего помощника, продолжал как ни в чем не бывало Прогнаевский, – ротмистр Викентьев и господин Зудов, крестьянин села Большие Кабаны, коего вы, верно, помните, потому как он не так давно…

– Да, я его знаю, – резко перебила Михаила Васильевича Шамиха, недобро глянув на Зудова. – Он мне печь перекладывал, шельмец. Так ведь дымит печь-то!

Шамиха снова зыркнула глазами на Зудова, и он, собравшийся было возразить насчет печи, что, дескать, быть того не может, «и до вас-де, барыня, никто и никогда доселе на поклажу мною печи не жалился», только булькнул горлом и затих.

– Разрешите присесть? – спросил Прогнаевский и, не дожидаясь запоздалого кивка хозяйки, сел в кожаное кресло.

– Чем обязана? – сухо спросила Шамиха, нарочно не замечая, что двое других гостей остались стоять.

– Мы, собственно, вот по какому вопросу, – начал было Михаил Васильевич, но его перебила Шамиха.

– Известно, по какому вы вопросу, – зло сказала она, глядя на его серебряные эполеты. – Опять небось какие-нибудь гонения на нас хотите учинить? Так не надейтесь, не выйдет. Государь император строго-настрого приказал никаких поползновений на раскольничью веру не допускать, на то и указ у него имеется специальный. Не думайте, мы все знаем…

– Помилуйте, сударыня, – приятно улыбнулся Прогнаевский Аграфене Хрисанфовне. – Никаких гонений на веру вашу мы учинять, как вы изволили выразиться, не собираемся. Да и указы государя императора мы, несомненно, блюдем и беспрекословно выполняем. У нас к вам другое дело.

– Какое? – быстро спросила Шамиха, вперив свои круглые глазенки в лицо Михаила Васильевича.

– Мы бы хотели осмотреть ваш дом на предмет… противупожарной безопасности, – сделал серьезное лицо Прогнаевский. – Хозяйство у вас большое, лето стоит весьма жаркое, так что, сами понимаете, всякое может случиться. И предупредительные меры на случай пожара будут весьма не лишними.

– А что, теперь вместо пожарных поручиков жандармские подполковники печи да дымоходы досматривают? – с большой язвой в голосе спросила Аграфена Хрисанфовна, выказав большое знание военных чинов.

– Нет, вовсе нет, – с улыбкой заверил ее Михаил Васильевич. – К какой-нибудь даме крестьянского или мещанского звания, возможно, прислали бы и поручика или даже кого из нижних чинов. Но из уважения к вам, – Прогнаевский учтиво привстал с кресла и наклонил голову, – и вашему покойному мужу, царствие ему небесное, сделавшему так много благих дел для нашего города, господин губернатор просил проинспектировать ваш дом на предмет противупожарной безопасности именно меня.

– Что ж, – немного потеплел взгляд Шамихи, – с чего вы хотите начать?

– С печи, – ответил Михаил Васильевич. – Вы знакомы с предписанием господина губернатора не топить в этом месяце бани и домовые печи?

– Читала в газетах, – буркнула Аграфена Хрисанфовна.

– А вы намерены следовать сему предписанию? – строго спросил Прогнаевский.

– А куда деваться? – вопросом на вопрос ответила купчиха и поднялась с канапе. – Пойдемте, что ли?

Богато жила Шамиха. Паркеты орехового и сандалового дерева, хрустальная люстра на двести свечей в большой зале, мебеля из черного и красного дерева, штофные обои, персидские ковры ручной работы, каковых не было и в губернаторском дворце. Прогнаевский с ротмистром ходили с деловым видом, проверяли дымоходы, заглянули даже в печь, которая действительно давно не топилась, а Ефим Зудов плелся в самом конце процессии, и его настроение портилось и делалось сквернее с каждым шагом. Ему, похоже, страсть как хотелось жить вот так же: ходить щеголем по начищенным паркетам, кушать на серебре, пить из хрусталя и не дуть в ус. Он, конечно, понимал, что подобного ему никогда не иметь, посему и чувствовал себя обделенным и ущербным.

Поднялись на второй этаж.

– А это у вас что за дверь? – спросил Прогнаевский, указав на тайную дверь в прихожей, о которой говорил Зудов. – Куда она ведет?

– Ну, эта дверь… просто так дверь, – замялась Шамиха.

– Что значит просто так? – удивленно спросил Михаил Васильевич. – Откройте, пожалуйста.

Аграфена Хрисанфовна шумно выдохнула, достала откуда-то из недр бархатного платья связку ключей и нехотя открыла дверь. Прогнаевский с ротмистром вошли в большую комнату и огляделись. Как и говорил Ефим Зудов, это была старообрядческая молельня. Горели под древними образами лампады, в дальнем конце комнаты стоял стол-кафедра под зеленою, с образами же, парчою, на коей покоилось старинное Евангелие и большое железное распятие. Позади кафедры за неплотно прикрытыми занавесями была вмурована в стену древнего византийского письма икона с Божией Матерью, держащей на руках юного Спасителя, благословляющего всяк на него смотрящего двоеперстием. Лик иконного письма был темен, однако икона сия была явно не та. Ставший большим специалистом по иконному письму, Михаил Васильевич тотчас определил, что икона из молельни есть «Паммакариста», что зовется Всеблаженной, а похищенная икона была «Одигитрией», что есть вещи абсолютно разные…

Через малое время губернатор вновь собрал консилиум в том же составе, на коем подполковник Прогнаевский доложил, что имел к Шамихе визит и что никакой явленной иконы Казанской Божией Матери у нее не имеется. Маргарита довольно улыбалась, Варсонофий и Варвара недоверчиво поглядывали на губернатора. А подполковника Прогнаевского вновь посетила мысль, что ответ на интересующий всех вопрос может дать только один человек – Варфоломей Стоян.

Глава 16
УСИЛИТЬ ОХРАНУ БАНКА!

Всю следующую неделю Савелий, казалось, беспечно бродил по городу, обедал в ресторанах и делал покупки, абсолютно не замечая за собой слежки. Так, по крайней мере, сообщали начальнику Казанского губернского сыскного отделения господину Савинскому филеры-топтуны. Вечерами чета Родионовых выходила в свет: они часто ужинали в «Славянском базаре» на Большой Проломной или в «Ресторации Черницкого» в саду «Русская Швейцария», не единожды были замечены в летнем Панаевском театре, где, согласно донесениям агентов, кричали «браво» русско-французской шансонетной певице Эллине Марго и с удовольствием слушали оркестр под управлением капельмейстера Рокко Джиордано.

Полицмейстер Васильев после очередного доклада Савинского хмурился, промокал платочком плешь под форменной фуражкой и терялся в догадках. Зачем известный медвежатник приехал в его город? Не ради же того, чтобы шпацировать по улицам, проедать деньги в ресторанах и слушать певичек в Панаевском театре?! А может, он приехал в Казань отдохнуть от своих трудов, ведь как ни крути, а «работа» у него рисковая и нервическая и, хошь не хошь, требующая перерывов? А они тут переполошились все, лучших агентов к нему приставили, будто им делать больше нечего. Громил, слава богу, в Казани хватает…

Топтуны, видя, что ничего не происходит, расслаблялись, теряли бдительность и нюх, и случалось, что во время своих дневных променадов фигурант несколько раз исчезал из поля зрения филеров, но всегда обнаруживался позже в Черноозерском саду, беспечно сидящим на скамеечке. Посему о таком маленьком своем конфузе филеры в своих рапортах умалчивали и, конечно, не знали о том, что, оторвавшись от них, фигурант шел к Государственному банку и тщательнейшим образом изучал все подходы к нему. Он осмотрел все ближайшие к банку проходные дворы на случай всяких непредвиденных обстоятельств, узнал распорядок дня в банке и лица служащих, живших в здании банка на казенных квартирах. Вечерами, когда у них с Лизаветой не намечалось никаких выходов, Савелий был задумчив, ходил из угла в угол, потирая мелкой шкуркой подушечки пальцев, и на вопросы Лизы отвечал неохотно и односложно.

– Может, тебе оставить всю эту затею? – осторожно спросила как-то Лиза в один из таких вечеров.

– Нет, – коротко ответил Савелий, продолжая дефилировать по комнате.

– Ну что ты сможешь сделать, если они следят за каждым твоим шагом?

– Придумаю что-нибудь.

– Что?

Савелий вдруг встал как вкопанный посреди комнаты.

– А может, это хорошо!

– Что хорошо?

– Что они ходят за мной.

– Что же тут хорошего?

Савелий посмотрел на Лизу и театрально поднял кверху указательный палец.

– А то, что я могу вывести их на ложный след.

* * *

Через несколько дней Савинский телефонировал Алексею Ивановичу.

– Полицмейстер Васильев слушает.

– Это Савинский. Здравия желаю, ваше высокородие.

– Ну-ну, ты меня еще «превосходительством» повеличай, – буркнул полицмейстер.

– А что, чай, и этот чин не за горами, – отозвался со смешком сыскарь.

– У тебя дело ко мне или просто поболтать решил со скуки? Ежели это так, то мне скучать, в отличие от вас, господин Савинский, некогда, – отозвался в раствор переговорной трубки Васильев.

– Ладно, не бурчи. – Николай Иванович выдержал небольшую паузу. – Он проявился!

– Медвежатник наш? Не может быть!

– Может, – возбужденно выдохнул в трубку Савинский. – Несколько раз он пытался уйти от слежки, после чего его видели возле Купеческого банка.

– Значит, Купеческий?

– Похоже, Алексей Иванович.

– Я дам указание усилить охрану банка.

– Нет, не надо, – возразил ему Савинский. – Спугнем.

– Насколько мне известно, этого Родионова подобные меры никогда не останавливали, – в свою очередь, возразил Савинскому Васильев.

– Судя по материалам, что вы мне дали, Алексей Иванович, в последнее время он как раз стал осторожничать, – продолжал настаивать на своем Савинский.

– Что ты предлагаешь? – начал сдаваться Васильев.

– Оставить все как есть, – заявил ему Николай Иванович. – Мы ведь хотим взять его с поличным, не забыл?

– Но смотри, глаз не спускай с банка.

– Само собой, Алексей Иванович. Сработаем все по принципу мышеловки: вор хватает сладкую наживку, а в это время мы его хлоп! Попался, голубчик. А ну-ка, будьте добры ваши умелые ручки в наши ковы…

– Ладно, делай, как задумал, – согласился с доводами сыскаря Васильев. – А ты что, телефон себе наконец провел?

– Нет.

– А откуда звонишь?

– Ну, Алексей Иванович…

– От мадамы своей? Вот что, Николай Иванович, даю тебе сроку две недели, и чтобы телефон в твоей конторе был проведен.

– Слушаюсь, ваше превосходительство.

– Чтобы провел! – крикнул в трубку Васильев.

– Алексей Иванович, вот возьмем этого медвежатника, и проведу. Ей-богу, ваше высокопреосвященство!

* * *

– Они подумают, что я буду брать Купеческий банк, – потирая шкуркой подушечки пальцев, дабы истончить кожу и сделать предельно чувствительными подходящие к пальцам нервические окончания, усмехнулся Савелий, – и устроят мне там ловушку. Но меня там не будет. Хотя, вероятно, шумнуть в этом банке все же придется. Впрочем, все это еще не проблемы.

– А что проблемы? – нахмурила матовый лобик Лиза.

– Их две, дорогуша, – вновь заходил по комнате Савелий. – Первая: как раздобыть план здания банка и схему сигнализации. И второе: как вывезти корону из города.

– Ну, первую проблему я могу помочь тебе решить, – улыбнулась Елизавета. – Устроюсь на службу в банк и все разузнаю. Надо только сделать парочку фальшивых рекомендательных писем, очень чисто, чтоб комар носу не подточил, ведь это все же Государственный банк.

– Ты хочешь вспомнить прошлое? – с благодарностью посмотрел на нее Савелий.

– А что? Помнится, у меня неплохо получалось. Национальный банк в Москве тоже был учреждением серьезным, но я же справилась!

– Да, помню. Ты устроилась туда уборщицей.

– Технический работник, так называлась моя должность, – поправила Савелия Лизавета. – Кстати, это по твоей воле я, потомственная дворянка, целый месяц махала ведром и половой тряпкой. Зато все разузнала. Не хочешь повторить это здесь?

– Нет, не хочу, – серьезно ответил Савелий. – За нами здесь всюду «хвост», и даже малейшее внимание кого-либо из нас к Государственному банку может испортить все дело.

– А как тогда быть? Может, мне охмурить кого-нибудь из служащих?

– Этого тоже нельзя делать, – посмотрел на нее Савелий. – Легавые догадаются, что твой интерес к какому-нибудь начальнику экономического отдела банка напрямую связан с интересом к самому банку. Ведь ты – моя жена. А кроме того, я всегда испытывал перед тобой вину, когда тебе приходилось изображать из себя кокетку.

– Тебе было стыдно?

– Да.

– За меня или за себя? – пытливо глянула на мужа Лизавета.

– Скорее за себя, – ответил Савелий. – И я не хочу больше никогда использовать этот прием.

– Милый, – обняла Савелия Лиза. – Я так люблю тебя.

Он нежно поцеловал ее в античное ушко, потом в щечку, шею, губы. Его руки заскользили по ее бедрам, приподнимая подол газового пеньюара, и легли на две упругие ягодицы, прячущиеся под тонким шелком люстриновых кружевных штанишек. Лиза, глядя на Савелия широко раскрытыми глазами, в которых была бездна желания и страсти, прижалась к нему так, будто хотела войти в него и раствориться вся без остатка.

– Милый, милый мой…

Он почувствовал, как шелковистый локон скользнул по руке и теплые, мягкие губы прижались к его запястью. Этого Савелий вынести уже не мог. Он опрокинул Лизавету на диван, подмял под себя и, чувствуя, что волна желания скоро накроет его с головой, почти с болью оторвался от ее губ и напряженно взглянул в родные, изумрудного цвета глаза.

– Ты – моя! Слышишь! Моя! Поклянись, что никогда не оставишь меня!

Лизавета с трудом перевела дыхание, уже плохо воспринимая его слова.

– О чем ты?

– Поклянись, что не покинешь меня! – настойчиво повторил Савелий.

– Глупый. Какой же ты глупый, – улыбнулась она одними глазами и прошептала: – Клянусь, что не покину тебя… пока ты сам этого не захочешь, но и тогда…

– Никаких «тогда» не будет, – не дал ей договорить Савелий. – Ты моя, от самого крохотного завиточка волос на твоей ветреной и непослушной голове до мизинчиков на твоих точеных ножках.

Необдуманно упомянув о «точеных ножках», Савелий немедленно переключил свое внимание на эту соблазнительную часть ее тела, и тут уж им стало не до разговоров. Для обоих распахнула двери волшебная страна, превратив гостиничный нумер в сладкий уголок рая.

Савелий ласкал ее нежно, не спеша, и Лизавета отвечала тем же. Ее прохладные пальчики знали все чувственные места мужа, она касалась их нежно, мягко, и эти прикосновения приводили его в состояние крайнего, почти болезненного возбуждения. Она то медленно, то убыстряя темп водила пальчиками по стволу его восставшей плоти, ладонью другой руки перебирая его набухшие яички. Он, в свою очередь, положив ладонь на мягкий бугорок между ее ног, скользил пальцами по ее мягкому венчику вверху повлажневших складочек, распустившихся, словно лепестки розы. Они находили друг у друга самые сладкие места и, как скрипка от прикосновения смычка, чутко отвечали ласкам друг друга тихими вздохами, содроганиями и стонами неги и наслаждения. И когда терпеть уже не было сил, Савелий накрыл собой ждущее вторжения тело Елизаветы и вошел в нее сильным глубоким толчком. Ритмично двигаясь и подчинив ее своему ритму, он глухо застонал. Она ответила ему долгим и громким стоном. С каждым мгновением стон ее становился все громче, пока не перешел в крик, наполненный страстью и блаженством…

Когда они немного успокоились, Елизавета прикоснулась губами к его горячему плечу и прошептала:

– Я люблю тебя…

Савелий повернулся к ней и поцеловал в губы. Потом они лежали и смотрели друг на друга, а затем ее ладошка, скользнув по его животу вниз, мягко обхватила его плоть и принялась ласкать ее движениями вверх-вниз, все убыстряя темп. Скоро естество Савелия вновь стало наливаться и расти, и тогда Лизавета, спустившись по его телу и не забывая целовать грудь и живот, обхватила его твердую, как железо, плоть венцом своих пухлых губ…

– Лизанька, девочка моя, – сжал он ее в своих объятиях, запрокинув на подушки голову и закрыв от неизбывного наслаждения глаза. И вновь желание его достигло такого предела, за которым сравнялись в своей значимости страсть и погибель. Через мгновение они слились в единое существо, неистовое и страстное. Окружающий мир перестал существовать, исчезло время, мысли превратились в ничто, и все, что имело для них до того какое-то значение, стало пустым и незначимым. А потом это единое целое пронизала дрожь, и оно снова превратилось в два тела, две половинки единого, оживающие не сразу, а постепенно и беспомощно, словно заново научаясь жить отдельно друг от друга.

А потом они долго лежали с открытыми глазами, окутанные полутьмой наступившего вечера, и молчали, думая каждый о своем.

Но и это свое было их общим.

И делиться им они не собирались ни с кем…