Текст книги "Сталин и ГРУ"

Автор книги: Евгений Горбунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Нарком, его первый зам и начальник Штаба РККА, то есть та тройка, которой в Наркомате подчинялся Берзин, часто просили его высказать свое мнение по военно-политическому положению страны и международным вопросам или дать оценку тем или иным проблемам или направлениям деятельности военной разведки. Конечно, он понимал, что подобная просьба была равноценна жесткому приказу и подлежала исполнению в кратчайший срок. Поэтому, когда его вежливо «просили», надо было садиться за письменный стол и писать подробный доклад или докладную записку.

Вот и сейчас, в начале марта 30-го, наркому надо было представить в виде подробного доклада свои соображения по поводу организации нового направления в деятельности военной разведки – технической разведки. В стране начиналось выполнение первого пятилетнего плана индустриализации. Для успешного выполнения намеченных мероприятий по усилению армии, флота и авиации нужна была подробная информация о военно-технических достижениях в этих областях у крупнейших и наиболее развитых капиталистических стран. Все, что удастся добыть разведке, в первую очередь о вооружении армии и авиации Франции, Италии, Германии, Чехословакии и даже маленькой Швеции, надо пустить в дело и использовать для усиления РККА. Это позволит не только выиграть время, но и сэкономить большие средства в иностранной валюте, которую пришлось бы платить этим странам за приобретение патентов, технической документации, технологий производства и образцов оружия и приборов.

Нужно было создавать новое направление в работе Разведупра, искать опытных людей с хорошим техническим образованием, создавать специальную техническую агентуру в крупнейших европейских странах. И, самое главное, для успешного развертывания новой отрасли разведки нужны были финансовые вливания. Без солидных сумм в твердой валюте ни один разведчик не мог надеяться на серьезный успех в любой европейской стране.

В докладе, адресованном Ворошилову, Берзин отмечал, что до сих пор Управление вело техническую разведку по тем направлениям, которые предусматривались заданиями Штаба РККА, и теми ассигнованиями, которые оставались у разведки после выполнения неотложных текущих задач. А оставалось очень немного. Остаточный принцип ассигнования действовал и в те далекие годы. При этом основными задачами было изучение организации, тактики, методов подготовки технических войск иностранных армий. Имелись в виду в первую очередь авиация и танковые войска. Кроме того, агентура Разведупра по мере возможности собирала сведения о технических данных новых образцов оружия, которые принимались на вооружение в армиях крупнейших иностранных государств.

Берзин по своему обыкновению не приводил в докладе никаких фамилий. Сейчас известно, что с конца 1929 года в северных промышленных районах Италии действовала нелегальная военно-техническая резидентура под руководством Льва Маневича, который выступал под именем австрийского предпринимателя Конрада Кертнера. Помимо коммерческой деятельности, естественной для любого предпринимателя, он руководил Международным бюро изобретений и патентов «Эврика». Через эту организацию проходило много изобретений и патентов, и все, что представляло интерес для научно-технической разведки, сразу же отправлялось в Москву.

Кандидатура Маневича на роль резидента, подобранная Берзиным, была удачной. В Гражданскую повоевал, за границей жил, английским, французским, немецким и итальянским владел. С образованием также все было в порядке. В 1921 году окончил Высшую школу штабной службы РККА. В 24-м – Военную академию РККА, а в 29-м – Курсы усовершенствования начсостава ВВС при Военно-воздушной академии. Вот таким был человек, который после полутора лет разведывательной работы в Германии начал создавать нелегальную резидентуру в Италии.

Берзин отмечал в своем докладе, что помимо недостатка инвалютных средств техническая часть информационного отдела была очень слабой. Пять специалистов, которые имелись, не могли справиться с большим потоком информации, которая поступала из-за рубежа и нуждалась в анализе, обработке и распределении по различным организациям для дальнейшего использования: «50 % всего материала по технике не получает в 4-м Управлении достаточной предварительной обработки, оценки и использования. При таком положении, естественно, хромает и работа агентуры, ибо если работа источника не получает нужной оценки и не признана полезной, резидентура не может его держать месяцами и оплачивать в ожидании оценки».

Анализируя создавшуюся обстановку в Европе, он докладывал наркому, что военно-промышленная разведка может быть с успехом развернута в Германии, Франции, Италии, Чехословакии и Америке. Что же касается Англии, то предпосылок для быстрого налаживания там технической разведки чрезвычайно мало, так как связи Управления в этой стране ничтожны. Очевидно, не было у Управления серьезных зацепок на острове, не было солидной агентуры, тем более в такой новой и специфической области, как военно-техническая разведка. И начальник Управления честно признавался в этом.

Берзин считал, что для быстрого и успешного налаживания военно-технической разведки необходимо уже в 1930 году выделить дополнительные ассигнования в размере 100 000 американских долларов. Возможно, запрос был сделан с запасом, с расчетом на то, что чем больше просишь, тем больше дадут. Он отмечал, что этой суммы будет достаточно для организации агентурного аппарата и оплаты его работы. Очевидно, начальник Управления не особенно надеялся на успешную работу вновь создаваемой структуры на идейной основе и понимал, что за ценнейшие военно-технические секреты нужно будет платить, и платить щедро. И поэтому указывал в докладе, что в отдельных случаях необходимо будет отпускать спецсредства на приобретение рабочих чертежей, описания особо интересных технологических систем и готовых образцов новейшей военной техники.

Кроме того, для успешного развертывания нового направления военной разведки требовалось, конечно, увеличение личного состава технической части Управления. Нужных специалистов он предлагал привлечь из научно-технических комитетов соответствующих управлений наркомата. А чтобы работа технической разведки была более результативной, предлагалась передача всех получаемых материалов по военной технике в один центр (технический штаб начальника вооружений), который и распределял бы эту информацию по соответствующим учреждениям и заводам. И в дополнение ко всему Берзину хотелось получить в Управление «крепкого, технически грамотного инженера-партийца для руководства технической частью, а также выделить несколько технически грамотных знающих языки партийцев для работы за границей».

6 марта 1930 года доклад был подписан и отправлен наркому. Через два дня он был прочитан и с резолюцией «Не возражаю. Созвать спец. совещание и внести конкретные предложения» возвращен тогдашнему начальнику вооружений Иерониму Уборевичу и Берзину. Совещание созвали, изменения и предложения внесли, и в Разведупре начали создавать новое направление – научно-техническую разведку. Руководить новым направлением было поручено Оскару Стигге. Он должен был создать свою агентурную сеть в крупнейших странах Европы и наладить получение научно-технической информации. Работа началась, и материал «пошел», но вот использовался он уже в Союзе в первое время очень плохо. Дело было новое, незнакомое, опытных специалистов в НИИ, КБ и на военных заводах, хорошо знающих языки, не было. И ценнейшая разведывательная информация, добываемая иногда с риском для жизни разведчика, оседала в сейфах и ящиках письменных столов. Но здесь военная разведка была бессильна что-то сделать и изменить. И от Берзина ничего не зависело – контроль за использованием полученной научно-технической информации был вне его компетенции.

Весной 1930 года Берзину пришлось обратиться к наркому с письмом, в котором он писал о деятельности военного атташе в Японии Виталия Примакова. Причиной такого обращения было нарушение военным атташе финансовой дисциплины и значительный перерасход денежных средств в твердой валюте, то есть в американских долларах, которые выделялись для аппарата военного атташе в Токио. Обстановка на Дальнем Востоке после конфликта на КВЖД была тревожной, активность Японии на азиатском континенте не исключалась, и аппарат военного атташе, включая и агентуру, должен был работать с полной нагрузкой. Поэтому Берзин очень внимательно следил за всем, что творилось в столице островной империи.

Примаков работал военным атташе в Японии с весны 1929 года. Но и до этого, как писал Берзин Ворошилову, «в течение ряда лет Примаков, находясь на зарубежной военной работе (Китай и Афганистан), проявил себя работником, небрежно и неэкономно относящимся к народным деньгам». При этом Примаков за один год работы в Афганистане израсходовал 34 500 долларов, а его предшественник Ринк примерно в такой же ситуации израсходовал за год 15 000 долларов. В Японии Примаков продолжал ту же тактику, допуская сверхсметные расходы, не связанные с работой агентуры. При этом Примаков покрывал перерасход «из средств, отпущенных на агентурную разведку, чем затормозил ряд очередных наших работ по Японии». Берзин писал Ворошилову, что «наш аппарат в Японии до Примакова при меньших денежных затратах добывал больше ценных материалов, чем в период руководства этой работой Примаковым». И как следствие: «Назначение Примакова военным атташе и руководителем агентурной работы в Японии не внесло существенных улучшений ни в руководство нашего военного аппарата в Японии, ни по линии добычи агентурных материалов».

Из этого документа можно сделать два вывода: Берзин признавал свою ошибку, так как назначение Примакова в Японию могло произойти только при его согласии – в 29-м мнение руководителя военной разведки еще учитывалось. Возможно, он думал, что герой Гражданской войны учтет свои афганские ошибки и будет скромнее тратить казенные деньги. А может быть, при назначении в Японию прославленного боевого командира на него подействовал ореол легендарного конника, ромбы в петлицах и боевые ордена на гимнастерке. И второй вывод – агентурная разведка Управления в этой стране существовала за несколько лет до начала разработки и осуществления операции «Рамзай». И Зорге был не первым, кто создал агентурную сеть военной разведки в островной империи. Доклад Берзина Ворошилову – пока единственное документальное подтверждение этой версии.

Докладывая об этом, Берзин просил Ворошилова дать распоряжение о том, чтобы отозвать Примакова с должности военного атташе в Японии и назначить на эту должность другого командира РККА. Его доводы были обоснованны, и нарком дал согласие на замену. На документе появилась резолюция: «Не возражаю, подыскать заместителя. В. 20.4.30», которая и была сообщена Берзину 25 апреля 1930 года. Участь Примакова была решена, он был отозван из Токио и окончательно ушел из военной разведки на строевые должности.

Вполне возможно, что такая отрицательная оценка деятельности своего подчиненного в Японии, а военные атташе подчинялись начальнику Управления, объяснялась не только плохим руководством агентурной работой, но и значительным перерасходом валютных средств, которые находились под строгим контролем НКРКИ. Этим и было вызвано письмо Берзина Ворошилову, обычно сдержанно относившегося к недостаткам работы своих подчиненных.

1930 год. Провалы в начале 30-х

Можно с уверенностью утверждать, что 1930 год был очень тяжелым в жизни и работе начальника военной разведки Яна Берзина. После ухода в июле 1929 г. опытного и квалифицированного профессионала Бронислава Бортновского важнейший в 4-м Управлении Штаба РККА агентурный отдел остался без надежного руководителя. Руководство резидентурами и отдельными агентами попало в руки человека слабого и, мягко говоря, некомпетентного в специфических вопросах агентурной разведки. Рубен Таиров не обладал ни опытом, ни знаниями и навыками своего предшественника. Партийный стаж, преданность линии партии, поддержка в цековских кабинетах – все это не давало никаких гарантий успешного руководства агентурой военной разведки. Понимал ли это начальник Управления? Очевидно, он в силу специфики своей работы достаточно хорошо знал нового начальника агентурного отдела и своего фактического зама. И, очевидно, не смог уже противиться напору партийных чиновников со Старой площади, где размещался ЦК ВКП(б), предлагавших человека преданного, идейно выдержанного, проверенного в партийных чистках и т. д. Но над Москвой в 29-м дули уже другие партийные ветры. Ушла в прошлое эпоха свободного высказывания своего мнения, отстаивания своей позиции, своих взглядов. Апофеоз года – пятидесятилетний юбилей генсека и сразу же ставшая знаменитой и руководящей статья Ворошилова: «Сталин и Красная Армия». Рамки воинской дисциплины, и это в полной мере касалось Берзина, уже не позволяли всем стоящим ниже наркомвоенмора высказывать свое мнение, не совпадающее с мнением «луганского слесаря». А у Ворошилова по серьезным вопросам не было уже своего мнения. Основополагающим было мнение генсека и его партийного окружения.

Конечно, для любого руководителя разведки большое значение имеет то, кто является его ближайшим помощником, его замом, на которого он может опереться в работе и опыту и знаниям которого он может доверять. Для Берзина таким опытным и надежным замом в 20-е годы был только Бортновский. Замена Бортновского на Таирова, который был на порядок ниже как руководитель агентурной разведки, была серьезным ударом для Берзина. Он потерял поддержку «снизу», поддержку квалифицированную и надежную. Усугубляло тяжелое положение начальника Управления и то, что у него тогда не было опытного и квалифицированного зама, который в его отсутствие мог бы возглавить разведку и успешно ею руководить. По действующему «Положению о 4-м Управлении Штаба РККА» у него имелись два помощника – начальники информационного и агентурного отделов. Но начальник информационной службы Александр Никонов был аналитиком и не занимался руководством агентурной разведки. А пришедший «варяг» Таиров смотрелся бы во главе Управления просто неважно. И в руководящих кабинетах наркомата и ЦК это уже понимали. И после провалов 1931-го, когда он показал свою беспомощность, тихо убрали на Дальний Восток на ничего не значащую должность члена Реввоенсовета ОКДВА, заменив более опытным и квалифицированным Борисом Мельниковым.

С 1924 г., когда новый зампред Реввоенсовета Иосиф Уншлихт поддержал в ЦК его кандидатуру на пост начальника Управления, Берзин привык работать «под Уншлихтом», привык к некоторой самостоятельности в общении с «верхами», так как Уншлихт доверял ему, знал его еще по Западному фронту в 20-м и не досаждал мелочной опекой. Он представлял ему свободу действий и с партийными структурами в ЦК, и с руководством Коминтерна, когда дело касалось таких деликатных проблем, как подготовка разведывательных и диверсионных кадров для будущей войны или совместной разведывательной деятельности с Отделом международных связей Коминтерна. Такой стиль работы позволил новому начальнику военной разведки стать за несколько лет заметным политическим деятелем, державшим в своих руках и тайные контакты с рейхсвером, и пружины и рычаги китайских событий, так как вся политическая и военная информация из Китая шла в московскую «инстанцию» (Политбюро ЦК ВКП(б) через его кабинет.

Но в 1930-м Уншлихта «ушли» из военного ведомства и переместили на второстепенную гражданскую работу. Место опытного профессионала, курировавшего повседневную деятельность Управления, занял партиец Ян Гамарник, который был дилетантом в вопросах разведывательной службы. Рассчитывать на его квалифицированное руководство и поддержку, так же как и на свободу действий, Берзин уже не мог. Он уже не имел помощи и поддержки «сверху», не имел, выражаясь современным языком, «крыши» и по всем вопросам разведки оставался один на один с Ворошиловым, который был тогда и остался потом некомпетентным в разведке, которому трудно было что-либо доказать. Это положение усугубилось в 1930 г. и тем, что по новому распределению обязанностей Управление стало подчиняться непосредственно наркому.

Поэтому Берзин в 1930 г. после ухода Уншлихта и Бортновского лишился поддержки и «сверху», и «снизу» и остался один. Следует отметить, что в начале 30-х помимо 120 человек штатного состава в Управлении имелось и около 350 секретных сотрудников, или «прикомандированных», как они числились в документах. Держать в своих руках деятельность около 500 человек не под силу ни одному руководителю. А полноценного, квалифицированного и авторитетного первого зама не было. Попытка советской литературы 60–70-х годов, заданная руководством ГРУ, показать Василия Давыдова и Оскара Стиггу как ближайших соратников Берзина при знакомстве с архивными документами не выдерживает критики. Эти двое, и особенно Давыдов, были мелковаты для того, чтобы быть ближайшими соратниками такой крупной личности и такого политического деятеля как Берзин. Ближайший соратник может и должен заменить руководителя в случае необходимости и в разведке, и во взаимоотношениях с рейхсвером, и в высоких кабинетах, где надо иметь вес и влияние. Но очень трудно представить в этой роли Стиггу, а тем более Давыдова, который был в это время только сотрудником для особых поручений при главе Управления.

И, как следствие событий 30-го, 1931 год стал годом серьезнейших неприятностей для руководителя военной разведки. Результаты кадровых перестановок внутри Управления, связанные с приходом нового неопытного и неквалифицированного начальника агентурного отдела, начали сказываться в полной мере. Берзин, будучи один и не имея поддержки ни «снизу», ни «сверху», начал, очевидно, терять бразды правления, пытаясь в одиночку осуществлять управление разросшимся разведывательным аппаратом. Как опытнейший руководитель разведки, он хорошо понимал, что одному не справиться, что рано или поздно наступит сбой в дирижировании таким сложным оркестром, как агентурная разведка. Нужен был надежный и квалифицированный заместитель, но его не было. Нужен был опытный руководитель, прекрасно ориентирующийся во всех тонкостях и нюансах «разведывательной кухни», способный поправить, подсказать, дать дельный совет, но такого человека рядом тоже не было. С уходом из военного ведомства Уншлихта, который имел вес и влияние в отделах ЦК и к мнению которого прислушивались в Политбюро, Берзин потерял возможность влиять на перестановки в руководящих разведывательных кадрах. Да и обстановка в стране менялась на глазах. Наступали зловещие тридцатые годы с фальсифицированными политическими процессами, культом личности Сталина и Ворошилова, с той гнетущей тяжелой атмосферой, которая накапливалась в обществе. И Берзин, прекрасно знавший обстановку и за рубежом, и внутри страны, чувствовал, быть может, лучше других военачальников, наступление этих перемен и в работе военной разведки, но был уже бессилен что-либо изменить.

Обстановка в стране в конце 1930-го и особенно в 1931-м определялась процессом «Промпартии». Дутый фальсифицированный процесс с надуманными обвинениями, в том числе и о «подготовке» Францией в союзе с Польшей войны против СССР, всколыхнул всю страну. Процесс был открытым, его стенограмма публиковалась в печати, и по страницам газет и журналов начало гулять слово «интервенция». Францию и Польшу обвиняли во всех смертных грехах, приписывая им то, чего никогда не было. Руководство наркомата и ОГПУ потребовало от военной и политической разведок представить доказательства того, чего не было, – подготовки Францией и Польшей при поддержке Англии и США войны против Советского Союза. И обе разведки, военная и политическая, были подняты по боевой тревоге. Резидентуры Управления в этих странах начали активно работать с агентурой. Привлекались для такой работы и сотрудники военного атташата СССР в этих странах, которые традиционно находились под «колпаком» местных контрразведок. К сожалению, подбор военных атташе и их помощников не всегда зависел от начальника Управления. Иногда на эти должности назначали строевых командиров, не имевших специальной разведывательной подготовки. И, как следствие, неумение работать с местной агентурой, уходить от наружного наблюдения, слабое знание языка и страны пребывания. Результат всего этого – элементарные провалы, которых можно было бы избежать.

Вечером 11 июля 1932 г. сотрудники польской контрразведки вели наблюдение за «объектом» на одной из варшавских улиц. Находившийся под наблюдением мужчина подошел к стоявшей у тротуара легковой машине, внимательно посмотрел по сторонам и юркнул в любезно распахнувшуюся дверцу. После короткой беседы владельцу машины был передан пакет. Дальнейшие события развивались по классической схеме бульварного детектива. В момент передачи пакета дверцы машины распахнулись, сверкнула вспышка фотоаппарата и обоих собеседников попросили выйти из машины и предъявить документы. Севший в машину предъявил документы на имя майора разведывательного отдела польского генштаба Петра Демковского. Владельцем автомашины оказался помощник советского военного атташе в Польше Василий Боговой. Задержанных доставили в полицейское управление. Там в присутствии представителя полпредства вскрыли пакет, сфотографировали обнаруженные в нем секретные документы и составили протокол. После подписания протокола обладавший дипломатической неприкосновенностью советский дипломат был отпущен, а польский майор арестован. Не дожидаясь дипломатического демарша и объявления его персоной нон грата Боговой в ту же ночь выехал в Данциг и оттуда на самолете «Люфтганзы» через Кенигсберг улетел в Москву. Судьба Демковского была печальной: после обыска на квартире, где были обнаружены неопровержимые доказательства его шпионской деятельности в пользу СССР, он был 18 июля приговорен военным трибуналом к смертной казни за государственную измену и в тот же день расстрелян в цитадели Варшавской крепости.

Шифровка о событиях в Варшаве легла на стол Берзина уже утром 12 июля. Вчитываясь в расшифрованные строчки, он хорошо понимал значение для Управления провала советского дипломата. Дипломатический скандал, шум в европейской прессе, особенно эмигрантской, вопросы на дипломатических приемах. Но это на дипломатическом уровне. А на уровне разведки? Провал ценнейшего источника в разведывательном отделе польского генштаба. Неизбежный и очень неприятный доклад наркому, обсуждение поступка Богового на самом «верху» и серьезные неприятности для Наркоминдела, а значит, и для Управления при назначении нового военного атташе в Польше. Но все это будет зависеть от польских властей – если они дадут информацию в прессу и пойдут на публичный скандал.

Надежды Берзина и руководства наркомата на то, что на этот раз удастся обойтись без шума в печати, не оправдались. Польские власти пошли на скандал, и 20 июля польские и эмигрантские газеты Варшавы начали публиковать подробности очередного провала советской военной разведки в Польше. 22 июля в советском официозе «Известия» появилась заметка об утверждениях варшавской печати о том, что майор польского генерального штаба Демковский передавал документы заместителю советского военного атташе Боговому. Поскольку улики были бесспорны, то на этот раз обошлось без трафаретных заявлений о происках реакционной варшавской черносотенной прессы.

23 июля заместитель наркома Литвинова Николай Крестинский направил письмо Сталину (копия Ворошилову и Гамарнику) о провале Богового. С вернувшимся в Москву Боговым разговаривал Гамарник. Боговой сообщил, что он выехал из Варшавы 16 июля в Данциг по железной дороге, получив предварительно в польском МИДе визу на въезд в Данциг и на обратный приезд из Данцига в Варшаву. Таким образом, писал Крестинский, «отъезд т. Богового носил характер совершенно открытого официального отъезда, и так как он уехал через пять дней после происшествия, говорить о его бегстве, как пишет польская печать, не приходится». Крестинский писал в своем письме, что он не думает, чтобы можно было настаивать на возвращении Богового в Варшаву, так как работать ему там было бы невозможно и его возвращение вызвало бы взрыв враждебных выступлений в польской печати. Дипломат также не надеялся, что поляки дадут ему въездную визу. Но и просто так оставлять без ответа этот инцидент не хотелось. Поэтому он предложил Сталину вызвать польского посла Патека и сделать ему следующее заявление: «Т. Боговой приехал в Москву и сделал доклад своему начальству. В результате этого доклада советское правительство пришло к полному убеждению, что т. Боговой никакого отношения к приписываемому майору Демковскому предательству не имеет, что т. Боговой вел себя вполне лояльно по отношению к польскому правительству. Советское правительство не видит поэтому никаких оснований для отзыва т. Богового. Учитывая, однако, что при создавшемся в варшавских официальных кругах отношении к т. Боговому последнему было бы трудно выполнять возложенные на него обязанности, советское правительство решило дать т. Боговому другое назначение». В переводе на обычный язык это означало – сделать хорошую мину при плохой игре.

Публичного скандала избежать не удалось, и 25 июля Крестинский докладывал членам Политбюро подробности провала. Решили вызвать Богового для объяснений. 5 августа на очередном заседании Политбюро опять обсуждали деятельность Богового и скандал в Варшаве. Выступали Сталин и нарком иностранных дел Литвинов. Интересы военного ведомства представлял Ян Гамарник. Очевидно, военным и разведчикам удалось оправдаться, так как Боговой получил только выговор, даже не строгий, и из разведки его не выгнали. Интересен последний пункт постановления, где говорится, что военные атташе являются представителями Реввоенсовета СССР, а не 4-го Управления Штаба РККА. В переводе с партийно-бюрократического на обычный язык это означало – быть военными дипломатами, представлять интересы военного ведомства в стране пребывания и не лезть в те разведывательные дела, где можно провалиться.

Провал Богового закончился для Берзина благополучно. Начальник Управления не получил даже выговора от «инстанции», и в кабинет Сталина для разноса его тоже не вызвали. Может быть, сыграло роль выступление Гамарника, который принял огонь на себя, может быть, Боговой сумел доказать, что документы, которые нес польский разведчик на встречу, были настолько ценными, что ради их получения стоило идти на угрозу провала. Сейчас без архива ГРУ, где наверняка осел отчет Богового о встрече в Варшаве, установить истину невозможно. Важно, что на этот раз обошлось.

Незадолго до варшавских событий Ворошилов обратился с циркулярным письмом к военным и военно-морским атташе. В нем он отмечал неудовлетворительное состояние их работы. Это, по его мнению, объяснялось отсутствием твердо установленной системы в подборе кандидатов на должность военного атташе. Такой подбор должен быть основан на плановости, заблаговременной подготовке и изучении кандидатов. Нарком отмечал, что существующая практика назначения на заграничную работу не вполне обеспечивает тщательного отбора наиболее подготовленных кандидатов. Выбор кандидатов и назначение проводятся в большинстве случаев в спешном порядке, на основании послужных списков и аттестаций и без личного знакомства с ними. При этом большинство назначенных атташе очень слабо владеют иностранными языками и плохо знакомы с политической обстановкой и армией той страны, куда их назначают. Поэтому новые военные атташе вынуждены тратить почти год для того, чтобы ознакомиться с элементарными сведениями о стране пребывания и ее армии, а также приобрести первоначальные навыки в разговорной речи и чтении прессы.

Берзин решил выжать максимум из создавшейся ситуации. 6 сентября 1931 г., после окончания истории с Боговым, в докладе своему непосредственному начальнику Гамарнику, от которого многое зависело в подборе кандидатов на должности военных атташе, он предлагал, чтобы назначение на должность атташе, их помощников и секретарей рассматривалось как поощрение по службе и производилось из числа начсостава, владеющего иностранными языками и обладающего качествами военно-дипломатических работников. Составление списков кандидатов на эти должности должно производиться Управлением совместно с командным управлением. Кандидаты на эти должности должны утверждаться наркомом, ставиться об этом в известность и использовать имеющееся время для изучения армии и страны возможного пребывания. Кандидаты в округах должны отбираться при помощи четырех (разведывательных) отделов, а в Военной академии – ее начальником совместно с представителями Управления. Отправляя этот доклад Гамарнику, внося в нем свои предложения по улучшению подбора кандидатов для заграничной работы, Берзин, очевидно, надеялся через него воздействовать на Ворошилова и как-то улучшить подбор кадров военных атташе.

Варшавская эпопея закончилась, но 1931 год по-прежнему был для Берзина богат на провалы. 14 апреля немецкие и эмигрантские газеты Берлина сообщили об аресте 13 германских коммунистов. Обвинение – кража производственных секретов на химических заводах концерна И.Г. Фарбениндустри по поручению советского торгпредства, то есть промышленный шпионаж, или научно-техническая разведка, которой начало заниматься Управление. 25 апреля газеты сообщили, что арестованный в Аахене по обвинению в промышленном шпионаже в пользу советского правительства инженер Пеш сознался в своих преступлениях. 8 мая – новое сообщение в газетах. Сознался еще один из арестованных – инженер машиностроительного завода в Кельне. За солидное вознаграждение он передавал секретные сведения служащим советского торгпредства. 27 сентября новое сообщение в газетах об аресте на металлургическом заводе в Тангермюнде еще двух коммунистов. Обвинение то же – промышленный шпионаж в пользу Советского Союза. Начальнику Управления оставалось только фиксировать газетные сообщения и подсчитывать потери в агентурной сети Германии.

Немцы предъявили претензии по дипломатическим каналам в ноябре, когда следствие было закончено и неопровержимые улики были собраны. И опять дипломатические претензии рассматривались на заседании Политбюро 10 ноября. Но перед заседанием 9 ноября начальника разведки вызвали в Кремль. В присутствии Ворошилова он давал объяснения и отвечал на вопросы Сталина. Пришлось Берзину выступить и давать объяснения и на следующий день на заседании Политбюро. Вопрос был серьезным и обсуждался на высшем уровне – выступали Сталин, Молотов, Ворошилов, Мануильский. После обсуждения и обмена мнениями в протокол записали, что Берзин нарушил постановление ЦК от 8 декабря 1926 г. о запрещении привлекать членов иностранных компартий к разведывательной работе. Ему поставили на вид (самая малая форма партийного взыскания в те годы) и решили для выяснения всех обстоятельств дела образовать комиссию под председательством Кагановича, а Берзину вызвать своего представителя из Германии. Комиссия после опроса Берзина и вызванных из Германии сотрудников Управления Гришина и Улановского доложила на заседании Политбюро 20 ноября, что начальник Управления давал указания своим сотрудникам в духе решений ЦК от 1926 г., а Гришин и особенно Улановский нарушили директиву в части, предлагавшей привлекавшихся к агентурной работе иностранных коммунистов исключать формально из партии. Берзина обязали принять решительные меры, обеспечивающие «действительное и полное проведение в жизнь постановления ЦК от 8 декабря 1926 г.». Постановление Политбюро заканчивалось дежурной фразой, что малейшие попытки обойти решение ЦК повлекут за собой исключение из партии. Для нелегала это было самое страшное наказание, так как без партийного билета он сразу же становился невыездным и его выгоняли из разведки. Выписки из этого постановления послали Берзину, Гришину и Улановскому, и дело закрыли.