Текст книги "Джоконда улыбается ворам"
Автор книги: Евгений Сухов
Жанр:
Исторические детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Представляю, – ответил инспектор, стараясь придать своему голосу браваду. Вот только в самом конце фразы бодрый тон сорвался на досадную хрипотцу, а жизнеутверждающая улыбка смялась до гримасы белого клоуна.
Внимательно посмотрев на Дриу, прокурор ничего не ответил, лишь только хмыкнул и широко расписался на ордере.
Уже через час инспектор Дриу в сопровождении четырех полицейских стучался в дверь господина поэта. Филеры, дежурившие у его дома, сообщили о том, что большую часть ночи поэт разъезжал по ресторанам Парижа в сопровождении юных модисток и заявился в квартиру только под утро мертвецки пьяным, опираясь на крепкое плечо слуги.
Поднявшись на этаж, инспектор Дриу энергично заколотил в дверь:
– Открывайте, полиция!
Некоторое время в комнате царило безмолвие. Затем прозвучал трубный голос хозяина:
– Чего людей будите? Какая еще такая полиция?!
– Уголовный сыск! Открывайте!
Дважды громко повернулся ключ, дверь приоткрылась, и в проеме возникла взлохмаченная голова хозяина.
– Вы кто?
Плотоядно улыбнувшись, полицейский произнес:
– Ваши неприятности, братец… Я тот самый инспектор Дриу, о котором вы нелестно изволили выразиться в газете. Как вы там написали? Его уже давно пора на свалку? Не так ли, господин Аполлинер, или как вас там…
– Но ведь я…. Вы пришли меня арестовать?
– На это есть причины?
– Я полагал, что из-за статьи, – растерянно произнес поэт, понемногу трезвея.
Инспектор тяжко вздохнул:
– К сожалению, у нас за подобные пасквили не арестовывают. Хотя следовало бы…
– Тогда за что? Господа, я не понимаю, за кого вы меня принимаете, я не занимаюсь никакой преступной деятельностью. Я журналист, критик, поэт. Один из тех, кто увлекается авангардизмом… Ага, кажется, я вас понимаю! – неожиданно просветлел поэт. Инспектор Дриу с любопытством посмотрел на Аполлинера. – На меня пожаловался господин Дидро! Ах, какой негодяй! Уверяю вас, я не имею никакого отношения к его подбитому глазу. Будучи пьяным, он не помнит, что с ним происходило, и когда он заходил в квартиру, так споткнулся о порожек и разбил себе лицо. Нажаловался на меня, ах негодник!
– Мы здесь не по делу господина Дидро, – вежливо успокоил инспектор.
Кожа на лбу авангардиста собралась в мелкие кривые складки, что подразумевало усиленный мыслительный процесс. Некоторое время, подняв глаза кверху, он усиленно соображал, перебирая все возможные грехи, в которых был повинен последние полгода, после чего неожиданно расслабленно улыбнулся:
– Ага, кажется, я начинаю вас понимать. На меня пожаловался ямщик с Луврской набережной. Но поймите меня, господа, – возмущенно протянул поэт. – Проезжая, он, бестия, оглоблей едва не зацепил мою очаровательную спутницу. Мне ничего не оставалось, как просто отнять у него кнут и как следует отхлестать его. – Осознав, что наговорил лишнее, тотчас поправился: – Точнее, я хотел сказать, что мне пришлось малость проучить этого негодяя!
– Так вы его все-таки избили?
– И стукнул-то раз-другой, но за причиненные неудобства дал ему франк. Не думал, что он обратится в полицию.
Инспектор криво улыбнулся. Поэт был весьма занятный малый. Его богемная жизнь протекает весьма бурно, если попристальнее к нему присмотреться, то отыщется немало проступков, за которые его можно будет отправить в арестантские роты.
– Вы опять не угадали. Хотя только за этот проступок вы могли бы угодить на полгода в тюрьму, – строго заметил инспектор. – Но мы пришли к вам совершенно по другому поводу. Позвольте, – потеснил Дриу поэта в глубину комнаты, – очень неудобно разговаривать через дверь. Я при исполнении… За мной, господа, – повернулся он к полицейским, замешкавшимся на пороге комнаты.
– А в чем, собственно, меня подозревают? – устремился за инспектором вконец протрезвевший хозяин квартиры.
– В самой малости, господин Аполлинер, или всего-то в краже египетских статуэток из Лувра.
– Что?! – невольно выдохнул поэт.
– А вот и разрешение прокурора на обыск в ваших апартаментах, – развернул он перед носом поэта ордер.
– Господа, – с рассеянным видом развел руками поэт. – Это просто какое-то недоразумение. Вы наверняка принимаете меня за кого-то другого.
– Мы принимаем вам за того, кого следует. А потом, вам незачем беспокоиться, господин поэт, если вы ни в чем не виноваты. Порасторопнее, господа, – повернулся он к полицейским, – у нас мало времени, иначе удобную камеру господина Гийома может занять кто-то другой.
– Какая камера?! О чем вы?! – в страхе завопил Аполлинер.
Полицейские уверенно разошлись по комнате, по-хозяйски осматривая расставленные в гостиной шкафы. Зашаркали ящики комодов, со стуком открывались дверцы тумбочек. Обыск начался.
– Господин инспектор, – прозвучал громкий голос одного из полицейских, проводивших обыск в дальней комнате. – Кажется, мы отыскали нечто важное.
– Пойдемте за мной!
Инспектор быстрым шагом прошел через смежные комнаты к громоздкому комоду, на котором стояли несколько египетских статуэток. Повернувшись к подошедшему поэту, инспектор строго спросил:
– Вы можете мне сказать, откуда у вас эти фигурки?
Аполлинер рассеянно посмотрел по сторонам, как если бы ожидал у полицейских, стоявших полукругом, поддержки, но его взгляд натыкался лишь на строгие взоры.
Мятежный дух авангардиста дал трещину.
– Мне их подарили.
– Кто подарил? Назовите его имя, – настаивал инспектор, продолжая сверлить строгим победным взглядом растерявшегося поэта.
– Это было давно, я не могу сейчас вспомнить, – пробубнил Аполлинер.
– Понятно… Видно, вашу память придется освежить в полиции.
– Господин инспектор, – подошел круглолицый полицейский с невероятно тонкими, будто бы заточенная шпага, усиками. – В спальне мы обнаружили еще четыре статуэтки из Египта.
– Откуда они? Рассмотрели?
– Все они из Лувра, на них имеется бирка с музейным номером.
– Вот как!.. Принесите их сюда, – распорядился инспектор.
Полицейский вернулся с подносом в руках, на котором стояли четыре статуэтки: первая из них, величиной с ладонь, имела голову сокола (на медной овальной бирке с № 745 было выведено «Бог Гора»), вторая статуэтка с головой шакала (№ 632, «Анубис, Бог мертвых»); третья фигурка в одежде фараона, сжимавшая в руках длинную виноградную лозу, была величиной с детскую ладошку (на медной табличке крупными буквами было написано: «Осирис, царь загробного мира»). Но большее впечатление произвел тонкий скульптурный портрет женщины с высокой короной. Длинная тонкая шея выгодно подчеркивала ее красоту, а золотые ожерелья в несколько рядов, украшавшие ее высокую грудь, указывали на ее благородный социальный статус.
– Красавица грядет, – зачарованно произнес инспектор.
– Что вы сказали? – рассеянно спросил Аполлинер.
– Я говорю, это египетская царица Нефертити, с древнеегипетского ее имя переводится как «Красавица идет», – произнес инспектор, продолжая любоваться портретом.
– Что вы на это скажете, господин поэт? – мрачно спросил Дриу. – Этот портрет вам тоже подарили друзья? А может быть, поклонники? Или подельники? Отвечайте!
– Господин инспектор, я к этому не имею никакого отношения. Позвольте вам объяснить!
– Сейчас объяснять ничего не нужно. Вы, кажется, писатель? – хмыкнул Франсуа Дриу. – Вот подробно напишете все это в полиции.
– Нельзя ли обойтись как-нибудь без этого?
Лицо инспектора приняло задумчивое выражение.
– Что ж, имеется некоторый выход. Меня интересует человек, который давал вам эти статуэтки. Как его зовут? Где он проживает? Чем он занимается?
– Он больной человек, будьте помилосерднее…
– К черту милосердие! Я вижу, что вы совершенно не понимаете, в какую историю вляпались! Так я вам сейчас объясню, – зловеще прошипел инспектор Дриу. – Вы подозреваетесь в связях с международной бандой, ворующей произведения искусств из музеев, в том числе и из национального музея Франции – Лувра. А может, вы и есть идейный вдохновитель этой банды, а? Что вы мне на это скажете?
– Господин инспектор, я не знаю, чего вы от меня хотите.
Подошел второй полицейский с гладко выбритой головой, – лоснящийся череп сверкал, как бильярдный шар.
– Что у вас?
– Мы нашли еще три статуэтки.
– Прекрасно! – воскликнул инспектор. – Хотя что тут может быть прекрасного? Здесь, вижу, целое хранилище! Всего этого будет вполне достаточно, чтобы поместить вас в казенный дом лет на десять!
– Помилуйте!
– Не помилую! Десять лет каторги и ни дня меньше! Вы говорите, что у вас поклонницы, так что им будет куда носить для вас передачи. Арестуйте его! И в участок!
– Я все расскажу, господин инспектор, – запротестовал Аполлинер, – только избавьте меня от позора.
– Я вас слушаю.
– Этого человека зовут Марсель Габе, он проживает на улице Фобур-Сен-Оноре, в доме баронессы Гюссон. Но уверяю вас, я не имею никакого отношения к его проделкам!
– Хорошо. Сегодня у вас благоприятный день, ваш арест мы отложим до следующего раза. Можете спокойно досматривать свои сны.
– Да какие там сны! – буркнул поэт. – После всего того, что я услышал!
– Возможно, мы с вами встретимся завтра. Вы не должны покидать Париж без особого соизволения. А теперь, господа, произведем опись похищенных поэтом ценностей.
– С чего начнем, господин инспектор?
Дриу поднял потрет Нефертити. Некоторое время он любовался совершенными чертами, перешагнувшими тысячелетия (окажись сейчас такая женщина на улицах Парижа, она непременно сделалась бы предметом поклонения художников и поэтов; так что не стоит удивляться тому, что она оказалась в комнате Аполлинера), а потом распорядился:
– Давайте начнем с египетской царицы. – Осмотрев неприглядное помещение поэта, сдержанно заметил: – Нефертити должна жить во дворце, так что мы обязаны как можно быстрее вернуть ее в Лувр, наверняка ей очень уныло в этом затхлом пространстве. А вы, – обратился он к круглолицему полицейскому, – и вы, – посмотрел он на полицейского с тоненькой щеточкой усов, – задержите господина Габе. – Уж очень мне хотелось бы познакомиться с ним поближе.
Кроме статуэток в комнате поэта было обнаружено несколько гравюр фламандской школы шестнадцатого века и женские украшения из Древней Греции. Таким образом можно было сказать, что хищение артефактов из Лувра было поставлено на поток, и на описание ценностей ушло несколько часов.
Поэт пребывал в весьма расстроенных чувствах. Глядя на изъятые ценности, он без конца вздыхал и говорил о том, что к изъятым сокровищам отношения не имеет. И осторожно предполагал, что их могли оставить у него многочисленные поклонницы в качестве благодарности за его талант.
Полицейские, извлекавшие по углам комнаты музейные ценности, лишь хмыкали, с усмешкой поглядывая на то, как господин поэт обкладывает голову холодными компрессами.
Часикам к шести управились. Описали статуэтки, собрали деловые бумаги и письма, способные пролить свет на контакты Аполлинера, и, покурив на дорожку, вышли из комнаты. Все это время к господину Гийому Аполлинеру приходили приятели: кто с шампанским, а кто в обществе женщин, заявлялись громкоголосые молодые люди. Но увидев полицейских, вытряхивающих из шкафов одежду, растерянно моргали и тотчас ретировались. Один из них по рассеянности, но на радость поэта, оставил в проходе корзину с шестью бутылками шампанского, и Аполлинер, заперевшись в своей тесной комнатке, заливал скверное настроение хмельным зельем. Пил маленькими рюмками, будто бы принимал лекарство, однако к концу дня он был в изрядном подпитии. Подобрел, сделался шумным, порывался напоить полицейских и всякий раз вызывался переписать скучный текст описи в поэтическую драму. Так что полицейские испытали заметное облегчение, покидая квартиру неугомонного авангардиста.
Спустившись в сутолоку вечерней улицы, инспектор подозвал к себе остроносого филера в черном сюртуке и низком слегка примятом котелке и приказал:
– Вот что, Андре, останешься здесь. Последишь за квартирой Аполлинера. Уверен, что он не так прост, как хочет выглядеть. Мне думается, что он приторговывал этими статуэтками. Нужно узнать, куда они ушли. Уверен, что после нашего отъезда он направится именно туда!
– Можете не беспокоиться, господин инспектор, прослежу! – с готовностью отозвался филер.
Взобравшись в полицейскую карету, инспектор распорядился:
– Давай в префектуру. И смотри не зашиби кого-нибудь, – строго предупредил он кучера. – Не хватало еще с твоими делами разбираться.
*
Спрятавшись в закрытой пролетке, Андре приготовился к долгому ожиданию, но не прошло и десяти минут, как из подъезда выскочил Гийом Аполлинер и уверенным шагом направился к извозчичьей стоянке. Экипажи (коляски, брички, линейки, одноколки, пролетки), одинаково покрашенные в канареечный цвет, выстроившись вдоль тротуара, терпеливо дожидались пассажиров. Поодаль стояли кареты: лакированные бока сверкали, как зеркала, верх кожаный (на многих экипажах он мог опускаться по желанию пассажира), оглобли, подсвеченные электрическими лампочками (так зазывали клиентов), колеса дутые, с хорошими рессорами охотно откликались на каждое движение извозчика, гордо возвышающегося на козлах.
Никто из кучеров не окликал прохожих, не пытался занять лучшее место, просто терпеливо посматривали на людей, спешащих мимо по своим делам, лишь иногда бросали опасливые взгляды на полицейских, пристально следивших за порядком.
Аполлинер быстро вскочил в пролетку-эгоистку и что-то сказал извозчику. Тот понимающе кивнул, энергично встряхнул поводьями, заставив вздрогнуть застоявшихся лошадей, пролетка дернулась и быстро повезла пассажира.
– За ним! – распорядился филер.
Петляя по длинным парижским улочкам, все выше поднимались по Монмартру. Совсем скоро пролетка остановилась подле большого дома с облупившейся штукатуркой, около которого лежали рваные холсты, поломанные кисточки и мольберты, раскрашенные картонки, разрисованные листки бумаги и много другого, что составляло утварь художника. Место, известное всему городу, называлось Бато-Лавуаре, общежитие бедных художников, приехавших в Париж со всей Европы за признанием и славой. Здание, располагавшееся на крутом склоне Монмартра, было пятиэтажным, лишь с самого входа оно выглядело как одноэтажный барак. На распахнутых окнах, трепыхаясь на длинном ветру, висело постиранное развешанное белье, отчего дом напоминал корабль, мчащийся к центру Парижа на поднятых парусах. Располагавшиеся на самых верхних этажах здания художники не особо утруждали себя уборкой мусора, а потому сбрасывали неудавшиеся творения и размалеванные холсты прямо на головы раздосадованных прохожих.
Филер невольно хмыкнул: более скверное и запущенное место трудно было отыскать во всем городе. На все здание имелся только один водопроводный кран и один туалет, при этом дверь его на сквозняке так громко хлопала, что издаваемый звук напоминал оружейный залп. Пожалуй, хуже поживали разве что бродяги, что заполнили Париж в последние месяцы.
Но, несмотря на неудобства, жили художники весело и беззаботно, а то немногое, что они рисовали, тут же закладывалось за выпивку в соседних ресторанах. Дня не проходило, чтобы сюда не наведывалась полиция. Обходилось пока без поножовщины, но драк было предостаточно, в основном из-за женщин, что любили весело проводить время среди беспечных художников, и только иной раз из-за невостребованности таланта.
Более других доставлял неприятности полиции неугомонный Пикассо. Его творчество шло побойчее, чем у его приятелей, что позволило ему заполучить приличный достаток. Имея неуемную тягу к кутежу, он в удачный день, когда картины продавались особенно хорошо, устраивал гулянье в своем любимом кабаре «Проворный кролик», куда неизменно зазывал менее удачливых коллег. Возвращался в общежитие Пикассо только под утро, извещая жителей Монмартра стрельбой из пистолета, выигранного в карты. В день наибольшей удачи, помня о своем прежнем унылом существовании, Пикассо выставлял у ворот кабаре котел с супом, из которого могли потчеваться все желающие.
Дважды изрядно хмельного Пикассо полицейские задерживали за драку. Первый раз он поломал треногу о молодого коллегу, осмелившегося усомниться в его художественном даровании, за что был приговорен судом к общественным работам. Во второй раз это произошло, когда Пикассо взбирался по водосточной трубе к своей возлюбленной. Полицейские приняли его за обыкновенного домушника и, выкрутив руки, доставили в участок. Вместо предполагаемого городского каземата, куда обычно свозили всякий сброд, попавшийся за ночь, его по распоряжению комиссара отвели в отдельную комнату, где он, уединившись, рисовал портреты полицейских, находившихся в тот вечер на дежурстве. Так что где-нибудь на почетном месте у стражей порядка висят портреты, нарисованные его талантливой рукой. А начальник участка, воспользовавшись случаем, привел в камеру к Пикассо всех своих домочадцев, которых тот немедленно зарисовал. И теперь кабинет инспектора украшал семейный портрет, выполненный в розово-голубых красках.
Пролетка остановилась у подъезда. Аполлинер что-то энергично произнес вознице, одобрительно закивавшему, и, сунув ему в ладонь плату, быстро юркнул в подъезд.
«К кому же он тут пожаловал? – подумал Андре, направляясь следом. – Ничего, скоро узнаем».
*
Быстро поднявшись по винтовой лестнице на пятый этаж, Гийом Аполлинер зашагал по длинному коридору, по обе стороны которого размещались многочисленные комнаты. Остановившись перед дверью, обитой черным дерматином (невиданная роскошь для художников!), поэт негромко постучался и, не дожидаясь ответа, решительно распахнул ее и вошел внутрь.
Тонкой кисточкой Пикассо подправлял нарисованную картину. Повернувшись на звук распахиваемой двери, Пикассо с удивлением взглянул на взволнованного авангардиста.
– Ты чего такой запыхавшийся? За тобой гналась толпа полицейских?
– Послушай, Пикассо, ты даже не представляешь, насколько ты прав! Сегодня они провели у меня в квартире обыск, перерыли все вверх дном!
Художник выглядел обескураженным.
– Что же они искали?
Аполлинер всегда был излишне эмоционален, видел муть даже в стакане водопроводной воды. К его взвинченному настроению следовало всегда относиться с некоторой поправкой. А потом оно менялось столь же быстро, как у иной модницы наряды.
– Они искали у меня статуэтки Древнего Египта.
Продолжая рисовать, Пикассо спросил безо всякого интереса:
– Нашли?
– Нашли… И сделали опись. Кажется, я здорово влип!
В этот раз в голосе поэта отчетливо послышались панические интонации, не свойственные его жизнеутверждающему характеру. И перемена в настроении приятеля Пикассо не понравилась. Сейчас в его творчестве преобладал «розовый период», не терпящий суеты. В каждой картине должны были присутствовать радужные тона, а Аполлинер со своим минорным настроем никак не вписывался в его творчество, он словно перечеркивал его картину черными красками. С поэтом происходило что-то дурное.
Сообщение взволновало, но не настолько, чтобы положить кисточку и, затаив дыхание, внимать каждому слову расстроенного поэта. Гийом Аполлинер – страстная натура не только в своем творчестве, но и в повседневной жизни, а потому имеет привычку принимать все близко к сердцу.
Пабло Пикассо рисовал вазу с цветами. Не удавались листья – они выглядели безжизненными. Следовало добавить в рисунок еще немного красноватых оттенков, чтобы вселить в них душу. Смешав на изрядно перепачканной палитре красную и белую краски, он тонкой линией обвел контуры лепестка, после чего аккуратно зарисовал. Отступив на шаг, невольно поморщился: цветы приобрели кровавый цвет и стали выглядеть зловеще.
– Но против тебя у полицейских нет никаких доказательств. – Рисунок следовало подправить. Пикассо наложил тонкий слой белой краски. Получилось близко к задуманному. – Ты не имеешь к этому никакого отношения, скульптуры ты мог купить где угодно. Например, на базаре Монмартра.
– Они забрали мои документы, в которых была моя переписка с Марселем Габе. Они прочитают ее в течение ближайших часов, после чего придут к тебе, Пабло.
– Но я-то тут при чем?
– В одном из них я написал, что статуэтки нужны и для тебя, Пикассо.
– Проклятье! – вырвалось у художника. – И что теперь делать? – его рука дрогнула, прочертив неровную линию, теперь стебель выглядел поломанным. Вдохновение – материя тонкая: оно улетучилось столь же неожиданно, как и проявилось. Следовало что-то предпринять. Оказывается, этот Аполлинер может изрядно подпортить настроение.
– Пикассо, много у тебя статуэток?
– Те, что принес Габе? Восемь штук.
– От них нужно немедленно избавиться!
Пабло Пикассо опешил:
– Что значит «избавиться»?
– Просто избавиться, и все тут! Нужно их выбросить!
– Куда выбросить?! – изумился художник.
– Выбросить нужно так, чтобы их не нашли. Лучше всего их утопить в Сене!
Пикассо внимательно посмотрел на Аполлинера, – тот не шутил. На сумасшедшего тоже не походил.
Положив кисточку на мольберт, Пабло подошел к полке, где, выстроившись в ряд, стояли египетские статуэтки. В этот раз их застывшие лица показались ему невероятно унылыми, как если бы они молили его о спасении. В тот момент, когда у него не получался набросок или он не мог подобрать нужной краски, то он клал одну из фигурок на ладонь и мысленно разговаривал с ней.
Ускользавшее вдохновение возвращалось незамедлительно.
– Ты представляешь, о чем ты говоришь? Ты сошел с ума! – тихо произнес Пикассо. – Каждой из этих статуэток несколько тысяч лет!
Пикассо был просто помешан на египетских фигурках. В силу каких-то причин, ведомых лишь ему одному, он считал, что мастера, создавшие древнеегипетские фигурки, являются предшественниками кубистов, а потому всегда держал скульптуры перед глазами, черпая из их угловатых очертаний вдохновение. По личному убеждению Пикассо полагал, что музеи являются гробницами искусства, лишают их подлинной жизни, и не упускал возможности вытащить их из заточения.
– Ты хочешь закончить свои дни на каторге? – удивился авангардист. – Никто не посмотрит на то, что ты известный художник. Если ты заказал украсть из Лувра статуэтки, так почему бы тебе не организовать кражу «Моны Лизы»?
– И когда ты предлагаешь это сделать? – хмуро спросил Пикассо, понимая, что выбор невелик.
В какой-то момент ему показалось, что в глазах одной из фигурок с головой шакала блеснула кровавая искра. Египетские статуэтки сумели дать ему вдохновение, тем самым подняв его творчество на большую высоту, с которой теперь он мог покровительственно посматривать на своих коллег. И вот теперь он вынужден ответить им черной неблагодарностью. А не обидятся ли они на него после этого и не захотят ли колдовством, заключенным в их каменных телах, отнять у него талант!
Пикассо аккуратно поставил статуэтки на место.
– Сейчас! Немедленно! – взволнованно говорил поэт. – У нас просто нет времени для раздумий! Кто знает, может, полиция уже едет по твоему адресу. Я приехал, чтобы тебя предупредить. Пабло, не медли, собирайся побыстрее!
– Я могу передать статуэтки своим приятелям. Там их не найдут, – с надеждой предложил Пикассо.
– Не обольщайся, Пабло. Найдут! Правда все равно выйдет наружу, если не сегодня, так завтра, и тогда к тебе нагрянет полиция.
– Хорошо, – не без труда согласился художник, – нужно сложить статуэтки.
– Ты просто тянешь время! Свали их в мешок – и уходим!
Аполлинер потянулся к полке, чтобы взять стоявшие на ней статуэтки, но, натолкнувшись на гневный взгляд художника, отошел в сторону. Аккуратно, как если бы они были живые, Пабло Пикассо уложил статуэтки в кожаный портфель. Вполне подходящий саркофаг для египетских творений.
– Уж лучше они останутся на дне Сены, чем снова вернутся в музей, – решил Пабло Пикассо.
– Я согласен с тобой, Пабло, – живо подхватил Гийом Аполлинер. – Все эти музеи – гробницы для настоящего искусства. Я за то, чтобы разрушить все эти музеи до основания.
– Послушай, Гийом, ты бы только не кричал об этом на каждом углу, иначе твой язык доведет тебя до гильотины.
– Меня просто всего переворачивает, когда я вижу шедевры, стоящие под стеклом в ящиках. Будто бы в каких-то гробницах.
Защелкнув портфель, Пикассо сказал:
– Выходим!
Покидая квартиру, Пикассо едва не столкнулся с неприметным мужчиной в черном сюртуке и с едва пробивавшимися усиками на неприметном лице. Слегка приподняв «котелок», тот извинился перед художником, стараясь не встретиться с ним взглядом, и проследовал по коридору дальше. «Весьма странный тип, – подумал Пикассо, посмотрев ему в спину, – он больше похож на шпика». Но уже в следующую секунду позабыл о нем и, увлекаемый Аполлинером, заторопился вниз по лестнице.
*
Где-то на втором этаже громко хлопнула дверь, а затем раздался пронзительный женский визг, сменившийся громким мужским смехом. Общежитие художников жило по собственным законам. В самую пору устанавливать здесь полицейский наряд.
Андре подошел к окну и глянул вниз. Аполлинер с Пикассо выскочили из подъезда и широким шагом направились в сторону пролетки, дожидавшейся у соседнего дома. Энергично размахивая руками, они о чем-то возбужденно разговаривали.
Стремительно сбежав вниз, филер вышел из подъезда и, подозвав коротким свистком проезжавшую пролетку, плюхнулся в кресло.
– За тем экипажем! – скомандовал он. – Держись на расстоянии.
– Понимаю, господин полицейский, – с готовностью отозвался кучер. – Сделаю все в лучшем виде. – Энергично взмахнув скрученными поводьями, он прикрикнул: – Пошла, родимая!
Лошадка, мерно цокая подковами по булыжнику, спустилась с крутого склона и по извилистым узким улочкам Монмартра направилась в сторону набережной.
– Держи дистанцию! – предупредил Андре, когда возница, невольно увлекаясь быстрой ездой, принялся погонять лошадку тоненькой плеткой по крутому откормленному крупу.
– Да, господин полицейский, – ответил кучер и, натягивая на себя вожжи, дал экипажу удалиться на значительное расстояние.
Ночной Париж, подсвеченный уличными газовыми фонарями, выглядел таинственным, а знакомые улицы, окутанные ночным покрывалом, непривычными и чужими. Их можно было определить лишь по известным ориентирам – островерхим костелам да башенкам с часами на крышах домов.
Вскоре подъехали к набережной. Торопливее, чем следовало бы, Аполлинер выскочил из пролетки. Пабло Пикассо выбрался тяжеловато, держа под мышкой кожаный портфель.
Находясь в карете на значительном расстоянии, Андре видел, как оба приятеля подошли к гранитному ограждению. Некоторое время они о чем-то энергично разговаривали, явно переругиваясь, а потом Пикассо поднял над головой портфель и с размаху швырнул его в реку. Склонившись над водой, он некоторое время наблюдал за расходящимися кругами, как если бы рассчитывал, что портфель поплывет по течению, и, не дождавшись, с удовлетворенным видом отошел от парапета и направился к поджидавшей пролетке.
Неожиданно к ним подошел молодой человек, в котором филер без труда узнал копииста из Лувра Луи Дюбретона. Некоторое время они о чем-то бойко разговаривали, энергично жестикулируя. Оживленная беседа прерывалась иной раз громким смехом: было понятно, что повстречались старинные приятели и им есть что вспомнить. Потом втроем, устроившись на узких креслах пролетки, поторопили кучера в обратную дорогу.
Некоторое время Андре размышлял, не последовать ли дальше. Но, глянув на часы, распорядился:
– В сыскную полицию, любезнейший!
*
Дриу допоздна засиделся в своем кабинете. Вещественные улики, изъятые из квартиры Аполлинера, теперь стоявшие на его столе аккуратным рядком, заставляли задуматься. Отдельно, перетянутая бичевкой, лежала переписка с известным французским вором Марселем Габе, специализирующимся на музейных кражах. Представляясь крупным меценатом, тот разъезжал по лучшим музеям Европы и высматривал изделия, пользующиеся наибольшим спросом, после чего совершал кражу. Работал он строго по заказу, имея среди богатых и влиятельных людей обширную клиентуру. Так что не стоило удивляться тому, что до сих пор он находился на свободе. Марсель Габе даже не был ни разу пойман и как преуспевающий рантье проживал подле Версаля на процент от своих сбережений. Правда, он был склонен к риску, только так можно было воспринимать его появление в редакции «Пари-Журналь».
В одном из писем Аполлинер заказал Марселю Габе две египетские вотивные статуэтки для Пикассо, и в ответном письме, сейчас лежавшем на столе, вор давал тому подробный ответ, когда следует явиться за заказом. Так что этих писем будет вполне достаточно, чтобы упрятать господина Аполлинера на долгие годы. Завтра же следует провести обыск у художника Пабло Пикассо, будет ему урок за его невинные шалости в виде пальбы из пистолета.
В дверь негромко постучали. Инспектор Дриу посмотрел на часы – стрелка подбиралась к одиннадцати, – неужели в это время кто-то находится в здании?
– Войдите, – разрешил инспектор.
Дверь широко распахнулась и в кабинет вошел филер.
– Что-нибудь случилось, Андре? – удивился Дриу. – Я ждал тебя с докладом завтра утром.
– Кое-что произошло, господин инспектор. Аполлинер заехал к Пикассо, а оттуда на пролетке они поехали на набережную Сены. Некоторое время они о чем-то разговаривали, а потом Пикассо бросил в Сену портфель, набитый чем-то тяжелым.
– Почему ты решил, что «тяжелым»?
– Был сильный всплеск.
– Ты думаешь, он избавился от улик?
– Полагаю, что да.
Инспектор нахмурился. Этот Аполлинер оказался весьма расторопным малым. А ведь поначалу думалось, что, кроме вина и женщин, его ничего не интересует. Едва полицейские ушли, как он тотчас бросился предупреждать приятеля об опасности. Вряд ли обыск у Пикассо что-то даст.
– А что за портфель? – в задумчивости протянул инспектор.
– Портфель был старый, затертый и в краске. Но, видно, он им дорожил, я так подумал… Когда они возвращались к своей пролетке, то повстречали господина Луи Дюбретона. Потом они долго разговаривали и смеялись. Думаю, что они хорошие знакомцы.
Инспектор Дриу призадумался: ничто так не объединяет людей, как творчество и бедность. Весьма знаковые величины. Неудивительно, что они приятельствуют. У людей их круга много общего: выпивка, женщины. Вот разве что в связи с похищением «Моны Лизы» их дружба может принять неожиданный оборот.
– А это уже интересно. Мне нужно знать все об этом господине Луи Дюбретоне. Он меня заинтриговал.
Часть II. Где «Мона Лиза»?
Глава 17. 1482 год. Милан. Гроты любви, или прекрасная цецилия
Герцог Милана Лодовико Сфорца оказался мужчиной немногим за тридцать, с невероятно смуглой кожей, за что среди придворных получил нелестное прозвище Мавр. Одет он был в синее платье из сукна, затканного серебряными нитями; стоячий воротничок был закреплен тонкой пластинкой золота. На голове у герцога была черная шапочка с широким шлейфом, закрывающим шею. Лицо у Лодовико было слегка полноватым с прямым носом, лишенным какого бы то ни было аристократизма. Внешне он больше походил на удачливого булочника, нежели на правителя одного из могущественнейших и богатейших герцогств Италии.
