Текст книги "Птичья гавань"

Автор книги: Евгений Алёхин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

– Теперь ты будешь моим парнем.

Я даже малость онемел, как это было хорошо. В одиннадцать или двенадцать лет (точно не помню) у меня уже возникла девушка, вот так неожиданно появилась. Она подергала меня за плечо, ожидая комментария.

– Ладно, – сказал я максимально равнодушно, стараясь не смотреть ей в глаза, чтобы она не видела, как меня это все радует.

А потом нас, тех, кто приехал, стали как овец загонять в специальный автобус. Я сказал своей «девушке», что только зайду, отмечусь, но скажу, что забыл что-то, и вернусь ненадолго к ней. Вырву еще минутку перед расставанием. Сам не понимаю, зачем я придумал эту сложную схему, ведь нужно было просто договориться о том, как мы свяжемся, записать номер телефона и ехать домой. Но я уже предвидел сложности. Думал ли я о том, что мне придется звонить и спрашивать: «А Настя дома?» – а потом объяснять, что это звонит ее парень, – и родители, скорее всего, запретят говорить со мной подолгу, ведь она еще маленькая, и мы живем в разных пригородных зонах, а значит звонки стоят дорого?

Через окно я видел ее: ждала. И вдруг я пригнулся, спрятался от ее глаз. Автобус поехал. В детстве я верил в осознанные сновидения, хотя и не слышал, что это так называется. Увидимся во сне и договоримся, оправдывался я, протискиваясь в конец салона, где были свободные места. Меня сразу укачало, и пришлось закинуть голову на спинку сиденья. Школьники галдели в автобусе, а я смотрел в потолок, глубоко дышал, сдерживая тошноту. Наверное, такая целеустремленная девочка недолго страдала и уже давно нашла себе нового «парня», а к настоящему моменту, может быть, сменила дюжину парней.

Недавно прочитал «Глаза голубой собаки». Жаль этот рассказ уже написан пятьдесят лет назад усатым латиносом, а то бы я когда-нибудь смог соорудить подобный текст.

* * *

Тимофей еще не оделся, и вид у него был помятый. Мы молча прошли на кухню, я сел, а он так и стоял над душой в одних трусах.

– Я тебя разбудил? – спросил я, разглядывая его туловище.

– Нет. Не мог уснуть всю ночь. Но как будто все равно отдохнул. Надо прицепить монитор к потолку и играть в компьютер вместо сна или смотреть кино.

– Правда, зачем время терять.

Пока он умывался, я тыкал в пульт, переключая каналы на маленьком кухонном телевизоре. Остановился на заставке мультфильма «Котопес» о сдвоенном существе, у которого не было задней части, зато было две передних: торс кота и торс пса, смотрящие в разные стороны. Тимофей даже высунулся из ванной, чтобы спеть пару строк песенки «единственный в мире малыш Котопе-о-о-с». Нужно было срочно придумать, куда деть этот бессмысленный день.

– Давай приготовим еду в горшочках, – сказал Тимофей, закончив свой утренний туалет.

– Можно я сперва приму душ?

У нас в частном секторе отключают горячую воду на все лето. Поэтому я пользовался возможностью принимать душ у Тимофея или Миши. Залез в ванну и долго поливал себя почти горячей водой.

– Я думал, ты там сдох, – сказал Тимофей, когда я вышел.

Он достал новый блок отчимовских сигарет «Святой Георгий» с кухонного шкафа, ловко сорвал целлофан и отделил пачку.

Включил вытяжку, и мы закурили.

– Предлагаю приготовить картошку с грибами и мясом, – сказал Тимофей.

– Давай готовить, чего бы и нет. Только выпить бы сначала.

– Сначала приготовим. Я ведь только встал, – возразил Тимофей.

Я почистил картошку и морковь, пока он отогревал в микроволновке и нарезал свинину, потом он нарезал лук. Мы уложили еду в глиняные горшки и поставили их в духовку. Пялиться через темное стекло, как еда запекается, было не очень интересно, и у меня подоспел аргумент:

– Погоди, Тимоха. Ты же не спал всю ночь, не мог уснуть?

– Да. Зато дочитал твою книгу. Последний роман, «Почтальон».

– Но я не об этом. Получается, у тебя не утро, а поздний вечер, тебе давно пора выпить.

Тимофей уважительно ухмыльнулся:

– Ты не так глуп, как кажешься.

Он подмигнул мне и достал из тумбочки полбутылки водки и рюмки.

– Пока готовится, по одной.

Тимофей предупредительно вытянул палец и ткнул в бутылку:

– Но уровень не должен упасть ниже этой отметки.

Значит, по одной и еще по одной, прикинул я.

– Водой разбавишь, если что.

За ожиданием еды и куревом мы обсудили книгу. Составители поместили под одной обложкой три романа: «История любви», «Над пропастью во ржи» и «Почтальон всегда звонит дважды». Иногда Тимофей брал у меня книги и довольно быстро прочитывал. Он сказал, что все три романа ему понравились, более-менее. Я сказал, что «Почтальон» слишком жанровый, а «История любви» слишком сопливая. Но Сэлинджер – классика на все времена. Даже Миша, который считает чтение пустой тратой времени, прочел его за три дня. А я за год перечитывал роман несколько раз, и каждый раз открывал там что-то новое.

Трахнувшись, я уже буду читать его по-другому, – об этом я не сказал вслух, только внезапно подумал с тоской.

– Не знаю, что вы носитесь с этой «Пропастью». Все три рассказа нормальные.

– «И тогда я сделал то, чего не делал при нем, ни до, ни после: заплакал», – попробовал процитировать я концовку «Истории любви».

– А ты бы не заплакал, если бы у тебя девушка умерла?

Я ответил:

– Если бы ты знал, сколько времени у меня не было девушки, ты бы и сам заплакал.

– Ничего страшного, Жука. Помнишь Олесю «С кем?»

– Олесю как? – не понял я.

Он назвал фамилию.

– Ну. Конечно.

– У нее даже погоняло «С кем?» Говорят, дает каждому, кто ее захочет.

– Я понял о ком речь, но, к сожалению, не знал о этой слабости. И насчет «с кем» впервые слышу.

– Так вот. Мне пришлось целый месяц с ней гулять, чтобы дала. Целый месяц. Ты бы стал с ней гулять?

– Гулять бы, наверное, не стал. Я ее один раз встретил на вещевом рынке. Она продает лифчики. Мне даже показалось, что это мило. Надо было догадаться и предложить ей пожариться прямо там, на белье.

– Ага. Кусай теперь локти. Продавщица лифчиков – мечта поэта Жуки.

Еда была готова. Тимофей поставил горшочки на стол, и мы ели прямо из них, ложками. Получилось очень вкусно, даже морковь пропиталась бульоном и имела насыщенный вкус. Никогда еще на моей памяти морковь не была такой вкусной.

Несколько часов мы играли в «Need for Speed: Porshe Unleashed», параллельно я слушал истории о работе на хлебозаводе. Тимофей окончил второй курс биофака, и мама устроила его на лето грузить паллеты с горячими булками и батонами. «Кемеровохлеб», по словам Тимофея, не очень заботился о соблюдении санитарных норм. Подсобники трогали хлебную продукцию голыми руками, а если что-то падало на заплеванный и усеянный окурками пол, то просто отряхивалось и продолжало ленивый путь к голодному покупателю. График – сутки через двое, и половину смены Тимофей обычно боролся с похмельем и потел, а вторую половину ждал свободной минутки, чтобы подремать. Он продержался месяц. Потом просто перестал ходить на работу. Его мама более-менее нормально это приняла, понятно, такая работа не каждому по душе. Но недавно ночью Тимофей привел к себе телочку. Проделав с ней все, что собирался, вывел из комнаты и показал, где ванная комната. Сам зашел в туалет, а когда вышел, – мама стояла в коридоре.

– Шалав своих будешь водить? – спросила она довольно громко. – Опять привел?! Это тебе не смена на хлебзаводе, да? Сукин ты сын!

– Тихо, мам. Всех разбудишь, – ответил Тимофей.

Мама высказала все что думала минут за пять. А телочка еще час не выходила из ванной.

«Почему я привязался к этому человеку?» – задавался я вопросом, слушая, как Тимофей матерился, управляясь с виртуальным «порше» на фоне красивого пейзажа Альпийских гор. Мне казалось, что я могу помочь ему раскрыться. Все считали Тимофея интересным и умным парнем, но никто, я уверен, не смог бы сказать, в чем он особенный. Он как будто специально не хотел выделяться, стремился быть средним, не требуя ничего ни от себя, ни от других. Меня бесило, что он был поклонником КВНовского юмора и «Властелина колец» в переводе Гоблина, но при этом он мог быстро прочесть любую книгу, которую я ему давал. Просто потому, что книга нравилась мне, отнестись с вниманием к ее содержанию. Даже такой кирпич, как «К востоку от Эдема», он прочел меньше чем за месяц. Еще он был старше меня на два с половиной года, но никогда не воспринимал свое старшинство как достижение. Тимофей был не очень обязательным, зато никогда не конфликтовал, это мне в нем нравилось. И он пережил потерю лучшего друга, эта трагедия для меня имела значение. Его лучшего друга больше не существовало физически. Но кем был сам Тимофей для меня? Был он глуп или умен, я не знал. Почти всех моих друзей и знакомых можно было описать несколькими точными фразами, а с ним так никогда не получалось.

«Это Тимоха, мой любимый друг», – скажу я, и здесь не будет запоминающегося хрестоматийного абзаца, только фотокарточка и сухие данные: ФИО, дата рождения, улица и дом.

* * *

На столе стояли бутылка самогона и квашеная капуста. С нами сидел Дима, зять Леджика. Дима был на редкость умным узбеком, почти без акцента и со светлыми волосами. Я что-то хотел спросить у него, но сейчас забыл.

– Ты поступил? Можно праздновать? – спросил Дима.

– Думаю да, хотя формально зачисление завтра.

– Ну, тогда за тебя. Только мне наливай поменьше, – сказал он Тимофею.

Мы выпили, и Дима вспомнил одну из своих любимых тем. Все ему не давал покоя русский язык:

– И все-таки я не понимаю приставки «по». Теперь ты филолог. Тебе не уйти, пока мы не разберемся в вопросе.

– Валяй, – ответил я. – Будем разбираться. Тимофей покачал головой: опять.

– Нет, подожди, – продолжил Дима. – Я думал на этот счет сегодня по дороге на работу. В маршрутке написано: «Об остановке предупреждайте заранее и погромче». Почему «погромче»? Почему не просто «громче»? Зачем «по»?

– Давай я тебе объясню через пять лет. Диплом буду защищать на эту тему.

– Нет, мы «по-думаем» сейчас. Это что? «Подумаем», приставка указывает на будущее время? И причем тут «погромче»?

Пока мы распивали первую бутылку, купленную у местного алкобарыги, я пытался отмахнуться от Димы, найти что-то убедительное:

– Выходит, она используется «по-разному». Например, с наречиями.

– Что такое наречие?

– «Погромче», «помедленнее», «получше». Она, видимо, указывает на незначительный сдвиг. Не знаю я.

Местный самогон действовал сильнее, чем водка или спирт. Не просто отуплял, но и превращал все в мультфильм. Стоило мне начать что-то говорить, становилось лень развивать мысль. Скучные части речи извивались в воображении, гипнотизировали и усыпляли ум.

– Говорить «по-английски», трахаться «по-собачьи». Дима, это слишком сложно. Не хочу думать сейчас об этом.

Дима торжественно сказал:

– «Погромче» в маршрутке. Это ведь не значит чуть-чуть. Это значит, наоборот, во весь голос.

Тимофей тоже попытался вставить свое слово:

– Здесь есть действие. Не просто «громче». А с добавлением субъекта. Кто-то воздействует на громкость.

– Ага, ребята, – сказал я, – это точно. Здесь добавляется тот парень, который будет использовать определенную громкость. Дима, который едет в маршрутке на работу.

Я вспомнил, что хотел спросить у Димы:

– Ты можешь меня устроить на месяц поработать? Вам не нужен подсобник?

– Не знаю. Вроде бы не нужен. Зачем тебе это, Жука? Отдыхай перед учебой, еще надоест работать.

– Попробуй меня устроить, пожалуйста.

– Узнаю. Подумаю.

Через секунду он уже забыл о моем вопросе:

– Вот, например, в словах «помахать» или «поговорить»? Какое значение тут?

Я сходил в туалет и над унитазом замечтался о работе на стройке. Как это здорово: весь день работать, а вечером читать книгу или вот так говорить за выпивкой. И ты никому не должен денег. Все просто: честная хорошая работа и заслуженный досуг. От суеты и жестокости меня сейчас отделяла полоса любви и дружбы. Мир стал нежнее, эмоции яснее, раскрылась чувственность. Предметы утратили резкость, остроту очертаний, больше не было границ между мной и миром, я больше не был обездоленной соринкой, а был частью целого. Но говорить теперь было сложнее. Пока мочился, я бормотал: «Дима, устрой меня к себе подсобником. Подсобным рабочим». А когда вернулся, Димы уже не было. Ночь наступила раньше, чем ожидалось.

– Похоже, он ушел спать, – сказал Тимофей.

– А как же моя работа на стройке?

– Меняйся с Димой, Жука. Ты на стройку – он в универ.

– Да я серьезно. Все забывал с ним обсудить, поработать бы немного. Наверное, завтра не вспомнит.

Тимофей достал вторую бутылку из морозилки.

– Передержали!

Самогон замерз, стал густым, как подсолнечное масло. Тимофей опять поднял рюмку за мое поступление:

– Рад, что ты поступил, будешь меня будить.

– Да, оно того стоило, – ответил я, и мы чокнулись.

Мы пили холодную гущу по чуть-чуть, чтобы не простыть. Маленькими порциями. И даже когда самогон давно оттаял, мы все равно цедили, и чем экономнее были порции, тем быстрее время летело мимо.

Я подошел к окну и вслух заметил, что уже светает. Со стороны мое замечание походило на максимально умное заявление, которое способен промычать средних способностей теленок. Облака ползли по розово-синему небу. Тимофей истолковал мое мычание, будто я его к чему-то призываю, тоже встал и распахнул окно. Выглянул наружу, повернулся к столу: что-то соображал. Подтащил табурет, поставил на него бутылку и рюмки. Окно состояло из двух секций, разделенных рейкой, и я понял – это два посадочных места для нас. Тимофей уселся на одно из них и мотнул головой, приглашая меня. С речью у него тоже было не все в порядке, жестами оказалось проще. Я аккуратно залез на второе место. Утренняя свежесть запахом травы и обещанием долгой молодости ударила в нос, так, что я чуть не упал с четвертого этажа. Пока пытался совладать с координацией – не свалиться вниз от счастья и избытка кислорода, – Тимофей уже разлил и теперь протягивал мне рюмку.

– На, держука, – сказал он, хмельно подмигнув.

Я приспособился: можно было одной рукой жестикулировать или ухватиться за подоконник, а второй – держать рюмку. Мы чокались и пили, свесив ноги на улицу, а задницы держали в доме.

– #Тимоха, спасиза туночь, – сказал я, обнимая его в этом окошке, и мы оба чуть не выпали от пьяной нежности. Влажный от росы зеленый газон дружелюбно призывал к падению. Я наклонился к своим коленям и смотрел вниз: прыгнуть, не прыгнуть? Самоубийство постоянно было рядом, и мне нужно только одновременно сказать «нет» и «да». Но я всегда догадывался, что эту жвачку много лет буду пережевывать, не зная, выплюнуть или проглотить. «Сейчас или никогда».

Мой затылок обожгло чем-то неосязаемо трезвым. Чьим-то взглядом. Этот взгляд со стороны высветил мои интимные мысли: так светом фар внезапно выхватывает срущего ночью в кустах человека. Я обернулся в кухню и увидел, что мама Леджика с брезгливым испугом смотрит на нас. Я резко выпрямился прямо в окне, прикидываясь нормальным.

– Простите, мы как раз уходим, – сказал максимально внятно. И после этого память выключилась, отказавшись фиксировать нашу позорную капитуляцию. Видеои аудиоприборы не работали, было только смутное ощущение, что я выхожу в подъезд, спускаюсь по ступеням и сразу, без перехода по улице, уже нащупываю постель. Включился автопилот, а я видел продолжение регулярного сна.

* * *

– Его мама домой увела, – говорит Леджик. И уходит в подъезд.

Не видел я никакую маму.

– Ляля! – кричу я на весь двор. – Я жду тебя! Выходи! Отхожу к детской площадке, чтобы лучше было видно окна последних этажей, где-то там он живет. Наверняка слышит. В окнах появляются чьи-то головы, но среди них нет Ляли. Подхожу к дому и несколько раз со злостью пинаю стену.

– Я накажу тебя! Покажу тебе твое место!

Леджик вернулся:

– Ты мозги себе вышиб? Присядь, – говорит он.

Подводит меня к лавочке, усаживает, протягивает влажное полотенце.

– Голову вытри.

– Что это?

– Голову вытри. Миша дал.

Но я вместо головы вытираю туфли. Вокруг собираются зрители. А я, согнувшись, матерюсь и бешено чищу обувь.

– Голову, а не ботинки, Жук.

– Что?

Я недоумеваю: чего они от меня хотят? Как Мел Гибсон, которого посадили решать квадратные уравнения. Появился сонный Миша, доковылял на костылях.

– Приведите его мне! – командую.

Миша тычет меня костылем с опаской и любопытством:

– Как свинья резаная пахнет, – говорит. А еще говорит:

– Мы тебе «скорую» вызвали, так что притухни и положи тряпку себе на голову.

Со слезами в голосе я отвечаю:

– Он нарушил мое пространство. Мне не нужны лавры, но его надо наказать.

– Тебе надо башку зашить, – говорит Миша.

Мне резко все надоедает: прыгать и злиться на Лялю. Заряд моторчика закончился. Плевать я на него хотел.

Я просто сижу, жду, пока не появляется фельдшер.

Миша объясняет ему:

– Другу надо башку зашить.

Фельдшер с сомнением смотрит на меня и на Мишу: один весь в крови и с кратером на макушке, другой – похмельный, на костылях, нога до колена в гипсе.

– Все с ним в порядке, – отвечает фельдшер.

Я молчу. Все надоело.

Леджик куда-то пропал, здесь кроме нас троих только местные дети, и уже почти темно.

– Ладно, счас посмотрим, – говорит фельдшер и идет к «скорой», на которой его привезли. Открывает двери, роется в салоне. Возвращается с флаконом и куском марли.

– Не надо ничего зашивать, до свадьбы заживет, – с этими словами фельдшер поливает мне голову. Поливает марлю, кладет ее на рану. – Держи так. Через полчаса можешь выкинуть и лечь спать.

Я уже проветрился и чувствую: что-то здесь не так.

– И это все?

– Это все. Я пошел.

Фельдшер уходит, и через полминуты газель «скорой помощи» покидает двор. Миша садится рядом со мной, вытягивает больную ногу.

– Мне кажется, или он халатно отнесся к работе? Врач этот нормальный, по-твоему?

– Да он сам бухой в жопу, – объясняет Миша.

– Счас я зайду к тебе умыться, и домой, – говорю.

– Оклемался?

Миша внимательно смотрит на меня. Вдруг ласково улыбается:

– Дегенерат.

Оглядываю себя – мне явно нужно сменить футболку, чтобы не палиться. Но мое мысленное «не палиться» срабатывает наоборот: в следующую секунду, как я об этом подумал, из-за дома выходит мой отец. Я вижу его отсюда, приближается. Кто-то сообщил ему, красная лампочка «внимание!» мигает с нарастающей силой, отец идет вдоль дома не спеша, ступает твердо и внушительно, но приближается очень быстро.

– Ладно, Жук. Я пошел.

Миша хватает костыли и ловко упрыгивает к себе.

И мы с отцом молча идем домой. Я едва поспеваю. Он не ругается, просто поглядывает на меня через плечо, и в этом поглядывании читается его слово «придурочный», – еще несколько стремительных шагов, – и опять этот взгляд на меня. Сожаление и непонимание, что с сыном не так, почему он вырастает таким идиотом?

– Кто тебе сказал? – спрашиваю я, но он не отвечает.

Я помыл волосы и теперь сижу на кухне. Мачеха снимает с меня окровавленную футболку и обрабатывает голову зеленкой.

– Господи, чем это тебя так?

– Ударился о дверную ручку, – отвечаю я. – О дверь в подъезде.

Голова кружится, подташнивает. Мое первое сотрясение. Отец провожает меня в комнату.

– Застелю, – говорит он.

Я посторонился – стою возле окна, прижавшись к батарее. Не задеваю отца в этом тесном пространстве, пока он накрывает мою подушку старым полотенцем, чтобы я не пачкал постельное белье. Он переступает через диван и встает в проходе. Наблюдает за мной, пока я снимаю штаны с носками и ложусь.

– Спи и не ворочайся, – говорит как маленькому.

Еще какое-то время стоит в дверном проеме и смотрит на меня. Я лежу с закрытыми глазами и слишком отчетливо чувствую это. Даже позу не выбрал, а уже прикидываюсь спящим. В детстве плохо засыпал. Когда мне было лет пять, отец, случалось, сидел рядом и запрещал шевелиться. «Не ерзай», – говорил он так, будто я причиняю ему страдания каждым движением. Чем сильнее старался не шевелиться, тем больше было необходимости. Конечности чесались, любое положение казалось неудобным. Отец все не уходит, от его изучающего взгляда все зудит сильнее.

– Ты мне мешаешь, – сухо замечаю я, не раскрывая глаз.

Мне не нужно его видеть, кожа заменяет мне зрение, этот воздух настолько плотный и знакомый, что я чувствую, его каждое малейшее движение: отец кривит рот в горькой ухмылке.

– Придурочный, – цедит сквозь зубы.

Отец закрывает дверь. Я тут же откидываю одеяло, так удобней. Трогаю свою рану в темноте. Кровь все еще понемногу сочится из маленького вулкана. Если прикоснуться к рваным краям жерла, боль пронзает голову. Я лежу, периодически дотрагиваясь до болевой точки, чтобы почувствовать разряд, чтобы ощутить каждый нерв. Уснуть все равно не получится, я знаю это. Долго лежу так, расслабляюсь, потом дотрагиваюсь до фазы, и освежаюсь. Надоедает, встаю. Тихонько приоткрываю дверь в коридор. Отец с мачехой смотрят телевизор в большой комнате, вижу это из коридора через рифленое стекло. Младший брат давно спит. На кухне пью воду, смотрю на часы: полпервого. Я возвращаюсь к себе и зачем-то начинаю одеваться. Тихонько выхожу из дома, аккуратно приоткрываю калитку, покидаю участок: тюрьму ненавязчивого, почти неощутимого режима.

Даже не слышал, но прошел небольшой дождь: дорога размыта. Скольжу по грязи, но на улице прохладно и хорошо. Быть здесь лучше, чем лежать в постели. Иду к «змейке» – дому номер 10б по нашей улице, туда, где живут мои друзья. Захожу в пустой двор. Площадки возле подъездов освещаются, как маленькие пустые сцены.

– Жука! – слышу я сверху приглушенный оклик.

Поднимаю голову, и мне кажется, что вижу самого себя в окне четвертого этажа. Неожиданный поворот, и я пугаюсь. Замираю в свете фонаря перед ночным монстром – изогнутой пятиэтажкой. Лже-я добродушно машет сверху – это как увидеть, что отражение вместо того, чтобы копировать твои жесты, жизнерадостно задергалось. Раздается непонятный шум, скрежет или звон, я верчусь на месте: тьма, дом, окно. Чувствую, что сейчас проснусь, – но успеваю понять, что пугаться было нечего. Это Леджик зовет меня из окна своей комнаты, просто ночью и с мытой головой он похож на меня самого. Звонит домашний телефон. Мне просто показалось, это был Леджик, а не я. Отпускает. Ничего не важно. Проснулся.

* * *

Это отец позвонил, чтобы разбудить. Своего будильника у меня не было.

– Вставай, – приказал он.

– Да, я уже встаю, – ответил я, едва вытолкнув слова через склеившийся рот.

– Зайдешь ко мне сегодня?

– Наверное, зайду, да.

Быстро умылся холодной водой и включил чайник. Что же случилось? Вдруг Тимофей свалился? Наверное, если бы он выпал из окна, я бы не ночевал дома. Все бы закрутилось как-то иначе, и я сейчас был бы в больнице или морге.

По пути на остановку зашел за «змейку», прошерстить газон. Следов упавшего тела нет, кухонное окно в квартире Леджика закрыто. С этой же стороны дома находилось окно в комнату Тимофея. Я выбрал несколько легких камушков. Пусть покажется, чтобы я знал, что с ним все в порядке. Покидал их в окно, но Тимофей не показался.

В аудитории было полно народу. Я пошел по краю в задний ряд. Голоса тихо и непрерывно гудели. Похмелье понемногу отвоевывало территорию, каждый мой шаг увеличивал его владения. Парней, как я и ожидал, было очень мало: где-то семь или восемь на сотню девушек, самые ущербные из которых пришли с родителями. Забрался в последний ряд: сегодня я не собирался ни с кем знакомиться или здороваться. Но одна девушка-мутант меня узнала и сказала:

– Привет, Женя.

Нехотя махнул ей рукой. Она была похожа на Фиону, возлюбленную Шрека, в момент превращения в огра. Мы сидели рядом на вступительном сочинении, и я видел, что ее труд начинается со слов: «Итак, в чем же смысл названия „Герой нашего времени“?» Я был уверен, что Фиона не поступит даже на коммерческую основу с такой работой. Но она была здесь и, судя по радостному возбуждению, имела проходной балл. Или на что-то надеялась вопреки здравому смыслу.

Пришли преподаватели, и гул начал стихать.

Сначала зачитали список студентов, набравших по двадцать баллов. Их было немного, четыре человека, круглые отличницы. Особое поздравление для них, приятно будет обучать их в нашем учебном заведении, нашему факультету нужны такие кадры, и так далее и тому подобное. Потом зачитали список тех, у кого всего одна «четверка» – человек пятнадцать, и среди них один парень. Я обратил на него внимание: маленький и коренастый симпатяга с мудрым лицом, украшенным первыми усами светлого пуха. Их – этих хорошистов, а не его усы (в уме я писал репортаж и позволил себе маленький каламбур), – тоже поздравили, но более сдержанно. Далее следовал длинный список набравших не больше и не меньше – проходной балл. Мои фамилия и имя были первыми в этом списке, составленном в алфавитном порядке.

Пришлось обратить внимание, что в аудитории были и красивые девушки: может быть, десять, затерявшиеся среди деревенских зубрил и уродин принцессы. Но мне не нужна красавица, со сладким похмельным сожалением думал я. Как будто я был ранним мудрецом, адекватным, как большой немощный слон. Нужно пожертвовать мечтами о принцессах (учебник жизни для самого себя), выбрать золотую середину и создать средних достоинств пару. Сам я не красавец, к тому же у меня совсем нет денег. Так что мне нужна отчаявшаяся отыскать принца девушка. Девушка с невысокими критериями и умещающаяся в невысокие критерии.

Всех поступивших разделили на группы. Оказывается, особо активные уже изъявили желание стать старостами. Общественная жизнь где-то текла, а я и представления о ней не имел. Я попал в группу номер три, подгруппа «А». Фиона будет моей старостой, сама судьба сводит нас вместе. Тихие глубинные течения выносят меня к ее нетронутой промежности. Если я, стиснув зубы, возьмусь за нее, месяца будет вполне достаточно, чтобы Фиона позволила мне ее дефлорировать. Вдруг я осознал: с такой девушкой у меня все получится, это же не Настя Матвеева, не объект поклонения. Здесь я смогу руководствоваться любым порнофильмом: раздеть, плюнуть на ладонь и грубо овладеть. Она привяжется ко мне. Это будет выгодно обоим: скорее всего, Фиона заучка и станет помогать мне в том, что я плохо усвоил в школе: в истории, географии, обществознании, даже в правилах русского языка (я сдавал ЕГЭ по русскому и отвечал на вопросы интуитивно). А я научу ее писать сочинения. Меня специально этому учили несколько месяцев, и я передам этот навык Фионе.

Я представил, как погружаю член ей в рот, будто в маленький ковшик игрушечного экскаватора, и при этом тянусь рукой к светлым пышным зарослям под ее животом. Определенно нужно было опохмелиться.

Отец работал в шаговой доступности от главного корпуса. Через проходную нельзя было пройти без пропуска, но на первом этаже офисного комплекса имелся внутренний телефон-автомат. Я снял трубку и назвал свою фамилию. Меня соединили с отцом.

– Да.

– Привет. Все, меня зачислили.

– Хорошо. Сейчас спущусь.

Он спустился, и мы вышли на улицу. Я смотрел на автобусную остановку. У старенького дедушки сломалась тележка, и он тщетно пытался приделать отвалившееся колесо.

– Будь готов, что вокруг будет много девушек, – начал отец издалека.

Колесо совсем не держалось: когда дедушка попробовал покатать тележку вперед-назад, снова слетело и закатилось под лавочку. Подъехал троллейбус, и дедушка махнул колесу рукой, затащил тележку в салон. Оно так и осталось одиноко лежать на асфальте.

– Не стоит торопиться, – сказал отец. – Половина студенток филфака хотят скорее выйти замуж, а вторая половина – просто сексуально озабоченные. Старайся не терять голову.

Мне захотелось подойти и забрать это колесо от тележки.

– Думаешь, не стоило вам с мамой так рано жениться?

Видение с Фионой-экскаватором вернулось ко мне. Почувствовал, что у меня вот-вот случится эрекция. Это сейчас было ни к чему, нужно было стоять и внимать, чтобы не упустить момент сближения с отцом.

Он не стал отвечать на мой вопрос. Сказал, как будто подглядел сцену, которая разыгрывалась у меня в воображении:

– Попробуй сейчас думать о другом. О том, что у тебя есть пять лет, чтобы разобраться, чем ты будешь заниматься всею жизнь.

Я думал, это только начало, но отец достал кошелек из кармана легкой куртки.

– Сколько нужно денег на одежду?

Прикинул, что мне нужно: обувь, джинсы и какая-нибудь толстовка или новый свитер.

– Тысячи две.

Отец отсчитал две двести и сказал:

– Постарайся не пропить.

Это уже стало рефреном. Когда я получал деньги, просто обязан был услышать это.

– Спасибо, не пропью.

Он вдруг скорчил рожу и достал из кармана пачку жвачки.

Протянул мне, я подставил ладонь.

– Перегаром пасет.

Отец пошел работать, я пошел в магазин, прихватив с остановки колесо от дедушкиной тележки. Выпью бутылку пива и поеду на рынок. Мне нужны были новые вещи, это точно. Мою нынешнюю одежду стоило выкинуть без сожаления. Но хорошо, что отец сам предложил деньги, – я как-то еще не привык, что он бросил журналистику и теперь получает нормально, работая пиарщиком в «Межрегионгазе». Наверное, у него зарплата тысяч двадцать, или около того. Семья понемногу выбирается из нищеты.

Я взял бутылку «Жигулевского» и сел в ближайшем дворе. Сделал несколько глотков, и в голове посвежело. Вертел колесико, потом бросил его в урну. Боль с тошнотой отступали. Я погрузился в полуденное спокойствие.

У меня не было ни одной проблемы, все шло как по маслу. Даже экзамены сдал без стресса, чувствовал себя уверенно. Если бы только не врал друзьям насчет своего полового опыта, был бы совершенно свободным человеком. Ложь – работа без зарплаты на каждый день. Нужно только признаться во всем, и перестанешь быть рабом собственных пустых выдумок. Но я так трезво размышляю, только пока сижу один. Даю себе клятву никогда не врать, но внезапное желание оказаться в обойме снова вдохновит на болтовню, нет-нет да и сочинишь анекдотец. Скоро меня подловят на вранье, это вопрос времени. Все от праздности, она виновата, надо пытаться устроиться на стройку на август. Труд помог бы мне исправить этот внутренний дефект, не осталось бы сил на такие глупости.

Осенью Серега перестал работать в доставке воды, зато посоветовал меня другому мужику. Сане. Это был начинающий рыхлеть тридцатипятилетний холостяк. Он был дружелюбно настроен, но мне было тоскливо с ним, чувствовал физическое неудобство от его болтливости.

– Здесь живет одна баба, – говорил Саня, пока мы ехали по Тухачевского. – Я у нее иногда бываю. Тесная, горячая, – показывал мне сжатый кулак. – Зацепит тебя, как кожаной прихваткой. Чистая. Трахнет, накормит, только послушай ее.

Мы выезжали с района ФПК в центральный, и на проспекте Ленина, самой протяженной в городе улице, у него был целый гарем.

– Во «Втором универмаге» познакомился с женщиной. Хорошая была женщина, волосатая. Сама с высшим образованием, но любит животный, жесткий стиль. И еще ей нравилось в машине трахаться. А в машине, сам понимаешь, не так просто кончить. У меня восьмерка была. Заедешь во двор, не можешь сосредоточиться, сиденье опять-таки неудобное, а вдруг кто-то в стекло постучит? Или мусора появятся, потом объясняйся с ее мужем.