Текст книги "На золотом крыльце (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Я хотел сказать «так не честно!» и «я же не знал!», но понял, что потеряю в глазах у Яна Амосовича несколько очков, точно. И потому взялся за следующий текст. А потом пошли новые упражнения: например, слова «красный», «желтый», «синий», «оранжевый» написаны буквами другого цвета и вслух нужно было произносить именно цвет, а не слово. Или вот это:

– Запишите пять вещей, которые вы видите. Четыре, которые вы слышите. Три, которые ощущаете кожей, две, запах которых можете почувствовать. Одну, которую можете попробовать на вкус.

Вроде бы и глупости, а вроде и мозг реально работает!

– Итак, разделимся на пары, – после текстовых упражнений скомандовал директор.

Двух младших пацанов и двух младших девчонок он посадил друг напротив друга, меня, соответственно, напротив Ермоловой.

– Смотрите друг на друга и запоминайте всё, как можно больше деталей, у вас две минуты. После этого – поворачиваемся спиной и описываем внешность партнера на листке бумаги. Кто будет точнее – получит петушка на палочке, худший – стричку!

Вот если честно, сидеть лицом к лицу с очень симпатичной девчонкой, смотреть в ее блестящие темно-карие глазки, видеть, как она смущается – это было испытание почище драки с четырьмя дебилами на крыше. Но я справился! И все-все написал. И веснушки на носу, и ресницы, и кудряшки, ложбинку сразу под шеей, и…

И получил петушка. А Эльвира – стричку. Потому что она написала только «Разные глаза – синий и зеленый». Ермолова аж дернулась и носом шмыгнула, и потерла пальцем уголок глаза.

– На, – сказал я и протянул ей петушка. – Не грусти, а?

Нормальный такой леденец на палочке, крупный.

– Спасибо, – Эля мигом развернула целлофановую упаковку и принялась за угощение.

И тут я поплыл, потому что смотреть на такое, честно говоря, было выше моих сил.

А Ян Амосович никак наше поведение не прокоменнтировал, он отошел в угол кабинета и достал коробку с разноцветными шариками.

– Будем учиться жонглировать!

Вот этого я точно не ожидал! Я думал, у нас тут начнется медитация, духовные практики, открытие третьего глаза и прочая эзотерическая дичь, а тут – жонглирование! В общем, скучно точно не было. Правда, я сразу учился подбрасывать только один мячик, потом – два, но директор сказал, что лиха беда начало.

А Ермолова отлично жонглировала. Четырьмя шариками. Они так и мелькали в воздухе. Девушка улыбалась, и лицо у нее раскраснелось, а кудряшки выбились из-под красной косынки. Загляденье!

А потом Ян Амосович сказал:

– Все свободны. А вас, Титов, я попрошу остаться.

И все ушли, и Эля тоже. Она, правда, оглянулась и помахала мне леденцом на палочке, и это, конечно, мне очень понравилось. А не понравился мне взгляд директора: участливый и вместе с тем сочувствующий. Так на подопытного кролика смотрят: вроде и миленький, а вроде и капец ему.

Когда все ушли, Полуэктов уселся в кресло и махнул рукой:

– Садись, Титов, будем разговаривать. Развитие дара до конца учебного года у тебя тоже я веду, так что не бойся, на занятие не опоздаешь…

– А можно в туалет сходить? – спросил я, хотя вовсе не хотел в туалет.

Я хотел сбежать, хотя и знал, что это невозможно.

– Ну, сходи, – вздохнул Ян Амосович. – По коридору направо.

Наверняка директор начнет говорить со мной про прошлое, cемью, интернат, инициацию и всякую такую дичь, а мне это – как железом по стеклу, противно и скучно. Потому я решил хоть на пять минут отсрочить дурацкий разговор. Ну да, трусливо, да, не по-мужски. Но, в конце концов, вот станет он спрашивать – а я что? Обязан перед ним откровенничать? Или идти в отрицалово, как быдланы из интерната, и гудеть что-то невразумительное? А может, хитрить и юлить? Все – мерзко. Все – противно. Как говорил дед Костя – цугцванг. Каждый ход – проигрышный.

Поэтому я дошел до туалета, заперся в самой дальней кабинке, закрыл крышку унитаза и сел сверху в позу лотоса – сам не знаю зачем. Хотел сделать вид, что медитирую, наверное. Перед кем вид? Перед самим собой. Закрыл глаза и…

…и моя сиюминутная дурость стала вдруг решающим фактором для дальнейшего развития событий. Если бы я не пошел в туалет – ничего бы не случилось. Если бы я сел, как нормальный человек – задницей на крышку, а ноги поставил бы на кафель, то меня бы заметили. И я никогда не услышал бы странный разговор двух мутных типов, которые следом за мной вошли в дверь санузла.

Хлопнула дверь. Один из них зашипел:

– Никого? Никого. Вот что я тебе скажу: опять не те анализы! Это не его ребенок!

– Рыжий же! – шептал каким-то замогильным шепотом второй.

– И что, что рыжий? Волосы можно не только перекрасить, нормальный маг-целитель тебе количество меланина на раз поменяет, на всю жизнь! Плевое дело!

– Мне не поменяет, – прошептал замогильный.

– Заткнись и делай свою работу дальше! У нас уговор, и ты не можешь его не соблюсти!

Я не мог понять – мужчина это или женщина, и не мог подсмотреть: страшно было! А вот второй, скорее всего, все-таки был мужчиной, но то ли под веществами, то ли – с психическими проблемами. А может – не человек? Мало ли тварей на свете?

– Я сделаю свою работу, но мне нужна более четкая наводка. Мне нужна точная информация: мальчик, девочка, возраст, рост, вес, цвет глаз…

– Оракул разве даст тебе точную наводку? А другой зацепки у нас нет, ты же понимаешь, какие ресурсы у этой семейки? Он может хоть негром оказаться! И ментальная защита там дай Боже, сунешься – убьет! А потом выучится на мага, повзрослеет – и вуаля! Здравствуй, новый геморрой, – у него была своеобразная манера разговаривать.

– Ладно, ладно. Призовешь меня, когда будет следующая подсказка от оракула, – прошипел второй, жутковатый.

– Да уж не сомневайся! А теперь – изыди!

Внезапно сильно запахло дохлятиной, а потом вонища улетучилась, дверь хлопнула, и я снова остался в туалете один. А потом осторожно, прислушиваясь и присматриваясь, пошел разговаривать с директором Яном Амосовичем.

Это все-таки было как-то менее стремно, чем подслушивать тех, кто охотится на меня!

Ян Амосович Полуэктов

Глава 7

Ян Амосович

Ян Амосович сидел в кресле и пил чай. На подоконнике исходила паром еще одна кружка – для меня? За окном снова начался дождь: крепкий, майский, он барабанил по стеклу и подоконникам, капли залетали в приоткрытую фрамугу, пахло свежестью и мокрыми листьями.

– Бери чай, Михаил, присаживайся.

Я еще не до конца отошел от подслушанного в туалете разговора и потому решил, что чай станет неплохим прикрытием. Если буду не знать, что говорить – можно всегда притвориться, что пью из чашки и взять паузу на подумать. Да и чай хорошо пах, кажется – бормоглотом. Нет! Бормоглот – это хтоническая тварь с Авалона, а чай с гугенотом, точно.

– С гугенотом? – с умным видом спросил я, взяв чашку с подоконнике и принюхавшись.

– С каким гугенотом? – удивился Полуэктов. – Причем тут гугеноты? А, ты про чай! С бергамотом. Это цитрус такой. Что – нравится?

– В интернате нам такое не давали. Так, сладкую жижу какую-то в столовке, из большого бидона. А дед Костя тот да, тот крепкие чаи любил. Но у меня от их крепости глаза на лоб лезли, и вместо того, чтобы спать, по потолку бегать хотелось, – начал выдавать я. – А баба Вася – она больше по травам. Иван-чай, мята, мелисса, липовый цвет и прочие полезности. А у вас чай – в самый раз, и на вкус приятный и пахнет отлично.

Иногда это было лучшей тактикой – говорить много правды, которая никому не нужна. Нарезать как положено, трепаться в полную силу, а на самом деле – ничего толком и не выдать.

– Хорошо, хорошо… – директор задумался на секунду, а потом спросил напрямую: – Михаил, ты знаешь кто ты есть такой?

– Голодранец, – в ту же секунду ответил я. – С магическим даром. То есть – молодой и перспективный голодранец.

Ян Амосович фыркнул, тряхнул головой, и его седая грива рассыпалась по плечам:

– Хоро-о-ош! Поясни? – в глазах директора плясали бесенята.

– А что тут пояснять, Ян Амосович? У меня ничего нет, вообще ничего своего. Даже рубашка и штаны которые на мне – и ту колледж выдал, а до этого интернат – джинсу. Ну да, имеются руки, ноги, голова и все такое прочее. Теперь еще телекинез – тоже неплохо. Но маловато как-то! Мне семнадцать, у нормальных парней обычно к этому времени есть как минимум одежда с обувью, телефон, может быть – койка в родительском доме, если повезло иметь зажиточных родителей – целая комната. Свои книжки, своя мелочевка типа зубной щетки, журналов с голыми тетеньками и перчаток для кулачного боя. И все такое прочее. А у меня – нет. Это я про девушку не говорю – какая девушка, если всего две пары носков в наличии?

– Вот как? То есть именно это тебя волнует более всего? – качнул головой Полуэктов. – Зубная щетка и запасная пара носков?

Наступило то самое время, когда стоило вдумчиво попить чаю. Я пил, смотрел на директора, а он – на меня. Подпекало у меня неслабо, так что я не выдержал и выдал:

– Вы думаете, я должен дергаться и переживать по поводу отца, который кукловодит моей жизнью? Забрал меня сначала у матери, потому – у деда с бабой… Да я знаю, что они мне не родные, но если и есть у меня кто-то подходящий на роль отца, то это дед Костя, а не этот неизвестный мне тип. Плевал я на него. Вырасту большой и сильный, стану великим телекинетиком – огрею его цветочным горшком по голове, а если не стану – на самом деле плюну в морду при встрече, – искренность давалась мне легко. – Я понимаю, что он жутко важный и знаменитый, могущественный и влиятельный, и делает то, что считает правильным. Может быть – хочет меня защитить, уберечь, или поступает так, как лучше для клана, или что там у него – ханство, княжество? Папаша думает, что я – его сын, и поэтому он имеет такое право. Это же дичь, Ян Амосович, просто подумайте! Я его видал-то несколько раз, под разными личинами. С чего бы я считал его своим любимым папенькой? Так, какой-то мужик, который переспал с моей мамой, а потом забрал меня из дому. Почему какой-то левый мужик считает себя вправе распоряжаться моей жизнью, м? Так что да, меня интересуют зубные щетки, личные книжки, сменная пара обуви. А точнее – возможность заработать на это все своим трудом.

Директор уважительно поджал нижнюю губу и покивал.

– Рациональный подход. Даже удивительно для парня твоего возраста. Если ты действительно так считаешь, Михаил, то у меня для тебя хорошая новость: по всей видимости, твой отец от тебя отстанет. Возможно, он считает что сделал все, что мог, когда перевел тебя из интерната в колледж после инициации, – его голос был задумчивым.

– Да ладно? – сказать по правде, я даже обрадовался.

– Понимаешь… Многие аристократические кланы очень сильно завязаны на специализацию, – пояснил Полуэктов. – К примеру Боткины – целители, Нахичеванские – демонологи и артефакторы, Демидовы – геоманты. У них множество семейных наработок и методик в этих направлениях, их могущество напрямую связано с правильной инициацией наследников…

– А я, значит, инициировался неправильно? – ухватил суть я. – То есть телекинез – это не то, о чем мечтал папаша? То хрен короткий, то рубашка длинная, получается? Ой, да и пошел он в задницу с таким подходом! Думаю, этот гад настрогал достаточно отпрысков, у него наверняка есть запасные. Пусть занимается.

– А ты чем займешься? – прищурился директор.

– Учебой. Все-таки инициация – шанс один на тысячу, надо его по-полной раскрутить. Ну и работу буду искать… Ян Амосович, у вас есть для меня работа? – в лоб спросил я.

– В каком смысле? – удивился он и даже вперед подался в кресле. – А-а-а-а, ты же думаешь, что голодранец! Ну, кампус у нас большой, рабочие руки всегда нужны, но ты же понимаешь, что по законодательству несовершеннолетние только четыре часа в сутки могут работать, и никакой высокооплачиваемой должности, которая требует серьезной квалификации я тебе предложить не смогу? Как и варианта типа «на вахте отсидеться»…

– Мне скоро восемнадцать, – напомнил я. – А должность любая, я неприхотливый. Могу уборщиком – но у вас роботы-уборщики. Могу на кухне поваренком, или на складе – принеси-подай, или подсобником при слесаре или каменщике. Я так понимаю, что основные работы у вас в вечерние и ночные часы проводятся, после занятий, так меня это полностью устраивает!

– А шуруповерт в руках держать умеешь? – внезапно спросил Ян Амосович.

Я даже чаем подавился.

– Да-а-а? То есть… Да! Умею.

– Мы новый жилой корпус сейчас обставляем, думали в помощь к столяру нанимать кого-то в Пелле, но если ты хочешь… – он шевельнул кистью правой руки, как будто предлагая мне что-то весомое.

– Мебель собирать? – еще раз уточнил я.

– Ну да, кровати, шкафы… Как у тебя в комнате. Новый корпус, для нового набора в следующем году. Мы расширяемся, – с видимым удовольствием проговорил Полуэктов.

– О-о-о-о да! – я чувствовал, что выиграл джекпот, не меньше! – Я умею собирать мебель. И вот что – оплата тогда не почасовая, а сдельная!

Спасибо тебе, Руслан Королев! Надеюсь, на самом деле, ты не рассыпался на осколки, а находишься в лучшем из миров, и тебе там – хорошо, потому что ты – мужик что надо! Надеюсь, кто-то когда-то про меня сможет сказать то же самое.

– И вот еще что, – директор отпил чаю. – Ты сказал на физкультуре, что хочешь заниматься кулачным боем, да? И про перчатки тоже упомянул…

– Ну, у меня неплохо получается драться, да, – признал я.

Я жил… Нет, скорее – выживал в интернате с сентября по май, и дрался если не каждый день, то каждую неделю – точно, особенно последние три месяца. И без ложной скромности скажу: по большей части второй всегда выглядел по итогу намного хуже, чем я. Если, конечно, этих вторых не было двое или трое.

– Запишем тебя в команду по «русской стенке». У нас Атмановские кулачки на носу, свежая кровь не помешает. Потянешь?

В моей голове мелькнула живая картина:

… две толпы коротко стриженных крепких парней, одни – с бело-синими шарфами, другие – с красно-белыми, несутся друг на друга по зеленому лугу. Потом – раздаются крики «вали говно!» и «самый сильный – бело-синий!», и свалка драки, и сбитые кулаки, и треснувшие ребра, и кровь из носу, и вкус победы – в первую очередь над самим собой, чувство преодоления животного страха и приобретения веры: в себя, в друзей, в «фирму»…

– Потяну. Если кормить будут так, как вчера и сегодня, и спать получится по восемь часов без проблем – то очень даже потяну, – решительно проговорил я.

– А что, спать приходилось с проблемами? – спросил директор.

– Ян Амосович, вы знаете, что такое «темная»? – вопросом на вопрос ответил я, хотя и знал, что это – национальная черта не русских, а кхазадов.

– Хотел бы не знать, – откликнулся Полуэктов и повернул правую руку внутренней стороной предплечья ко мне.

В его загорелую кожу здесь намертво въелись синие цифры – длинный номер! Концлагерь? Где он побывал в концлагере? Арагон? Речь Посполитая? Германская Конфедерация? Это сколько ему вообще лет? В любом случае – мы друг друга поняли. Да и вообще, этот разговор мне понравился гораздо больше, чем беседа с Адодуровым в интернате. Не все директора – скоты, оказывается. Хотя и Адодуров не скот, просто место работы у него скотское.

– Значит, мы договорились, Михаил, – Ян Амосович допил чай и пристукнул донышком чашки по подлокотнику кресла. – Ты стараешься, учишься с полной отдачей и изо всех сил не создаешь проблем. Я же прямо сейчас связываюсь с Людвигом Ароновичем – нашим столяром и с канцелярией, возьмем тебя по договору подряда подсобником. Кроме того – вместо следующей физкультуры ты идешь на «кулачку», поправь в своем расписании. Если вы с тренером споетесь, значит – так тому и быть. Если нет – будешь с парнями в килу гонять. Укрепляет командный дух!

Я, если честно, не хотел укреплять командный дух с неизвестными мне пацанами. Мне и двух странных соседей хватало для экспериментов по социализации. Но вслух сказал другое:

– Большое спасибо за участие, господин директор. По крайней мере хоть что-то в моей жизни прояснилось, – и я был совершенно искренен.

Ян Амосович милостиво кивнул, и разрешил:

– Можешь идти, тебе надо с соседями знакомиться, и вообще – освоиться. Занятия по развитию дара начнем завтра, сразу подходи к куполу №3, – он пошевелил пальцами и дверь открылась.

Тоже – телекинетик, выходит? Логично. Я встал и направился к выходу, но был остановлен задумчивым голосом Полуэктова:

– Михаил, а ваш дед Костя – это Константин Константинович Иголкин, доктор исторических наук?

– Мой дед Костя – это он и есть, – правда, иногда он подписывал письма другой фамилией, подлиннее, но если речь шла о научной работе, оплате счетов и всяком таком прочем – то там действительно значилось «Иголкин».

– А баба Вася – Василиса Васильевна Разумовская?

– Она, – кивнул я.

– Повезло тебе с опекунами.

– Еще как повезло, – не стал отрицать я.

Это, пожалуй, единственное, за что я испытывал к отцу что-то вроде благодарности. С него бы сталось упечь меня в какую-нибудь дыру типа интерната сразу, в десять лет. Но, как я понял, он надеялся, что общение с этими неординарными личностями стимулирует инициацию и я стану магом – таким сыном, о котором он мечтал. А нет, фигу! Неидеальному отцу – неидеального сына. Пришлось ему меня в унитаз башкой макнуть, чтобы результата добиться. Фигурально, конечно, не буквально. Буквально я лучше сдохну, чем с собой такое сделать позволю. Что характерно – не сработало, не получился из меня кто-то-там-подходящий, несмотря на все его ухищрения. Получился телекинетик. Мне – нормально. Ему – нет. Ну и плевать.

– Я пойду? – уточнить показалось нелишним.

– Иди. Купол номер три, шестнадцать часов, завтра. А к Людвигу Ароновичу можешь сразу после ужина идти, он в хозяйственном флигеле базируется.

Я спускался по ступеням административного корпуса, и мысль о близком ужине грела мне душу. А еще – как-то с интересом думалось о том, что в общаге я буду знакомиться с соседями, а на учебе – сидеть с Ермоловой. Это ощущение было новым, будоражащим… Сверстники, с которыми в теории можно просто пообщаться, даже – сделать общее дело вроде решения задачки по стереометрии или вытаскивания соседа из лазарета? Пожалуй, мне это нравилось.

* * *

В столовой было многолюдно, все столы оказались заняты, и я присматривал себе место, стоя с подносом в очереди у «свейского стола». Одним глазом смотрел на зал, другим – на котлеты по-киевски, со сливочным маслом. И взял себе три котлеты, и перловой каши, и салат из свеклы. Не то, чтобы я любил свеклу, просто знал, что еда должна быть разнообразной – так баба Вася говорила, и я правоту ее слов я на своих кишках испытал в интернате. Там кормили всякой дичью, в основном.

А тут – котлеты по-киевски! Золотистые. Я издалека увидел, как мне машет Ави – он сидел за одним столом с Тинголовым, в углу столовки. И у них для меня даже табуретка стояла, фантастика! Я шел практически окрыленный, а еще и Ермолову рассмотрел – она мне помахала, а потом печально развела руками: за ее столиком все места были заняты другими девчонками. В общем, я на Элю засмотрелся, и не заметил выставленной поперек прохода ноги.

Ее специально высунул какой-то гад, когда я мимо проходил. И я запнулся! И тарелки мои – с котлетами по-киевски и перловой кашей, и вторая – со свекольным салатом, полетели вперед, а я – полетел на пол. Но успел сделать невероятное – телекинезом придать движению котлет осмысленность! Тарелка ляпнулась на столик к Беземюллеру и Тинголову, и задребезжала, котлеты приземлились на тарелку, я грянулся об кафель, свекла разлетелась во все стороны, поднос оказался подо мной…

– Скотина, – сказал я, поднимаясь. – Сраное быдло. Какого фига ты сделал?

В руках моих был поднос, под прицелом глаз – смазливый брюнетистый говнюк, на лице которого сияла радостная ухмылка. Я споткнулся об его ногу, не об чью-то другую. И эта нога на моем пути оказалась специально, готов поклясться! Меня опять пытались чмырить? И здесь? Здесь-то какого хрена? Чего им не хватает?

Наверное, поддаваться злобе было глупо. Тут ведь работали камеры видеонаблюдения, в этой столовой. А у дверей дежурил какой-то незнакомый препод. И вокруг находилась примерно сотня самых настоящих волшебников, пусть и пустоцветов. Но я их всех вертел, вот что.

Сделал два шага к брюнетику – и без размаха ткнул ему подносом в рожу, а потом с размаху – поперек рожи. И пока ко мне бежал препод и пытались догнать дружки ублюдского быдлана, я успел добраться до столика с соседями по комнате, и ухватить одну котлету по-киевски, и запихать ее в рот. Потому что, судя по всему, поесть мне сегодня больше не удастся.

На плечо мое легла тяжелая рука.

– Ты ненормальный? – проникновенно спросил меня препод, когда увидел, что я не собираюсь сопротивляться и жую котлету. – Ты чего устроил?

Я развел руками: говорить я не мог, рот был занят. Вся столовая гудела, кто-то вскочил, кто-то – остался сидеть, другие – подбежали к брюнетику, некоторые – столпились вокруг меня. Наконец, я проглотил котлету и попросил:

– Можно запить?

Преподу было лет сорок, он выглядел человеком бывалым, но совершенно не понимал, что делать.

– Можно, – решил он. – Запей – и пошли к директору. Дурить не будешь?

– А брюнетика с собой возьмем? – поинтересовался я.

– Вяземский пойдет в медпункт, а потом придет к Яну Амосовичу. Слышишь, Вяземский? – он обернулся к любителю ставить подножки. – Ты тоже идешь к директору!

С некоторым удовлетворением я увидел, что этот Вяземский смотрит на меня со страхом. Но преподу он ответил явной заготовочкой:

– А я здесь причем? Он упал, а потом на меня кинулся!

– Что, там – слепое пятно? – с пониманием спросил я. – Стол обзор камеры закрывает? Думаешь, самый умный? Еще раз отмочишь такую дичь – я тебе хлебало на затылок поверну, слышишь? Только попробуй еще раз, быдло!

– Тихо, тихо! – замахал руками препод. – Пойдем!

Я взглядом попросил разрешения у Ави глотнуть чаю из его стакана, потом кивнул кхазаду благодарно, и пошел за серым френчем – бежать сейчас не было никакого смысла. Надо отвечать за свои поступки. Мне, конечно, стыдно будет перед Яном Амосовичем, но такое спускать нельзя. Чему-чему, но этому в интернате я научился. Знал я бедолаг, которых такими приколами довели до состояния дерганных, сломленных, суетливых чертей, которые испуганными глазами вглядывались в лица своих мучителей, готовые исполнить любую их прихоть… И хуже этого зрелища я ничего в жизни своей не видал.

Директор, конечно был сильно удивлен, увидев меня снова – второй раз за вечер. На сей раз Полуэктов восседал в официальном кабинете – огромном и внушительном, с портретами Государя и всех Цесаревичей, и министра магии – то есть главы Чародейского Приказа, конечно. На меня Ян Амосович из-за своего грандиозного стола взирал весьма грозно, слушая версию незнакомого препода об инциденте в столовой. Послушав о всплеске немотивированной агрессии со стороны интернатского новичка, он спросил:

– Ты социопат, Титов? Признавайся честно.

– Я не социопат, Ян Амосович. Мне подножку поставили, – я развел руками. – Посмотрите по камерам – ничего не увидите. Он знал, что там слепое пятно, на полу у самого стола, и выставил ногу.

– Поэтому вызверился? – он говорил со мной довольно участливо.

– Нет, поэтому я ему подносом по хлебалу съездил, без вызверивания, – объяснил я. – А вызверился я потому, что без ужина остался. Я взял себе перловку, салат из свеклы и три котлеты по-киевски.

– Со сливочным маслицем? – уточнил Полуэктов понимающе.

– Золотистые… – вздохнул я. – Я их нес, а он ногу выставил. А я засмотрелся…

– На девушек?

– На котлеты, – брякнул я, мысленно выдохнув. – Я ведь интернатский. Вы знаете, что такое бигос?

– Хотел бы я не знать… – он почесал предплечье, там, где у него осталась татуировка из концлагеря. – Выходит, потеря ужина тебя расстроила гораздо больше, чем потеря равновесия? Ты из-за подножки не злился?

– А чего тут злиться? – удивился я. – Он же быдло! И проверочки эти, и шуточки – быдланские. Тут злость ни при чем, тут четкое осознание: ему если в рожу сразу не сунуть – он же понимания иметь не будет, что дичь нарезает! И продолжит это делать. Я так понимаю – до меня никто не сунул?

– Это Вяземскому-то? – директор и препод переглянулись. – Нет, никто не сунул.

– Ну вот, потому он сегодня ножку и вытянул. Так что, вернете меня в интернат? – уточнил я.

– Вернем тебя в столовую, – хмыкнул Ян Амосович. – А точнее – на кухню. Будешь тарелки очищать прежде чем в посудомойку запихать. А на работу сегодня не выйдешь, так что – минус деньги. Нечего в столовой драться, привыкай – ты аристократ! Брось ему вызов – и деритесь на специальной площадке, по оговоренным секундантам правилам. Ахнуть не успеешь – Вяземский тебе вызов пошлет!

– Я ему снова в рожу суну, – пообещал я. – Даже без подноса. Может он и отделает меня как Бог – черепаху, но уйдет с хорошим фингалом. Он что – какой-то крутой?

– Крутой, – кивнул Полуэктов. – Но получит отметку в личное дело. И ты – тоже. Три отметки – отчисление. Ты – в опричники, он – домой. Все драки и разборки – только через вызов. С правилами поединков предлагаю ознакомиться заранее. Будешь «совать в рожу» по факту – вылетишь из колледжа. Уразумел?

– Уразумел, – кивнул я. – Куда уж доходчивей.

А сам подумал, что в случае чего – пойду к куратору служить, в Кавказский полк. Барбашин – мужик адекватный, да и телекинетик этот, Нейдгардт – тоже. Наверное, у них есть чему поучиться. Но явно нет девчонок в клетчатых юбочках, и это – большой минус.

Студентки в столовой

Глава 8

Дары для выродков

Честно говоря, я задолбался на кухне. Никто меня там жалеть не собирался: тарелок оказалось просто феерически много, триста учащихся – это ведь еще не всё. Есть обслуживающий персонал, учителя, преподы… Учителями, кстати, студенты звали тех, кто ведет общеобразовательные предметы, преподами – магов. И все они много и хорошо кушали, и за ужин пачкали по две или по три тарелки. А я, наряженный в белый халат и дурацкий колпак, с резиновыми перчатками на руках и бахилами – на ногах при помощи лопаточки сгребал объедки в чан для органических отходов. Их потом фермеры выкупали, на корм свиньям.

Вместе со мной тут вкалывали два старшекурсника. Как я понял – им такая трудотерапия прилетела за прискорбный факт нарушения дисциплины: они пришли на занятия выпившие. Но старшакам уже исполнилось восемнадцать, а потому (в отличие от драки) это не считалось слишком страшной провинностью, и отметка в личное дело не ставилась. Просто – слегка поддрючивали, чтобы жизнь медом не казалась. Вот если бы они колдовали в пьяном виде – тут да, тут впаяли бы по полной.

Утешал меня только тот факт, что повариха – толстая снажья баба, настоящая клыкастая орчанка – крепко меня пожалела. Навалила тарелку каши с мясной подливой и сказала:

– Ешь-врот, болезный-на! Худой-ска, как шкилет-ять. А дерешься-на как урук-врот! Мо-ло-дец, ять! – этот снажий говорок с превращением ругательств в междометия и постфиксы с непривычки шокировал, но потом в общем-то можно было привыкнуть и пропускать мимо ушей.

Потому что орки – это орки. Такие, какие есть. Хотя, конечно, зеленые снага, черные уруки, серые гоблины и синие тролли сильно отличаются между собой…

К тому же тетка оказалась хорошая, даром что зеленая, и в плане готовки – просто богиня. Я кашу сожрал за секунду, кажется, ну, и работалось потом веселее. Правда – долго. Я сгребал и сгребал объедки и ставил тарелки в специальные тележки-стеллажи на колесиках, которые потом закатывал в большую посудомоечную машину. А оттуда выкатывал такие-же тележки с чистой посудой, от которой шел пар. На самом деле – не противная работа, просто нудная. Лучше бы я мебель скручивал, честное слово. Но и не дать Вяземскому по морде я не мог!

Закончили мы около десяти вечера, не раньше. Я побрел в общагу, сунув руки в карманы. Белые ночи на носу, все прекрасно видно, и подсветка – работала, так что захочешь – не заблудишься. Это было здорово: просто идти по ухоженной и красивой дорожке, чувствовать, как ветерок обдувает тело и треплет волосы, ощущать усталость в руках и ногах. Усталость – это не страшно, если двигаешься к себе в комнату, зная, что можно просто принять душ, а потом – выспаться, и дальше будет еще один интересный день, а не хтонический беспросвет, как в интернате.

Впереди послышались девичьи голоса, и я увидел Ермолову, Выходцеву, Святцеву и других однокурсниц – они оккупировали качели и сидели там в смартфонах, слушали музыку, снимали что-то для сети и общались. Когда я проходил мимо – голоса смолкли. Девчонки смотрели на меня, как сурикаты – вытянув шеи и не мигая. Даже Ермолова.

Она не улыбнулась, не помахала рукой, наоборот – бровки смуглянки были нахмурены, и вообще – я явно впал в немилость. Эльвира даже отвернулась в другую сторону, только поймав мой взгляд. Это что еще за дела? Мне стало очень досадно, но акцентировать и тем более – подходить и пытаться завязать разговор я не стал. Подумаешь!

Зато пацаны в комнате встретили меня как своего:

– Ну чего, отметку впаяли? Ты, конечно, вер-р-р-дамте маштигер-р-р-ртойфель! Вяземского – подносом! А-ха-ха-ха! – Ави снова расхаживал в одних трусах. – Он тебе вызов пришлет, точно!

– А я ему снова хлебало разобью, – обрадовался я.

После поведения Эли мне очень хотелось кому-нибудь разбить хлебало, если честно. Вяземский тут был самым подходящим вариантом, потому что он говнюк, а остальные – вроде бы не очень.

– Это вряд ли, – подал голос эльф.

Он лежал на своей кровати поперек, закинув ноги на стену, и читал какую-то книжку на ламбе – эльфийском общепринятом языке. Его волосы доставали до пола. Пол, кстати, оказался чистым – никаких тебе пыльных зайчиков, носков вперемешку с печеньем и прочих прелестей мужской общаги. Кто-то из этих двоих являлся аккуратистом! Скорее всего – гном, потому как у него кровать была заправлена чуть ли не под линеечку. А у Тинголова – покрывало смято, книжки горой лежат, яблоко недоеденное…

– Это почему – вряд ли? – спросил я, подходя к своей койке у окна и выглядывая наружу.

Девчата уже оставили качели в покое и шли в корпус – после 23−00 в общагу зайти можно было только по уважительной причине, имея на то веские основания и соответствующий документ, вот они и торопились. Эльвира что-то живо обсуждала с подружками, размахивала руками… Вот же засада, почему она мне так нравится?

– Потому что поединок будет магическим. Привыкай, Михаэль – ты теперь маг, – ответил Руари.

И я вздрогнул: его ответ относился к озвученному вслух вопросу, а не к Ермоловой.

– Какая-то дичь, – я сел на кровати. – И что, он меня тупо испепелит на площадке?