Текст книги "Бомба для империи"
Автор книги: Евгений Сухов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Исаак Вульфович написал все, о чем он рассказал Голубовскому на лавочке, плюс еще некоторые сведения о Марте, о которых умолчал или просто забыл. Очевидно, он и вправду крепко недолюбливал ее.
– Что ж, я доволен, – произнес Степан Яковлевич, дочитав признание Дембо и додумав свои мысли. – Теперь вот здесь и здесь поставьте свою подпись – и можете быть свободным.
– Здесь?
– Да.
Дембо расписался, куда указывал палец Голубовского.
– Вы свободны, – просто сказал Степан Яковлевич, бережно промакивая подписи нового секретного агента пресс-папье. – Собственно, как я вам и обещал ранее.
– Благодарю вас…
– Не стоит, – отмахнулся от Дембо подполковник, занятый своими мыслями. Шутка ли – выйти на такую мощную организацию, которая ответственна едва ли не за все террористические акции в Российской империи за последнее время. Да только ли за последние? И только ли в России?
– Так я…
– Да, скажите, – Голубовский перебил Исаака Вульфовича и перевел взгляд с бумаг на Дембо, – что вы намерены делать дальше? Я полагаю, после нашей встречи у вас как-то должны перемениться взгляды… на жизнь? Или я ошибаюсь?
– Я бы хотел покудова остаться в Петербурге и создать видимость работы, – нетвердо ответил Исаак Вульфович.
– Весьма благоразумно, – согласился с ним подполковник. – Уехать в свой Цюрих вы всегда успеете.
– Так я… могу идти? – вновь робко спросил новоиспеченный агент славного Охранного отделения.
– Да, ступайте.
– Благодарствую.
Исаак Вульфович направился к двери.
– Когда вы нам понадобитесь, мы вас найдем…
– Что? – невольно обернулся Дембо.
Это «мы вас найдем» больно ударило в спину.
– Вам не стоит так волноваться…
Дембо вышел из кабинета, согнувшись, будто Голубовский навесил на него груз, который было тяжело нести. Впрочем, так оно и было. А подполковник Отделения по охранению общественной безопасности и порядка при Департаменте полиции Степан Яковлевич Голубовский, согнувшись в три погибели, уже телефонировал своему непосредственному начальнику полковнику Секеринскому, что вновь обозначился след тайной организации под названием «Центр» и одного из ее руководителей, некоего Густава, имя которого уже всплывало в следственном деле по подготовке покушения на государя императора Александра Третьего…
Глава 9
НЕПРОСТОЙ НАРОД ЭТИ БАНКИРЫ, или ДЕЛО ЗА КОНЦЕССИЕЙ
Первая железная дорога появилась в России в конце 1837 года. Называлась она Царскосельской. Потом были построены Петербурго-Московская, проходившая по территориям Петербургской, Московской, Новгородской, Тверской, Псковской, Витебской и Смоленской губерний; Московско-Нижегородская, проходившая по территориям Московской, Владимирской и Нижегородской губерний; Петербурго-Варшавская, Рязано-Козловская, Тамбово-Саратовская. По территории Казанской губернии и до Казани не шел ни один поезд ни по одной из железнодорожных линий. Казанскую губернию рельсовые пути почему-то обошли как с севера, так и с юга. Торговля не развивалась и стояла на месте, в то время как другие регионы империи, связанные общей сетью железных дорог, процветали и развивались как на дрожжах. Поставки хлеба на север пароходами были дороже и длиннее железнодорожных перевозок, каковыми пользовались, к примеру, нижегородские или самарские помещики и купцы. Прошения государю императору о строительстве железной дороги на Казань шли один за другим. Его Императорское Величество Александр Освободитель отреагировал, как и полагается человеку, изо всех сил радеющему за державу: высочайше утвердил проект сооружения железнодорожной линии Нижний Новгород – Казань. Создалось акционерное общество по строительству железной дороги. Но его опередили дельцы и разного рода махинаторы, держащие нос по ветру и имевшие членство в данном АО. Они скупали за бесценок земли, по которым должна была идти линия, строились там и проводили дороги. Цены на такие земли резко подскакивали в цене, ведь их нужно было выкупать уже не за рубль, а за червонец. Само акционерное общество истощалось, зато некоторые его члены обогащались несказанно быстро. Скоро проект, который должен был связать Казань с Нижним Новгородом, а посредством его – с Москвой, Петербургом и прочими торговыми и промышленными центрами, приказал долго жить, и двадцать лет никто даже не заикался о железнодорожном строительстве.
А чем Казань была хуже Нижнего Новгорода? Или Рязани, к примеру? А Саратова или Тамбова? Почему такой богатый край должен был хиреть и становиться все более неконкурентоспособным? Вопиющая несправедливость! Видя это и сознавая, что строительство казенной железной дороги, которая соединила бы Казань с общей сетью железных дорог империи, государству не по карману и случится, стало быть, совсем нескоро (ежели вообще случится), городской секретарь Николай Николаевич Постников поднял в городской управе вопрос о строительстве частной железной дороги Казань – Рязань. Поскольку уже наличествовала железнодорожная линия Рязань – Коломна, то такая дорога соединила бы Казань с Москвой. И далее – с Петербургом.
Члены управы горячо поддержали выступление Николая Николаевича и приняли постановление о выделении концессии на строительство железной дороги Казань – Рязань «Акционерному обществу Казанско-Рязанской железной дороги» в лице Совета директоров В.А. Долгорукова, графа П.И. Давыдовского, С.А. Неофитова и Л.И. Конюхова. Л.И. Конюхов был Ленчик, необычайно возгордившийся тем, что сделался полноправным директором акционерного предприятия. За несколько лет пройти путь от карточного плута и «подсадной утки» при игре в скорлупки в трактире «Гробы» до члена Совета директоров крупнейшего в регионе акционерного общества! Это ли не блестящая карьера и мечта в ее замечательном воплощении?!
Дело оставалось за малым: продать на сумму уставного капитала АО – 50 тысяч рублей – акций. Ну и взять в каком-либо коммерческом банке первый кредит на сумму, скажем, два миллиона рублей. Естественно, строительство железнодорожной ветки Казань – Рязань требовало нескольких десятков миллионов, но то было в перспективе. В настоящий момент же надлежало отвязаться от Густава. Ну и, естественно, себя не обделить. И это – в первую очередь.
* * *
Банкиры, господа, народ специфический.
К примеру, первый из Ротшильдов, Амшель Майер, больше верил в деньги, нежели в Бога, хотя и готовился стать раввином. Начинал он, как и его папа, с ростовщичества, то есть давал денежки взаймы под грабительские проценты и залог. И выманить у него деньги красивыми словами было сродни разве что находке могилы Александра Македонского, причем там, где уже все давно было перекопано. Сыновья же Майера – Амшель, Соломон, Натан, Кальман и Якоб – расселились по Европе и стали контролировать банки в Париже, Лондоне, Вене, Неаполе и Франкфурте-на-Майне. Попутно они стали поддерживать коммунистические идеи и взращивать возникший «призрак», что с их подачи стал бродить по всей Европе.
Варшавский банкир Антон Френкель, учредитель Центрального банка русского поземельного кредита, имел главною мечтою сделаться российским дворянином. Он крестился, давал деньги на благотворительные нужды, причем с такой помпой, чтоб об этом знали все от мала до велика, и в конце концов император Николай Павлович пожаловал ему потомственное дворянство. А Его Императорское Величество Александр Второй, когда еще не являлся Освободителем, пожаловал Антону Эдуардовичу «за примерное усердие при исполнении возложенных на него правительством поручений особой важности» еще и титул барона.
Иван Фредерике, глава голландско-российского банкирского дома «Велден, Бекстер и Фредерике», был в фаворе у императрицы Екатерины Великой и первым умудрился организовать заграничный заем у амстердамских банкиров де Сметов. Он сделался придворным банкиром и даже принимал участие в «сатурналиях» императрицы, устраиваемых в Эрмитаже. Говорили, что у него детородный орган достигал в длину шесть вершков с четвертью, однако этого никто не видел, так как на «сатурналиях» простой народ не бывал, а стало быть, не зрел его голым.
После его смерти придворным банкиром сделался английский купец шотландского происхождения Ричард Сутерланд. Он поддерживал деловые отношения со многими банкирскими домами Европы и способствовал заключению русских займов, особенно в Голландии, через банкирский дом «Гопе и К°», превратившийся в последней четверти восемнадцатого века в главного кредитора русского правительства. Сутерланд занимался вексельными операциями и ссужал деньги многим русским купцам и промышленникам, а также финансировал представителей русской знати из окружения императрицы. Процент он брал мизерный, но все равно никто из титулованной знати отдавать кредиты не собирался. Титул барона Екатерина Великая даровала ему, чтобы он не шибко расстраивался из-за своих финансовых потерь. Но он расстраивался, и однажды, чрезвычайно огорчившись потерей полутора миллионов рублей, данных графу Зубову вообще без всяких, даже самых мизерных процентов, повесился у себя в конторе.
Леопольд Самуилович Кроненберг, основатель и владелец банкирского дома в Варшаве и банка «Handlowy», крупнейшего в Царстве Польском и всей Российской империи, был еще и промышленником и финансировал строительство железных дорог. Ноябрьское восстание в Польше 1863 года он сумел пережить без существенных потерь, откупившись у повстанцев от разорения семейного бизнеса весьма кругленькой суммой.
Гамбургский банкир Соломон Гейне, дядя романтического поэта Христиана Иоганна Генриха Гейне, очень любил собак. Банкир Людвиг Штиглиц, выделивший правительству России кредит в пятьдесят миллионов рублей на строительство железной дороги из Москвы в Петербург, являлся страстным коллекционером картин голландских художников и приходил от их созерцания в благоговение и эротический экстаз. А вот коммерции советник Федор Родоконаки, считавшийся первым банкиром в Новороссийском крае по размерам денежных оборотов, пылал огромной страстью к наградам. Он имел уже Золотую медаль с надписью «За усердие» для ношения на шее на Анненской ленте, Золотую медаль для ношения в петлице на Александровской ленте, бронзовую медаль в память Крымской кампании на Анненской ленте и тосканский орден Святого Иосифа третьей степени. Мечтою его был орден Станислава, и он его в конце концов получил «за 30-летнюю предпринимательскую деятельность».
Банкирский дом «Рафалович и К°» Шмуэля Рафаловича тоже был весьма мощным предприятием не только в Одессе, но и во всей России. Его основатель был известен тем, что драл нещадные проценты с клиентов и поставлял гнилую парусину русскому флоту. Принятие христианства и имени Федор каким-то образом спасло его от тюремного острога. Более того, банкирский дом Рафаловича заимел весьма тесные связи с Парижем и Лондоном, не говоря уже о Петербурге и Москве. В настоящее время «Рафалович и К°» был близок к банкротству и шантажировал министра финансов Вышнеградского участием последнего в совершении секретной биржевой операции, отнявшей деньги у казны и пополнившей ими частные карманы.
Братья Юнкеры, владеющие шляпными фабриками и, скопив деньжат, переключившиеся на финансовые операции – после чего и открыли Банкирский дом «Юнкер и К°» на Кузнецком мосту в Москве, – любили только сухих и костлявых немок с отсутствующей грудью и с пренебрежением относились к русским красавицам, у которых, по их мнению, «все было не так». Позже, как о них судачили в древней столице, старший из Юнкеров переключился на мальчиков-подростков и все свободное от финансовых предприятий время проводил возле общественных ватерклозетов.
Основатель крупнейшего в России Волжско-Камского банка с двадцатью отделениями в провинциальных губернских городах (в том числе, разумеется, и в Казани) купец Василий Александрович Кокорев гнал дешевую некачественную водку «Кокоревку» и керосин. Еще он обожал живопись, сам всегда мечтал научиться «рисовать картины» и меценатствовал молодым художникам, построив, помимо прочего, приют для малоимущих студентов Академии художеств, который и содержал собственным иждивением.
Другой основатель Волжско-Камского банка, Петр Ионович Губонин, тоже купец, сколотив капиталец на подрядах по каменным работам, был крайне набожен и получил дворянство за строительство православных храмов. Ему столь понравилось крымское имение Гурзуф, что он купил его и стал устраивать в нем курорт европейского уровня. Ну хотел он так. И почти устроил.
Словом, людьми банкиры были весьма специфическими, и к каждому требовался особый подход. На что и просил обратить особое внимание Сева Долгоруков, когда настал черед выбрать банк, в который они пойдут брать кредит.
– И в какой же банк обратимся? Может, в Купеческий коммерческий, оно как-то посолиднее будет, – предложил Ленька.
– Купеческий банк сразу отпадает, – заявил в ответ Огонь-Догановский. – Ребята там ушлые, к крупным, тем паче наличным суммам относятся крайне уважительно, стало быть, сто раз все проверят и перепроверят, что нам совершенно ни к чему. Ведь стоит им копнуть наше прошлое, и они тотчас поймут, с кем имеют дело.
– Согласен, – подумав, сказал Долгоруков. – Соваться к ним мы не будем. Да и купить их будет трудно, сами на мешках с деньгами сидят. Зачем им рисковать? Ленчик, – обратился он к самому младшему из команды. – Помнится, когда-то ты получил от меня задание предоставить полный отчет по всем кредитным учреждениям города. Помнишь?
– Помню.
– Слушаем тебя…
– Значит, так… – Ленчик, как ученик начальных классов, закатил глаза под лоб, как бы вспоминая урок, и начал перечислять: – Купеческий коммерческий банк на Петропавловке…
– Про него уже был разговор, – перебил его Сева. – Дальше.
– …Казанское отделение Императорского Государственного банка на Черноозерской улице…
– Государственные конторы нас не интересуют, – снова, перебив его, вставил четкий комментарий Всеволод Аркадьевич.
– …Общественный банк на Воскресенской улице в здании Казанского Городского общества…
– Они мелко плавают… Не по чину!
– …Общество взаимного кредита на Петропавловской улице в доме Сосипатры Поповой…
– Там тоже все не просто: Совет, Правление, Приемный комитет… – принялся перечислять Огонь-Догановский. – А поскольку Общество обеспечивает кредитом только членов данного Общества, стало быть, надо вступать в него, становиться его членами, что случится далеко не сразу, ибо будет рассматриваться опять-таки Приемным комитетом, Советом и Правлением. На это уйдет уйма времени, которого у нас нет…
– А кроме того, суммы кредитов там незначительные. Нас не устроят, – заметил Давыдовский.
– Принято. – Сева посмотрел на Ленчика: – Продолжай.
– …Окружное отделение Общества взаимного поземельного кредита на Комиссариатской в доме купчихи Матадоры Новиковой, – продолжал докладывать «урок» Ленчик.
– Это то же самое, – заметил Всеволод Аркадьевич. – К тому же из крестьянского сословия у нас никого не имеется, и землевладелец у нас всего один, – он со смешинкой в глазах взглянул на Огонь-Догановского, – да и тот мошенник…
– От мошенника и слышу, – шуточно огрызнулся Алексей Васильевич, являющийся и правда смоленским помещиком.
– …Есть еще Симбирско-Саратовский коммерческий земельный банк, – продолжил Ленчик, – опять-таки в доме Сосипатры Поповой на Петропавловской улице…
– С земельными банками все ясно – не пойдет, – опять внес уточнение-комментарий Всеволод Аркадьевич. – Можешь пропустить и Нижегородско-Самарский земельный банк на Лядской улице в доме вдовы бывшего уездного предводителя дворянства Николая Евгеньевича Боратынского, сына известного поэта…
Ленчик взглянул на Долгорукова: ну если он сам все знает, то почему он заставил его рассказывать о казанских банках? Проверяет на память и сообразительность? Так память у него отменная, да и на его сообразительность еще никто не жаловался…
– Что ты так на меня смотришь? – заметил Сева странный взгляд Ленчика.
– Ты сам все банки в городе знаешь, – обиженно сказал тот.
– Ну, во-первых, не все, – наставительно произнес Всеволод Аркадьевич. – Во-вторых, я на слух воспринимаю информацию лучше. Мысли нужные быстрее приходят. Кроме того, и всем остальным весьма полезно поучаствовать в обсуждении, в какой банк мы пойдем просить кредит и почему пойдем именно в него.
– Я-асно, – протянул Ленчик.
– Ну а коли ясно – продолжай.
– Еще в городе имеется Волжско-Камский коммерческий банк, опять-таки на Петропавловской улице в доме господина Павла Семеновича Холодовского, коий служит в этом банке управляющим.
Эта информация не получила комментария Севы. Молчали и остальные.
Дело в том, что Всеволод Аркадьевич уже имел как-то дело с Волжско-Камским банком…
* * *
Это случилось еще тогда, когда Сева проживал в гостинице «Европейская» на Воскресенской и только-только провернул после освобождения из тюремного острога свою первую аферу в Казани с продажей особняка на Покровской за восемьдесят тысяч, хотя цена ему была восемнадцать. С ним тогда были только Самсон Африканыч Неофитов, которому решением Департамента полиции было запрещено проживать в столицах, и он двинул в Казань к Севе, и Ленчик, сам нашедший Долгорукова и напросившийся взять его в команду. Освобожденные подчистую из сибирской ссылки Алексей Васильевич Огонь-Догановский и «граф» Давыдовский проживали в городке Поречье, имении Огонь-Догановского, и маялись от безделья.
Что случилось? А случилось то, что Долгоруков влюбился по-настоящему. Такое, знаете ли, иногда случается с молодыми еще мужчинами, не обремененными (да и обремененными тоже) семьей и имеющими «свободную» профессию.
Она вышла из экипажа, когда Всеволод Аркадьевич подходил к зданию, построенному в стиле «псевдобарокко» на Вознесенской улице с вывеской:
Магазин
МОДНЫХ И ГАЛАНТЕРЕЙНЫХ ТОВАРОВ И.И.Бенклер
Женщина была прехорошенькой, в короткой песцовой шубке и легкомысленной для зимы шляпке с одиноким страусиным пером, торчащим, как парадный султан на кивере гвардейца-гренадера. Она вышла из экипажа, стала подниматься в магазин по заледенелым ступеням и оступилась. Шедший буквально в трех шагах от нее Всеволод Аркадьевич, любующийся ее фигурой, видел, как дама вскрикнула и рухнула на крыльцо, больно ударившись коленом о его гранитные плиты. Сева ринулся к упавшей женщине, чтобы оказать помощь, на него глянули большие бездонные черные глаза, которые из-за наполняющих их слез казались просто огромными.
Так началось это знакомство.
Сева отвез даму домой – она жила на Грузинской улице в доме Петонди – и все. Влюбился! Ее звали Ксенией Михайловной Морозовой, не боярыней, как, представляясь, добавила она.
– Не князь, – называя себя, сказал в ответ Долгоруков.
И они рассмеялись.
Она была хороша.
Ксения Михайловна была напрочь лишена кокетства, не жеманилась, не строила из себя Снежную Королеву, и вела себя естественно и непринужденно. Это страшно подкупало. И притягивало. Да так, что буквально на следующий день Всеволод Аркадьевич снова был у нее – якобы проведать больную и помочь в чем-либо. Она тоже была рада его видеть.
Ксения Михайловна – само очарование. Женщина-мечта. Женщина-сновидение. И вообще, идеальная женщина. Так думал тогда Сева Долгоруков.
Они поговорили. Потом пили чай и говорили снова. Ее что-то сильно беспокоило. Если не ушибленная нога, тогда что же?
– Вы должны поделиться со мной вашим беспокойством, – настоял Долгоруков, и Ксения Михайловна, почувствовав к Севе дружеское расположение, рассказала ему о себе…
Полгода назад она полюбила женатого человека.
– Он военный человек, занимал и занимает достаточно высокое положение в обществе, давно женат и имеет трех дочерей-погодок. Мы познакомились с ним в Петербурге, где я в то время жила, а он служил в резервном пехотном полку какой-то там пехотной бригады. Влюбилась я в него с первого взгляда, как молоденькая институтка…
Как ей показалось, и он полюбил ее. А дальше… Дальше она поверила его нежным и страстным признаниям и поддалась его уговорам. И они стали встречаться, как встречаются мужчины и женщины. Он обещал ей подать прошение в Священный Синод о разводе с женой. Она поверила ему и… забеременела. Но когда она рассказала про это, он испугался! Стал умолять прервать беременность, в конечном итоге нашел какую-то бабку-повитуху и заставил сделать аборт практически насильно. Он оказался скверным человеком, этот Скалон…
– Скалон? – удивился Долгоруков. Он знал этого человека и считал его весьма достойным. – Генерал-майор Скалон, Александр Антонович, начальник штаба Второй пехотной дивизии, расквартированной в Казани? Это про него идет речь?
– Да, – повесила голову Ксения Михайловна. Она сделала вид, что фамилия обидчика вырвалась у нее случайно, в порыве доверчивости к Севе. Да, актриса она была замечательная…
А потом, как бы нехотя, она поведала, что этот Скалон преследует ее. И просто требует, чтобы она продолжала с ним «встречаться».
– Итак, едва оправившись от аборта, я решила уехать. В Москву ехать было нельзя – в Первопрестольной у него было полно родни и имелись хорошие связи. Тогда я решила уехать в Нижний Новгород. В Нижнем я целых два месяца прожила в покое и душевном отдохновении, покуда не узнала из газет, что уже генерал-майор Александр Антонович Скалон переведен в должность товарища председателя военно-окружного суда Нижегородской губернии. У меня голова пошла кругом. Опять все сначала! Уже на второй день по приезде он нашел меня и начал принуждать к соитию, говоря, что продолжает любить меня. Я отказала ему. Тогда он предупредил, что найдет способ меня «укоротить». Зная, что он слова на ветер не бросает, я стала готовиться к отъезду в другой город. В какой – не имело значения. И выбрала Казань. Когда я ходила за билетом, в мою квартиру проникли взломщики и похитили у меня шкатулку с ценными бумагами, на проценты от которых я жила. Я отменила отъезд, заявила в полицию, но похититель и ценные бумаги не были найдены. В течение трех месяцев, пока шло следствие, я подвергалась домогательствам Скалона, буквально терроризирующего меня. Каждый день он каким-либо образом давал знать о себе. Это было ужасно. Надлежало скорее бежать. Я продала кое-что из моих драгоценностей, купила билет и пароходом отправилась в Казань. Здесь я сняла вот этот домик, прожила несколько месяцев, и хоть наделала массу долгов, но все же начала как-то приноравливаться к своей скромной жизни. И вот в один прекрасный… нет, ужасный день на пороге моего крыльца объявляется – кто бы вы думали?
Конечно, Сева догадался, кто появился на пороге дома Ксении. Скалон. Которого по его ходатайству перевели в Казань начальником штаба пехотной дивизии.
– Я едва его выпроводила, – продолжала свой рассказ Ксения Михайловна, заливаясь слезами, но не упуская случая украдкой смотреть в лицо Всеволода Аркадьевича, чтобы убедиться, прочувствовался он ее рассказом или еще нет, чтобы потом использовать его как тупое и податливое орудие в своем хитроумном плане. – Скалон заявился через несколько дней и сказал, что скупил все мои долговые расписки и векселя, к тому же знает, где находятся похищенные у меня ценные бумаги. Оказывается, он сам их и украл! Вернее, устроил их похищение через третьих лиц, якобы компенсируя этим мое «предательство». И что он готов вернуть мне мои бумаги, долговые расписки и векселя тотчас, как только я вернусь к нему.
Сева был вне себя от возмущения и жалости к столь натерпевшейся от этого мужчины женщине. И, как человек благородный и истинный джентльмен, решил ей помочь. Узнав, что Скалон хранит бумаги Ксении в Волжско-Камском коммерческом банке, он решил их выкрасть. Но таким способом, чтобы это не походило на кражу…
Так генерал Скалон стал «объектом», фигурантом их нового «дела». И целью аферы, которую Всеволод Аркадьевич решил реализовать при помощи Африканыча и Ленчика.
Африканыч собрал о Скалоне сведения. Оказалось, генерал имеет трех дочерей, прямолинеен и честен (со слов сослуживцев), по мамзелькам не бегает и вообще практически не имеет слабостей и явных недостатков. Что было не очень хорошо. Ведь мошенникам и аферистам – каковым Сева, собственно, и являлся – всегда легче добиться результатов, играя на слабых струнах фигуранта. Да и облапошить плохого и недостойного человека всегда приятнее, нежели «кинуть» человека честного и порядочного…
Тогда Сева решил выйти на Скалона со стороны Дворянского клуба, который посещал генерал-майор, чтобы поближе познакомиться с прохвостом и шантажистом женщин. Заплатив членский взнос – фамилия у Севы была как нельзя более подходящая для вступления в члены клуба, – Всеволод Аркадьевич сошелся со своим противником за карточным столом. Конечно, выиграл. Потом еще… Через неделю знакомства он узнал, что генерал Скалон хранит ценные бумаги в сейфовой ячейке Волжско-Камского коммерческого банка, о каковом отзывался только положительно.
План созрел не простой и не сразу.
В афере были задействованы все. Сева изображал из себя богатого клиента, который хочет арендовать в банке сейфовую ячейку. Ленчик играл роль банковского курьера. Африканыч принял на себя роль помощника управляющего банком, некоего Бурундукова, коллежского секретаря. А еще в качестве якобы инспектирующего банк чиновника из канцелярии генерал-губернатора был задействован опустившийся до ночлежного дома бывший чиновник по особым поручениям при военном губернаторе Казани Боратынском Иван Николаевич Быстрицкий. Он должен был отвлекать на себя внимание банковских служащих и наводить на них страх. С чем превосходно справился. Словом, афера была опасной и дерзкой, но проведена была с блеском…
Узнав обманным путем номер сейфовой ячейки генерала Скалона, Сева изъял из нее ценные бумаги на сумму сорок две тысячи рублей серебром. И с видом триумфатора вернул их Ксении Михайловне в тот же день…
Конечно, он был вознагражден – лаской и интимной близостью, которую так желал. И еще восхищенным взглядом, которому Долгоруков тогда не придал особого значения. А ведь таким взглядом мог смотреть на удачливого мошенника и победителя-афериста только тот, кто мог бы вполне оценить весь блестящий замысел аферы и ее эффектное исполнение. То есть тоже мошенник и авантюрист.
А потом Сева встретился со Скалоном в Дворянском клубе…
– Добрый вечер, – произнес генерал и протянул руку.
– Добрый, – чуть сконфуженно ответил Всеволод Аркадьевич.
Скалон спросил про дела.
– Все хорошо, – улыбнулся Долгоруков. – А ваши?
Генерал на несколько секунд задумался. А потом сказал то, что совершенно не рассчитывал услышать Долгоруков…
– Даже не знаю, что и ответить на ваш вопрос… С одной стороны – меня обокрали. И это весьма плохо. А с другой стороны, человек, отравлявший мне жизнь на протяжении долгих месяцев, уезжает и оставляет меня в покое. И это весьма хорошо.
Теперь настала очередь задуматься Севе. И тревожный холодок, невесть откуда взявшийся, стал закрадываться ему в душу.
– Прошу прощения, генерал, но я не совсем вас понимаю…
Скалон усмехнулся:
– Помните, в прошлую нашу встречу я порекомендовал вам Волжско-Камский коммерческий банк как хороший и надежный?
– Помню.
– Так вот, я ошибся, – продолжал беззлобно усмехаться генерал-майор. – Этот банк вовсе не такой надежный. И вы не торопитесь отдавать им на хранение свои ценные бумаги.
– Я уже… арендовал там сейфовую ячейку, – медленно проронил Долгоруков. – А что же все-таки случилось?
И генерал Скалон рассказал, что его «развели» мошенники. Наверняка, как он выразился, «высокого полета». Все, мол, началось с того, что его вызвали из дома банковским посыльным. Тот сказал, что генерала приглашают зайти в банк в два часа пополудни по неотложному делу. Скалон пришел ровно в два часа, как его и просили. Встретил его, как он понял уже слишком поздно, фальшивый помощник управляющего банком Бурундуков. Лжепомощник сказал генералу, что в банке якобы пришли в негодность несколько сейфовых ячеек, вследствие чего они меняют на них замки. Скалону определили новую ячейку и предложили временно переложить туда свои бумаги, что генерал и сделал. А когда пришел в банк, дабы забрать их, то обнаружил ячейку пустой…
– А… вы заявили в полицию? – осторожно спросил тогда Всеволод Аркадьевич.
Генерал в полицию не заявлял. Зачем, да и на кого? Банк, в лице уже настоящего помощника управляющего, обещал ему выплатить страховку, и к тому одна особа, отравляющая ему жизнь, уже не побеспокоит его никогда…
– Особа? – переспросил Долгоруков, и холодок, закравшийся ему в душу, стал ледяным.
– Да, – ответил Скалон и вздохнул. – Моя бывшая любовница, с которой я был вынужден расстаться, потому что об этом узнала моя супруга и я клятвенно обещал ей прекратить эти отношения. Та женщина, как я теперь понимаю, никогда не любила меня. Ей нужны были только деньги и ценные подарки. И когда я с ней порвал, она сказала, что не оставит меня в покое, пока я не выплачу ей, как она выразилась, моральную компенсацию. Она везде и всюду преследовала меня, не давая ступить и шагу. Скоро в Петербурге нам двоим стало так тесно, что я был вынужден подать рапорт с просьбой о переводе на службу куда-нибудь в иное месте. И получил назначение в Нижний Новгород. Но она достала меня и там, продолжая требовать денег и не давая проходу. Тогда я оставил Нижний и перевелся сюда, в Казань. Но она снова последовала за мной и…
Окончания фразы Сева уже не расслышал. Он уже летел, летел в тот дом на Грузинской улице, в котором жила Ксения. Но там ее уже не было…
* * *
– Еще что есть? – после весьма продолжительного молчания спросил Всеволод Аркадьевич.
Воспоминания оставили его, и теперь он снова был собран и деятелен.
– Есть еще две банкирские конторы, занимающиеся покупкой, продажей и хранением процентных и прочих ценных бумаг, – продолжил свой доклад Ленчик. – Разные закладные, векселя, долговые расписки. Также они ссужают желающих деньгами. Правда, не всех, а только состоятельных. И берут хорошие проценты за это. Первую контору держит господин Печенкин, она находится на улице Воскресенской, а вторая записана на купца Щербакова на Большой Проломной. Это все.
Ленчик замолчал и уставился на Севу.
– Итак, господа, – принял официальный тон Долгоруков, – выбор у нас весьма небольшой. Это Волжско-Камский коммерческий банк.
– Это точно, больше и выбирать нечего, – поддакнул Огонь-Догановский. – Вот у нас в Смоленске таких кредитных банков – полтора десятка!
– Так то в Смоленске…
– Интересно, там еще служит господин Бурундуков? – раздумчиво произнес Африканыч и с интересом посмотрел на Севу.
– А если и служит, так это скорее хорошо, нежели плохо, – отозвался тот. – Вспомнит нас как старых знакомых, глядишь, и замолвит за нас словечко.
