Текст книги "На золотом крыльце (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Сборка мебели – дело не слишком сложное, но требующее терпения и аккуратности. И опыта. За опыт отвечал Дмитрич, за все остальное – я, потому что не пил.

– Вж-ж-ж-ж! – саморез вошел в плиту ЛДСП, прижимая хитрые телескопические полозья. – Вж-ж-ж!

На коробочке от крепежей можно было увидеть логотип РМЗ, и это внушало некоторый оптимизм – на Речицком метизном говна не делают, это каждый мебельщик знает, держаться будет нормально.

– Давай сюда ящик! – дохнул перегаром Дмитрич. – Ща-а-а поставим.

– А чего ручка внутри? – удивился я, глядя на шуфлядку, внутри которой имелась самая натуральная блестящая итальянская ручка.

– Что? – старший товарищ выхватил у меня из рук ящик и глубокомысленно изрек: – Твою мать! Все херня, Русик. Давай заново!

* * *

Я фактически взмыл над кроватью от внезапного прилива бодрости, просто подпрыгнул до потолка, как конвертоплан вертикального взлета и посадки, и уже в полете увидал лысого Розена, который стоял посреди комнаты и ни единой вменяемой эмоции на его лице прочесть было нельзя.

Приземлившись на ноги, я вытаращился на студента-целителя и спросил:

– И что это за дичь только что была?

– Силен ты спать, Титов! – сказал он. – Завтрак проспал. Не положено!

– Завтрак проспал⁈ – простонал я. – А завтрак у вас тоже – свейский стол? Да? Ну, я лошара! Дерьмище!

Штука была в том, что, проснувшись в семь, я решил самую чуточку полазить по Библиотеке и еще разок заглянуть в железный шкаф с жизнью Руслана Королева. Получается, теперь я знаю, что ЛДСП – это ламинированная древесно-стружечная плита, а РМЗ – Речицкий метизный завод, на котором делают метизы, то есть – крепеж: болты, гвозди, саморезы, шурупы и все такое прочее. Наверное, я теперь даже умею собирать мебель, потому что Королев сначала работал сборщиком, а потом открыл свое дело по изготовлению и сборке кухонь, шкафов, кроватей и всего такого прочего – и шарил в этом крепко. Конечно, мне достались только фрагменты его памяти, но… Можно было зачесть это в плюс, потому как что-то там починить-подкрутить – это всякому мужику уметь полезно.

А в минус можно было зачесть… А точнее – вычесть! Вычесть обильный завтрак. В качестве компенсации Денис Розен швырнул мне яблоко – большое, с кулак величиной, и я поймал его телекинезом и притянул в ладонь.

Лысый одобрительно кивнул и сказал:

– Я тебя отведу в библиотеку, потом – к твоим одногруппникам, с которыми ты будешь общеобразовательные предметы посещать. Тут, конечно, фигня до лета осталась, но порядок есть порядок – школьную программу все должны пройти до конца и экзамены сдать. У тебя же типа десятый класс, выпускной?

– Типа, – откликнулся я.

Даже в школе я был перестарком, большая часть нормальных ребят заканчивала десять классов в шестнадцать лет.

Розен смотрел, как я одеваюсь, и вещал безразличным тоном:

– Ну, вот. Доучишься, потом – экзамены, потом – летняя практика. После уроков – индивидуальные занятия по развитию дара. А со следующего года уже академическая и прикладная магия, алхимия, военная подготовка и спецуха – смотря что выберешь. На самом деле, если не будешь тупить, то, даже оставшись пустоцветом, выпустишься отсюда в двадцать лет ценным специалистом! Телекинез – штука практическая, везде пригодится. Не целительский дар, конечно, но… На стройке, на войне или, наоборот – на спасательных миссиях – телекинетики нужны повсюду! Будешь при деньгах, при уважении! Зачетно?

– Зачетно, – мне оставалось только согласиться.

Пока он говорил, я и в туалет успел сходить, и морду лица умыть, и вообще был готов действовать! Но Розен снова оказался недоволен:

– Есть ли у тебя рюкзак или хотя бы торба какая – можно не спрашивать, да?

Ну, вот умеют иногда люди бесить, а? Недаром Ярлак – урук из охраны – любил повторять приговорку: «люди – говно на блюде». Прав был, орочья рожа!

– Папа у меня – засранец, маму я десять лет не видел, деду Косте и бабе Васе передачи мне передавать запрещено, – сказал я. – Я голодранец. У меня, кроме хрена, рук, ног и гетерохромии, нет нифига. Это понятно?

– А почему баба – Вася? – спросил Розен, как будто это было самое важное из всего, что я услышал.

– Потому что Василиса, – ответил я, едва сдерживая раздражение.

– Надо через студсовет тебе хоть матпомощь какую выбить, а? – почесал лысину Денис. – Нехорошо как-то.

– Падажжи, – сказал я, снова вспоминая уруков и их неподражаемую манеру вести дела. – Освоюсь – сам заработаю. Или завоюю честным разбоем. Пакет найдем?

– Какой пакет? – моргнул лысый целитель.

– С ручками!

– А…

– О, Господи… Возьму учебники, принесу сюда, положу в тумбочку. Выберу те, что нужны на сегодня, положу их в пакет, вместе с тетрадками. И пойду на занятия!

– А ручки ты куда положишь? – поинтересовался Денис с очень серьезным лицом.

– За ухо, – чеканно ответил я. – За одно ухо – ручку, за другую – карандаш, со стеркой. А вместо линейки буду краешком учебника пользоваться, потому что линейки, сударь мой Розен, у меня тоже нет. Потому что я – голодранец!

– Вопросов больше не имею. Очевидно – ты знаешь, что делаешь, сударь Титов. Ты разумный человек, с тобой приятно иметь дело, – с самым безмятежным видом покивал Розен. – Пойдем в библиотеку!

И я шел за ним в библиотеку и грыз яблоко, и думал о том, что зубной щетки и пасты у меня тоже нет. И что работу нужно искать срочно. А о соседе-эльфе, который так пока в комнату и не вернулся, я не думал.

* * *

Полиэтиленовый пакет мне нашли в библиотеке, с надписью на кириллице «АТМАНОВСКИЕ КУЛАЧКИ» и логотипом этого самого массового в Государстве Российском чемпионата по национальным видам спорта.

Вообще, столько кириллических надписей, как за мое короткое время пребывания в колледже, я, кажется, за всю жизнь не видал. Нет, у деда Кости в библиотеке имелось много старинных фолиантов с дореформенной грамматикой, и церковь тоже сохраняла старый алфавит, но мы же в двадцать первом веке живем, в конце концов! Все давно на новолатинские буквы перешли, в конце концов – претендуешь на звание Третьей Империи Людей – соответствуй! А тут – все эти твердые и мягкие знаки, и все такое прочее… Я понимаю, но не принимаю, так бы сказала баба Вася.

Атмановские кулачки – это понятно, они за традиции и преемственность поколений, но в колледже-то зачем? Тут едва ли не каждая вывеска была двумя шрифтами: латиницей и кириллицей. Может, у магов такой прикол был – туману наводить? Или в этом имелся некий сакральный смысл?

В общем, я сгонял в комнату, оставил там все лишнее и с четырьмя учебниками, несколькими тетрадками и ручкой – за ухом – отправился на занятия, они тут начинались в девять утра, и у меня в запасе имелось аж пятнадцать минут.

И я, конечно, опоздал.

Почему? Да потому, что у них тут одних учебных корпусов четыре штуки, и в каждом из них есть аудитория 2−1! Я дважды промазал, и везде на меня шикали и говорили, что здесь занимается кто-то другой. Да я и так это видел: первый раз я попал на младших – там была ребятня лет четырнадцати, скороспелки, второй раз – на однокашников Розена, и там на меня шикал уже он сам и закатывал глаза.

А в третий я попал к своим.

– Это, наверное, новенький, – проговорила учительница, которая стояла у доски.

Она тоже оказалась одета в серый френч и в строгую юбку, но я почему-то точно знал: ничего магического в этой женщине не было. Просто – математичка, вот и все. Хотя прическа у нее – просто сказочная, это стоило признать.

– Итак, я вхожу… – заявила она, глядя на меня.

Я смотрел на нее и понять не мог, что за дичь она несет.

– Я вхожу! – продолжила хмурить брови учительница.

– Тебе надо войти и извиниться, – громким шепотом подсказала мне кудрявенькая брюнеточка с первой парты, у самой двери.

– А, так это типая́вхожу, а не она? – мои брови поползли вверх. – Принял, понял. Внимание! Я вхожу. И извиняюсь.

Перешагнув через порог, я проговорил:

– Извините за опоздание, получал учебники в библиотеке, а потом искал корпус и аудиторию. Я только вчера вечером прибыл, не успел освоиться. Меня зовут Михаил Титов, и я…

– И вы, Михаил Титов, кладете свои шерстяные вещи на парту рядом с Ермоловой, выходите к доске и показываете: что я могу! – подняла палец, измазанный мелом, математичка.

– Что вы можете? – удивился я.

– Что ты можешь, а не она! – снова подсказала Ермолова.

Остальные все только хихикали. Эта Ермолова мне определенно уже нравилась, и не только ее подсказки, но еще и кудряшки, смуглое личико, черные глазки и вся ее фигурка.

– Титов? – повысила голос математичка.

– Да, иду показывать, что я могу, иду, – я вышел.

– Я записываю, – сказала учительница и я удержал свою следующую реплику на самом кончике языка и стал записывать.

– В куб вписан шар. Найдите площадь поверхности шара, если площадь полной поверхности куба равна 1170/π см˄2.

Честно говоря, у меня сразу душа ушла в пятки. Я вроде как неплохо шарил в стереометрии, но вот так сходу – это могло стать проблемой. Понятно, что у них тут полным ходом продвигалось повторение перед экзаменом, и наверняка они прошли все формулы, а я в последний раз на них смотрел месяца три назад… Спокойно, Миха!

Я на секунду закрыл глаза – и да! У меня получилось! Моя Библиотека, мой Книжный – все было тут, рядом! И я точно знал, на какой полке стоял учебник по стереометрии для десятого класса, и мигом пролистал его до нужной страницы…

– Титов, я решаю?

– Я решаю, – кивнул я и принялся стучать мелом по доске. – S полной поверхности куба = 6*а˄2. 1170/π =6а˄2. Шар с радиусом R вписан в куб с ребром а, следовательно а=2R. 1170/π = 6*(2R)˄2…

Короче, я фигачил все это на доске довольно резво, потому что мне главное было формулы подсмотреть, а так-то я не тупой, нормальный я, и стереометрия мне нравится. В итоге я добрался до ответа и выдал:

– S поверхности шара = 195 см˄2. Вот. Могу!

– Я молодец, – сказала учительница. – Я сажусь к Ермоловой.

Ермолова смотрела на меня не с восхищением, нет. С интересом – это точно. И глаза у нее блестели. В общем, я, откровенно говоря, был рад, что меня к ней определили, хотя первые парты всегда считал бесячими, предпочитая сидеть один, на галерке. Там книжки проще читать, не привлекая внимание преподавателей. Но тут я книжками пока не обзавелся, а симпатичной соседкой – вполне. И, честно говоря, почуяв запах фруктового шампуня от кудряшек Ермоловой, сильно засомневался по поводу того, что лучше: читать на уроках или рядом с такой девчонкой классной сидеть.

– Меня Эля зовут, – шепнула соседка, когда я разложил вещи и вынул ручку из-за уха. – Эльвира Ермолова.

– Михаил, лучше – Миха, чем Миша, – откликнулся я.

– А почему не Миша? – удивилась она.

– Потому, что Миша – еле дыша, – помянул про себя Кагринаковну я.

– А почему…

– Ермолова! – нависла над нами математичка.– Я выхожу к доске!

И Ермолова пошла к доске, и я просто обалдел от ее загорелых ножек – точно, эти юбочки садисты придумали! И талия у нее была, и… И Выходцева со Святцевой могли нафиг идти со своими хвостиками, потому что вредные. А Эльвира – она подсказывать сразу начала, и вообще – общительная. И видно, что мной интересуется.

Математичку звали Анна Ивановна, и, конечно, все ее звали Анна-Ванна. Вообще-то она классно все объясняла, у меня и без всякой Библиотеки в голове от ее урока прояснилось и мозги зашевелились. А что манера разговора странная – так у кого не странная? Я порой такую дичь нарезаю, что сам удивляюсь.

А! Еще Эля… В смысле – Эльвира Ермолова – мне линейку подарила.

Но самым удивительным было то, что на уроке все сорок пять минут у нас шел урок! И никто ни на кого не орал, никто не плевался бумажечками из раскрученной ручки, не тыкал в спину, не… В общем, какой-то продуктивный час получился, в интернате такого никогда не было. И остальные четыре урока – русский язык и литература, биология и география – тоже прошли неплохо, очень даже не скучно. Учителя тут подобрались, похоже, в основном правильные, и одногруппники показались мне ни разу не быдлом. Наоборот – даже слишком умными, но присмотреться ни к кому, кроме Ермоловой, я как-то не успел, потому что, когда сидишь на первой парте – на происходящее в классе особенно не смотришь. А на переменах я в основном в учебники пялился, чтобы не лопухнуться, как у Анны Ванны в самом начале. Если в Библиотеку постоянно заглядывать – это ж и отупеть можно. А ну, как отключится такая способность, что я буду делать? Нет уж, на магию надейся, а формулы учи.

В общем, я даже как-то проникся и заподозрил, что в нормальной школе, наверное, учиться лучше, чем дома. Но потом подумал, что, скорее всего, нормальных школ очень мало, если они вообще существуют. Если сложить в кучу все, что я знал о мире, перемешать до однородной массы и сделать выводы, то выйдет, что таких школ, как интернат, намного больше, чем таких, как колледж.

А последним уроком стояла физкультура, и у меня, естественно, не имелось спортивной одежды. Так что я сидел на лавочке и смотрел, как парни гоняют в килу и валяют друг друга в пыли, а девчонки – в минтонет. Ну, это когда две команды через сетку играют, мяч отбивают туда-сюда, пока он земли не коснется.

На девчонок смотреть было гораздо приятнее, потому что они все были симпатичные, вообще – все как одна! Тоже – феномен. И маечки с шортиками у них – загляденье.

Но Эльвира мне, если честно, больше всех нравилась. Наверное, потому, что она пару раз оборачивалась и улыбалась мне, и один раз рукой помахала. Ну, и играла хорошо, прыгучая она просто ужас. Прыгает, и кудряшки взлетают – очень интересно смотрится. И шортики, и маечка тоже интересно смотрятся, ничуть не хуже, чем блузка и юбка.

– Ты классно играешь, – сказал я, когда прозвенел звонок, и мы пошли в сторону раздевалок. – Я за тебя болел. Очень красиво прыгаешь! Я бы даже сказал – грациозно!

– Да-а-а? – Ермолова покраснела и потерла ладошкой кончик носа. – Ну, спасибо!

А потом меня настиг физрук – какой-то небритый дядька в сером спортивном костюме – и спросил:

– А ты, новенький, какой вид спорта предпочитаешь? Ты же не будешь все время на лавочке сидеть? Чему хочешь научиться?

– Ну, – я задумался. – У меня неплохо получается бить людей. Нелюдей, в принципе, тоже, но не всех, с уруками проблемы. Есть здесь кто-нибудь, кто учит бить людей?

Однокурсники и однокурсницы уставились на меня со странными выражениями лиц. А что я такого сказал? Меня спросили – я ответил!

* * *

Эля Ермолова

Глава 6

Интрига завязывается

После уроков тут полагался обед, и я снова нажрался, как скотина. Я съел, кажется, ведро наваристой солянки и три куриных отбивные – в кляре! – и гору макарон, и салат из свежей зелени. На обед отводилось полтора часа, а после этого начинались занятия по индивидуальной программе, и в моем личном расписании значилось:

1. 16:00–17:00 – Концентрация

2. 17:15 −19:00 – Развитие дара

Мне не хотелось концентрироваться, мне после обеда мечталось лежать на кровати и дрыгать ножкой, и еще целых сорок минут на это имелось. Я, может, и дурень местами, но дурень обучаемый, и потому прежде, чем отправиться в комнату, чтобы морально разлагаться, выяснил, где проходят эти самые концентрация и развитие. Соответственно – в главном корпусе, а потом – под одним из защитных куполов среди деревьев.

И я двинул в комнату, снова поражаясь всему вокруг: колледж был оборудован по последнему слову техники, преподаватели и студенты последнего года обучения пользовались ими свободно, по мере необходимости: снующие туда-сюда роботы-уборщики, квадрокоптеры-доставщики, жужжащие меж ветвей гигантских деревьев лесопарка, прозрачные планшеты и очки дополненной реальности в руках и на глазах многих преподавателей – это все тут считалось обычным делом. У каждой ступенечки каждой лесенки в ночное время включалась подсветка, у дорожек – тоже. Камер кругом натыкали целую кучу и информационных терминалов – тоже. Наверняка все птички и белочки лесопарка были чипированы или находились под круглосуточным наблюдением видеокамер…

Тут имелась еще куча каких-то роботиков, приборчиков и приспособлений, о которых я и понятия не имел, поскольку жил сначала по большей части в лесу, а потом – в интернате в условиях, напоминавших суровую и неблагополучную земщину. А над главным корпусом время от времени вспыхивала голографическая проекция, с которой седобородый директор или миловидная женщина-завуч, или Боткина, или еще кто-то делал объявления, касающиеся всего колледжа:

– Судари и сударыни, в связи с чрезвычайным происшествием администрацией, коллективом и службой безопасности колледжа предпринимаются все необходимые меры, прошу вас отнестись с пониманием и приношу извинения за возможные неудобства.

– Коллеги, не забываем о том, что график консультаций к выпускным экзаменам нужно предоставить не позднее десятого мая.

– Учащиеся первого года обучения, напоминаем вам об обязательной вакцинации от Черной Немочи!

И все такое прочее.

Одно я отметил явно: киборгов тут не водилось. Оно и понятно, эта закономерность была широко известна: чем больше аугментации, тем меньше магии. Я про такое в каком-то журнале читал, мол, человек или нелюдь, который пользуется имплантами, киберпротезами или любым другим технологическим усовершенствованием организма – здорово обрезает свои шансы стать волшебником.

Я никогда не фанател от имплантов, не мечтал о кибернетическом глазе или хромированных ляжках, меня это как-то не привлекало, так что тот факт, что я теперь маг и не смогу стать Железным Дровосеком, ни разу не огорчал. Даже наоборот.

В конце концов, если сама принадлежность к этой касте давала возможность есть на обед по три куриных филе в кляре, то я не знаю, какие аргументы против можно было назвать! Взбежав по лестнице на второй этаж общежития, я мигом оказался около комнаты 3–16 – моей комнаты – и потянул за ручку.

– Хуеморген, – сказал молодой гном, который стоял посреди комнаты в одних белых обширных трусах. – Ты кто? А где Тинголов?

– И вам вот это вот самое… Доброе утро, – ошарашенно смотрел на него я.

Что я знал о гномах? Ну, что народ это в основном подгорный, но очень неплохо приспособившийся к жизни на поверхности. Вторая по численности раса в Государстве Российском после людей (если считать вкупе русских с белорусами и кавказцев с карелами). Самоназвание – кхазады, языка аж два: общеупотребительный шпракх, на котором он поздоровался со мной, пожелав доброго утра, и кхуздул – тайное наречие, которое почти никогда не звучит под открытым небом. Ну, понятно – коренастые, средний рост гнома – 155–165 сантиметров. И бородатые.

Встречался я с гномами до этого два раза: как-то в усадьбу к деду Косте бригада рабочих приезжала, флигель для охраны перестраивать, но я тогда быстро на один из этих дурацких праздников уехал и пообщаться с ними не успел. А второй раз – на дороге, когда засада, граната и всякая такая прочая дичь приключились.

Этот бородатым не был, у него имелись шикарные бакенбарды коричневого цвета. И волосы – тоже коричневые, коротко остриженные. Глаза – голубые, нос – крупный, челюсть – волевая. Фигура – весьма спортивная, мышцы под кожей так и играют. И трусы эти идиотские, эдакие полотняные плавочки, необъятные, как подгузники у младенца – вообще не в тему. Все это в голове моей пронеслось моментально, так что уже через секунду я шагнул вперед и протянул ему руку:

– Титов Михаил, можно – Миха. Я тут живу со вчерашнего дня и учусь – с сегодняшнего.

– А! – он вцепился мне в ладонь так, будто хотел переломать все кости. – Значит, будем соседями. Меня зовут Авигдор Бёземюллер, можно – Ави, я к двоюродной тете на похороны уезжал. Она папина кузина по материнской линии, из кавказских кхазадов. Нельзя пропустить похороны!

– Такая хорошая женщина была? – вежливо поинтересовался я. – Земля ей пухом, или как у вас говорят?

– Доннерветтер, я бы не назвал ее такой уж хорошей, но мне в наследство кое-что перепало, аж полпроцента акций обогатительной фабрики в Железноводске, – он наконец прекратил уничтожать мою руку и отпустил ее. – Я теперь могу… Ну, могу… Вердаммте шайзе, ни хрена я не могу, я несовершеннолетний по нашим меркам! Да и так – что такое полпроцента? Ну, квартиру снять в Ингрии и каждый день сосиски жрать и пиво пить. Неплохо на старте, конечно…

Я скинул кроссовки и улегся-таки на кровать, и стал наблюдать за тем, как герр Беземюллер ходит по комнате и ворчит. Он ворчал на все подряд: на тетю, на гномские обычаи, на пыль под кроватью, на то, что не может найти одежды, на дурацкое расписание, по которому ему через час нужно идти на концентрацию, а он и голову не помыл… Это было довольно комично, если не знать, что мы с ним должны были теперь и жить вместе, и учиться в одной группе. Ему годков-то было как мне, если переводить с гномского возраста на человеческий. А ворчал, как старый дед!

– А Тинголов где? Куда ты дел Тинголова? – забеспокоился он.

– Это белобрысый эльф такой? – спросил я. – Так с ним какая-то дичь приключилась, я когда пришел – он стоял тут посреди комнаты весь застывший. Прям страшно! И я позвал преподов, и они его куда-то утащили.

– Арсшлехт! – выругался гном и мигом нашел серые штаны и клетчатую рубашку, которые в колледже считались мужской формой одежды для учащихся. – Пошли в лазарет, он точно там.

– Мы? – удивился я.

– Ты что – думмкопфише швайнехунд? Дурацкая свинособака? – он посмотрел на меня своими пронзительными голубыми глазами. – Мы же теперь соседи! Соседи – это даже ближе, чем родственники, соображаешь? Если мы сейчас не проведаем Руари и не выясним, что с ним – как мы потом будем жить?

Я не так, чтобы очень разбирался в межрасовых отношениях, но мне всегда казалось, что гномы и эльфы не очень ладят, по крайней мере, в книжках так писали. А тут коренастый и бакенбардистый Авигдор Беземюллер проявлял искреннюю заботу об белокуром и остроухом Руари Тинголове и пытался к этому акту гуманизма привлечь еще косматого Михаила Титова с гетерохромией. Дичь, дурдом и все такое прочее.

Но, со стоном поднявшись с кровати, я сказал:

– Пошли. Там, наверняка, опять Розен дежурит, мы с ним, кажется, поладили.

– Знаешь Розена? – с уважением цыкнул зубом гном. – Розен – это голова. А Выходцеву со Святцевой видал? Они вокруг него увиваются, проститутки. Нет бы сами работали, а им старшекурсников перспективных подавай! Но Денчик не такой, Денчик их насквозь видит…

Никогда бы не подумал, что Святцева с Выходцевой вокруг него увиваются. Я-то думал, они его ненавидят… Вдруг мне показалось, что где-то глубоко внутри моего сознания грустно усмехнулся один раздробленный на тысячу осколков и сгоревший процентов на девяносто Руслан Королев. И я вздрогнул.

* * *

Вместе с Розеном в медпункте дежурили два незнакомых усатых взрослых опричника. В полной боевой броне и с автоматами Татаринова на коленях они сидели на креслах в небольшом холле, пили кофе из крохотных чашечек и ели конфетки «Коровка». Смотреть, как они разворачивают обертку закованными в латы пальцами, было очень интересно.

– Хуетак! – громко пожелал доброго дня Ави. Все посмотрели на него с неодобрением. – Мы к Руа. Соседи по комнате.

Интересно – в какой момент у него утро превратилось в день? Розен сфокусировал на нас свой максимально пофигистический взгляд и сказал:

– Вот и поможете ему до комнаты дойти. Он уже в порядке. А то у нас тут новый пациент.

– Цыть! – рявкнул один из опричников.

– Ладно, ладно… – отмахнулся Денис. – Молчу. Пойдемте в палату, заберете своего пострадавшего.

Пострадавший сидел на кровати и болтал ногами. Как и все эльфы, он обладал правильными тонкими чертами лица, по-лаэгримски подтянутой фигурой, тонкими музыкальными пальцами и почему-то косо обстриженной гривой белых волос.

– Здорово, вальдтойфель! – Ави кинулся к эльфу, ухватил его в охапку и потряс всего сразу. – Живой? Ну, и хорошо. Пошли математику делать.

– Ёлки, Ави, отстань! – прохрипел Тинголов. – Какая математика? Отпусти уже меня наконец, что ты как дебил? А это кто?

– Это Миха Титов, наш сосед. Новенький, вчера прибыл. Это он тебя обнаружил и за помощью побежал, – кхазад поставил эльфа на пол. – Давайте, знакомьтесь.

Он был жутко душный, этот Бёземюллер. Но поздороваться стоило:

– Доброго дня, я – Миха!

– Руари, можно – Руа, – эльф пожал руку нормально, а не как этот медведеподобный гном! Крепко, но без издевательства. – Слушай, у меня к тебе вопрос есть, Михаэль…

Михаэль – это было что-то новенькое, отдающее всякими Тинувиэлями и Глорфинделями. Даже интересно.

– … скажи, вот ты когда в комнату зашел – у меня эта беда с волосами уже была, или еще нет? – он ткнул пальцем в косой срез его шевелюры.

– Э-э-э-э… Ну, прямо так сразу и не скажу. Надо сосредоточиться, – пожал плечами я.

– Ну, сосредоточивайся, – кивнул он. – Очень мне это важно. Принципиальный момент!

И мы пошли в общагу, и Ави придерживал эльфа, потому что Руа слегка шатался, а я думал про Библиотеку: будет ли там про это написано или нет? Я ведь видел, а значит – рассмотрел все!

Уже в комнате, усевшись на кровати и прислонившись затылком к стене, я прикрыл глаза, и… И открыл дверь Библиотеки.

* * *

…Тут точно имелся шкаф с датами, я помнил! Большая такая этажерка с толстыми общими тетрадками в клеточку, на обложке каждой из которых стояли число и дата. И табличка: «Ежедневная хроника жизни Михаила Титова».

Чем ближе к дню сегодняшнему – тем выше стояли тетрадки. Всего – что-то около 6500 штук, в соответствии с прожитыми днями, солидно! Вчерашнюю найти оказалось просто и пролистать – тоже. Она стояла на самом виду, на уровне лица. Обнаружил и страницу, исписанную моим корявым почерком – новолатинкой, слава Богу, а не кириллицей.

– «парень, которого я увидал, был очень спокоен. Максимально. Он вообще признаков жизни не подавал: замер посреди комнаты в странной позе с вытаращенными глазами и не дергался. Кроме того, явно принадлежал к эльфийскому племени: худой, даже – изящный, с белокурыми волосами и острыми ушами, он и не мог быть никем другим, кроме как лесным галадрим из европейской части России…»

Это я и так помнил, и потому страницу воображаемой тетрадки перелистнул, надеясь увидеть там описание Тинголова. И прочел:

– «… волосы: светлые, почти белые, справа чуть длиннее, чем слева, криво обстриженные…»

Ура! Работает! Обожаю быть менталистом, даже таким недоразвитым!

* * *

– Руари, – проговорил я, открывая глаза. – Тебя обстригли до того, как я зашел в комнату. Это точно. У тебя слева волосы были короче.

Эльф продемонстрировал мне светлый волос, который он нашел под кроватью:

– Вот! И я так думаю. У галадрим волосы на голове сами не выпадают, никогда, разве что если только сильно вычесывать или – отстричь, или химией какой-то воспользоваться! Вот что, пацаны… – слышать слово «пацаны» от эльфа было весьма странно. – У нас тут маньяк орудует, волосяной!

– Поясни? – потребовал Ави.

– Там в лазарете лежит еще один пацан, рыжий, из новеньких, ему лет четырнадцать. Неделю назад поступил в колледж, а сегодня его тоже кто-то в стазис отправил и отстриг челку, Боткина сказала – завтра выпишут, а колледж, скорее всего, изолируют на несколько дней, чтобы провести расследование. Пришлют кого-то важного из Сыскного приказа. Она не мне говорила, а директору за закрытыми дверями, но я – услышал! – он для наглядности пошевелил ушами с заостренными кончиками – сначала правым, а потом – левым.

– Какая-то дичь творится, – констатировал я. – Но на концентрацию идти надо. Кстати, а директора как зовут?

– Ян Амосович Полуэктов, – ответил гном. – По крайней мере, так везде написано.

– А…

– А не надо лишних вопросов, Миха, – погрозил пальцем Ави. – Не надо.

– Да просто он у меня концентрацию ведет, – пояснил я. – Пойду концентрироваться.

* * *

На концентрацию я пришел не один. Два каких-то пацаненка лет четырнадцати и три девчонки – две помладше и одна постарше – терлись у дверей кабинета.

– Эльвира! – сказал я, увидев под красной косынкой черные кудри.

– Титов!.. – она сделала что-то вроде книксена, что вкупе с клетчатой юбочкой выглядело экстремально. – А ты что – тоже к Яну Амосовичу?

И почему-то смутилась. И подошла ко мне поближе, оставив скороспелок общаться друг с другом.

– Тоже. У меня в расписании написано – концентрация, – смотреть на Ермолову было одно удовольствие. И пахла она отлично.

– И у меня… Второй год здесь, а все никак зачет не сдам, – вздохнула она. – Просто беда. Видишь, как – с младшими приходится заниматься.

– И со мной теперь, – глядя на то, как она трет ладошкой носик, я подумал, что сконцентрироваться на чем-то, кроме Ермоловой будет очень тяжело.

Еще и две верхние пуговички у нее на блузке расстегнуты, просто ужас какой-то. Дверь открылась, и голос директора произнес:

– Входите, ребята.

Я пропустил всех вперед и Ермолову – тоже. Во-первых, потому, что это – правильно. А во-вторых, на Востоке считается, что главный заходит последним, а в-третьих – потому, что мне было стремно. Но я в этом никогда никому бы не признался.

В кабинете оказалось странно и интересно. Парт в привычном понимании этого слова не имелось, только мягкие кресла с какими-то электронными планшетками, шкафы с разными предметами вдоль стен и большой круглый стол. Директор колледжа в точно такой же, как у остальных учителей и преподов серой строгой униформе, ожидал нас внутри.

– Присаживайтесь, – сказал он, расстегнул и скинул френч, оставшись в белой сорочке, закатал рукава, достал из кармана самую обычную резинку и стянул свои длинные, до плеч, седые волосы в тугой хвост. – Теперь – внимание на часы!

Он ткнул пальцем в старинные часы на стене: золоченые, со всякими фигурами и финтифлюшками, витыми стрелками и римскими цифрами.

– Две минуты следим за секундной стрелкой и не отвлекаемся! Кто отведет взгляд – получит стричку!

Он так и сказал: «стричку», и я вообще не понял, что это такое. По крайней мере, сразу. А когда отвлекся и скосил взгляд в сторону Ермоловой – прошла примерно минута двадцать секунд – так стричка, крохотная электрическая искорка, прилетела мне прямо в левый локоть, и меня пробрало до костей:

– Ау-у-уч!

– Концентрируемся на стрелке! – напомнил Полуэктов.

Такая у него была методика работы – с нервной стимуляцией. Потом он скинул нам на планшетки какой-то текст и сказал:

– Читаем и считаем слова. Кто первый справится – подарю петушка на палочке, кто последний – тому стричка!

У меня был текст про виноградных улиток, и я справился первым:

– Шестьдесят пять слов! – и получил стричку в правый локоть. – А-у-у-ч!

– Семьдесят. Союзы считаются за отдельные слова при подсчете общего числа слов в тексте, ТитОв!