355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Эрве Базен » Счастливцы с острова отчаяния » Текст книги (страница 5)
Счастливцы с острова отчаяния
  • Текст добавлен: 7 сентября 2016, 18:57

Текст книги "Счастливцы с острова отчаяния"


Автор книги: Эрве Базен



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

– Так же ведут себя и дети, – добавляет мисс Гау. – Если они опаздывают, то матери сразу их выгораживают. «Эмма спала, не могу же я ее будить». Но, подобно их отцам на работе, они считают совершенно естественным в случае необходимости задерживаться на час-другой после уроков. Это смущает их гораздо меньше, чем видеть, как мы делим время, словно арбуз на части…

– Не пора ли подвести итоги? – спрашивает леди Хауэрелл, посматривая на часы.

Она встает и, слегка повертев головой, окидывает взглядом присутствующих. Внимание обостряется, когда она начинает говорить.

– В нашем деле, – заявляет она, – я больше всего ценю полное отсутствие всякого тщеславия. Хотеть – это еще не значит мочь.

Священник Клемп делает широкий жест.

– Нет, отец мой, не спешите с благословением! Но жизнь в отеле еще никогда никому не позволяла занять свое место в обществе. Все дело в этом, а наши друзья – далеко не легкий случай.

– И не идут нам навстречу, – ворчливо бросает Колин Маккортел.

– Они отказались от своих белых чулок, – замечает мисс Гау.

– Но не от своего образа мыслей, – подхватывает мисс Ридж.

– А как они могут это сделать? – говорит администратор. – Пенделл избавил их от резкого столкновения с обществом, где над всем господствует дух конкуренции. Надо, чтобы они вошли в это общество, но в пансионате этого никогда не произойдет. Уолтер мне сказал вчера: «У человека есть кожа, у семьи должен быть дом». Было бы ошибочным полагать, видя их тягу к общинной жизни, что тристанцы подчинены стадному чувству. Они хотят оставаться вместе, это верно. Но каждый у себя в доме.

– Я нахожу, что они чересчур требовательны, – сказал Колин Маккортел. – Никогда ни для кого не делали ничего подобного тому, что сделали для них.

– Они это знают, – с живостью сказал Дон. – Но делали ли мы именно то, что было необходимо? Каждый судит о потребностях других по своим собственным. На Тристане говорят: собаке не понять, почему корова траву жует. Кто может упрекнуть этих людей в том, что они не находят себе места? Другая их пословица гласит: тюлень живет в море, а на суше ему горе. Ведь это мы решили эвакуировать людей с острова. Любое дело надо доводить до конца. Так давайте снова отпустим тюленя в море.

– Прекрасно, – соглашается леди Хауэрелл. – Это должно было быть сказано.

Она, как заговорщица, многозначительно переглядывается со старшей медсестрой.

– Договаривайте до конца, Дон, – требует она. – У вас есть какой-то план.

– Скорее проект… Если бы нам удалось переселить беженцев поближе к морю, в какую-нибудь удаленную деревню, где у каждой семьи был бы собственный дом, а у каждого мужчины – работа… Я не говорю, что тристанцы сразу бы нашли себя и прижились, но хотя бы удовлетворились тем, что они никому не в тягость.

Леди Хауэрелл поворачивает голову направо и налево, убеждаясь в том, что все одобрительными кивками встречают эту мысль.

– Но где найти такой поселок? – спрашивает мисс Гау.

Дон и леди Хауэрелл улыбаются одновременно. Весь этот спектакль, черт возьми, разыгрывается специально для Хью Фокса.

– Некоторые думали о каком-нибудь из шотландских островов, – рассказывает администратор. – Но зачем? Это все равно не их остров, и там слишком холодно. Однако я думаю, что кое-что нашел. Это не идеал, но все же! Индивидуальные домики, построенные для персонала королевского воздушного флота в Кэлшоте, не заняты. Сейчас строят другие, ближе к базе. Море рядом, кругом судоверфи. Если бы заинтересованные министерства смогли договориться, у нас была бы надежда… – Он бросает взгляд на леди Хауэрелл, которая смотрит на Хью и раскрывает свои карты.

– Вот прекрасная возможность для газеты, – говорит она, – принести пользу, мобилизуя общественное мнение.

* * *

Приближалось рождество. Но поминальные свечи зажглись раньше праздничных огней. В среду утром умерла Дороти Твен, а вечером того же дня Морин Беретти, обе от воспаления легких. Через день настал черед Стивена Гроуера, скончавшегося от острого приступа гепатита. Общее горе, которому так отвечал черноватый туман, прорезываемый вспышками фотоаппаратов, трижды собирало на кладбище в Блечингли две трети – остальные переполняли поликлинику – беженцев перед вырытыми в липкой грязи могилами, куда Уолтер бросал по горсточке чахлой тристанской земли, той самой, которой во время бегства он в последнюю минуту успел наполнить банку из-под молока.

* * *

А потом всю ночь шел снег – тот самый снег, который островитяне всегда видели только издалека на вершине пика Мэри. Рассвет, словно придавленный низкими, нагруженными снежными хлопьями облаками, наступил поздно, и под этой повязкой из туч, сквозь которую сочился дымок из труб, снова ожили скука и тоска. Как и многие другие, Сьюзен и Бэтист, прижавшись лбом к стеклу, будто совсем не слышали доносящееся из столовой призывное звяканье ложек о миски. Даже у детей, которым надо было пересечь двор и войти в школу, не хватало сил, чтобы вытащить ноги из снега. Оцепенев, они стояли, дуя на пальцы, закоченевшие после первой попытки слепить снежок. Никто из них не пожелал лепить снежную бабу, начатую двумя девочками-скаутами, которые, обидевшись, тут же забросили ее, безрукую и грустно смотрящую в небо угольками глаз.

Он держался шесть дней, этот снег, прежде чем превратился в грязное месиво и приободрил Симона, довольного тем, что видит, как тают последние белые лоскуты.

– Ты зря тратилась, дочка. Свадьбы не будет.

* * *

На следующей неделе наконец-то пришел настоящий Новый год, усыпанный блестками инея, но для тристанских малышей, привыкших его праздновать в начале лета, все-таки Новый год наизнанку. Новый год с индейкой, на острове ее не называли иначе как «индюшка». Исключая лондонских бродяг, собравшихся вокруг походных кухонь Армии спасения, обездоленным Соединенного Королевства кое-что перепало за счет праздника тристанцев. Подогретая крупными заголовками в прессе (типа «Скоро ли у них будет свой дом?»), поздравлениями по радио, телевизионной передачей из яслей Пенделла, инициативой одной большой газеты, начавшей кампанию по сбору елочных игрушек для тристанцев, это модное сочувствие поставило под угрозу работу почты и обрушило на лагерь дождь подарков, которые пришлось тайком распределять по благотворительным учреждениям графства; особенно полтонны кондитерских изделий, крайне вредно действующих на молочные зубы тристанской детворы, беззащитной перед сахаром и тщетно обороняемой запретами Виолеты Грей, которая протестовала, указывая в докладе: «Осторожнее, сударыни! Излишняя выдача конфет лишает детей из слаборазвитых стран зубов». Шоколад, фрукты в сахаре, драже, айвовый мармелад, леденцы, карамель – всего этого, несмотря на принятые меры предосторожности, оставалось двести фунтов: вполне достаточно, чтобы вызвать кариес у белозубых обитателей двух дюжин сиротских домов.

Что касается до «башмаков» с подарками, то леди Хауэрелл, просто не зная, чем их набить, – так всего было много, – решила сделать их одинаковыми и полезными. Для взрослых лишь нужные в хозяйстве вещи и теплая одежда. Уважая траур семей, почти каждая из которых пострадала от недавних утрат, встречи Нового года и танцев решили не устраивать. Состоялся лишь детский праздник, перед началом которого Уолтер все-таки произнес своеобразную проповедь, прославив добродетели Дона Айли, награжденного орденом Британской империи за оказанные при эвакуации тристанцев услуги. Единственным организованным прессой сюрпризом стало прибытие Деда Мороза на санях, украшенных остролистом и запряженных парой пони с пышными султанами на головах (это событие запечатлела добрая сотня фотографий, рассчитанных на то, чтобы умилить «среднего англичанина»). Появление этого бородача вызвало небольшое замешательство, а малышей даже напугало. Ведь никто из них никогда не слышал об этом старике в красном плаще, с бородой и усами из ваты, несущем на спине корзину с подарками. Простодушные младенцы стояли разинув рот, подобно родителям, с неудовольствием наблюдавшим за тем, как благодарность их детей совершенно сбита с толку, пусть даже в пользу неба.

– К чему лгать детям? – спросила Сьюзен.

Но эти неувязки наряду с растущим смущением тристанцев, более привыкших к взаимной выручке, нежели к благотворительности, сразу улетучились, когда Уолтер, сначала вручив леди Хауэрелл статуэтку пингвина, Дону – чернильницу в виде конуса вулкана с чашечкой на месте кратера, а всем остальным – мокасины, тщательно сделанные во время их вынужденного досуга, встал на стул и закричал:

– Есть две новости! По Би-би-си пять минут назад передали, что благодаря вмешательству одного высокопоставленного лица наш отъезд в Кэлшот намечен на первую половину января…

Он был вынужден прервать свою речь. Со всех сторон посыпались вопросы. Продолжать Уолтер смог минут через пять, когда наконец наступила относительная тишина:

– У вас будут домики в три комнаты. Вам будет предоставлено право приема на работу вне очереди. Поблизости имеется порт, доки, судоремонтные мастерские… Тише, дайте мне договорить! Было также объявлено, что Королевское научное общество в целях изучения причин и следствий извержения вулкана на Тристане попытается высадить на остров экспедицию из двенадцати человек, двух проводников для которой мы должны выбрать среди нас. Добровольцев просьба…

Тут он расхохотался. Все мужчины, подняв руки, бросились к нему.

* * *

Час спустя, оставшись одна в бюро, леди Хауэрелл, слегка обиженная тем спектаклем, что затеяли тристанцы, начавшие качать летающего из стороны в сторону Уолтера, делает последнюю запись в своем дневнике:

«Мы должны разделить радость, охватывающую наших друзей при мысли, что они скоро покинут лагерь. По этой радости нельзя судить о наших усилиях. Она лишь подтверждает их необходимость. Нужно все-таки помнить, что по национальной подписке собрано больше 19 000 фунтов, что добровольцы из Женской лиги отработали бесплатно 4000, а члены Красного Креста Сюррея —1500 часов. В момент передачи эстафеты отделениям в Хэмпшире, без сомнения, небесполезно вспомнить об этом…»

Она положила авторучку, перечитала написанное, покраснела и вдруг вырвала эту страницу.

ОПЫТ

На пляже Кэлшота, посреди которого высится одинокая сосна, ни души, только чайки вышагивают по илистому гравию, усеянному пластмассовыми бутылками и апельсиновыми корками. Гравий скрипит под ногами слоняющихся в субботу без дела Бэтиста и его дяди Симона, которые жадно вдыхают ветер с Атлантики, изредка размашисто поддавая ногами какой-нибудь камешек.

– Тишина! – вздыхает Симон.

Конечно, в этом одиночестве нет ничего настоящего, напоминающего о бесконечной водной пустыне океана, как в одиночестве на берегу тристанских бухт. Все вокруг слишком напоминает о людях, словно в доме, откуда на время уехали хозяева. Между дорогой, что ведет к военно-воздушной базе, опутанной со всех сторон колючей проволокой, и параллельным ей берегам, где плещется река Солент, выстроилась целая шеренга принадлежащих отпускникам лодок, которые обычно называются либо «Лето», либо «Звуки моря», если попросту не обозначены номерами.

– Что это за штука? – спрашивает Бэтист, указывая пальцем на какой-то бетонный, вымазанный гудроном куб, который торчит из протоки прямо против зеленеющего и курящегося дымами острова Уайт.

– Наверное, укрытие, – отвечает Симон. – Их тут как у нас на острове кратеров.

Три шага. Шесть шагов. Раз! Из-под ноги взлетает камешек, мгновенно рикошетом отскакивающий в сторону.

– Ну и повезло Джоссу! – замечает Бэтист.

– Через пять дней он уже будет там, – вздыхает Симон.

Двадцать шагов до изгиба пляжа. Слева, под стенами окруженного леском маленького замка, – дорога, над которой возвышается бело-голубой домик «Пляжного кафе», заклеенный рекламными щитами, расхваливающими «кока-колу» и «мороженое Уоллиса». Поднимаясь на насыпь, Симон в недоумении пожимает плечами, потом поворачивает направо, к лагерю.

– Если остров еще цел, как нам здесь говорят, то Джосс лопнет от злости, найдя там все разрушенным, – ворчит Симон.

– Зато целых три месяца он не будет мыть машины, – отвечает Бэтист.

– Тебе ли жаловаться! – возражает Симон. – Машешь мокрой губкой и загребаешь денежки.

Бэтист очень доволен, что руководители Королевского научного общества из всех мужчин-тристанцев выбрали проводниками экспедиции Джосса и Ульрика Рагана. Меньше доволен он своей работой, которая удивляет его тем, что дает ему возможность зарабатывать втрое больше, чем в те времена, когда он был рулевым на баркасе «Мэри-Энн». Мойщик, разве это работа для моряка! Деньгами позора не покроешь. Бэтист беспрестанно думает об этом. Разве и в Кэлшоте тристанцы не получили больше, чем нужно? Они чересчур стараются, эти англичане, такие расчетливые и настойчивые, словно у них сердце в голове, с рвением следящие за курсом своих благотворительных акций. Добьются ли они своего? Это уже совсем другое дело. Кэлшот, правда, не отель, как Пенделл, хотя еще и остается деревней, оккупированной армией добровольцев-помощников. Здесь девять распорядительниц, под началом у каждой по три помощницы, не считая «добрых душ», пришедших им на подмогу из Рамсея и Тоттона. В день их приезда все сверкало чистотой, все было предусмотрено – от кастрюль до занавесок, от посуды до вилок. В каждой кухне их ждал на плите завтрак: рагу, яблоки, сливки, фрукты; и сверх этого роздали триста ромовых баб, что подарил тристанцам здешний булочник, пекущийся о бессмертии своей души. Подвалы были заполнены углем, кухонные шкафы – продуктами, запас которых обновлялся и через неделю действительно был обновлен для всех не нашедших работу. Столовая для холостяков. Круглосуточно работающий диспансер. Открытое прямо здесь, в деревне, бюро по найму, изо всех сил старающееся пристроить сто тридцать кандидатов. «Бригада добровольцев-советчиков», чтобы посещать домохозяек. «Бригада заботы», чтобы развлекать детвору. «Бригада сопровождения», чтобы провожать не знающих дорогу на работу, в магазины, к месту прогулок до тех пор, пока тристанцы полностью не освоятся с местностью.

– Работу можно сменить, – снова заговорил Симон, положив руку на плечо племянника. – Семеро уже работают на кораблях.

– Работу можно. Но не все остальное! – возразил Бэтист.

Еще полсотни шагов. Все временное лишь тем и хорошо, что оно откладывает наступление постоянного. Будущее уже не кажется неопределенным, что тем самым делает Кэлшот ненавистнее Пенделла. Придется тут жить и, без всякого сомнения, здесь же умереть. Когда Бэтист подошел к кабине телефона-автомата, установленной на обочине шоссе, из нее бросились наутек два сорванца, которые баловались с трубкой.

– Это не наши, – заметил Симон.

Ведь тристанцы, тоскующие в своих комнатах, не пользуются телефоном. Да и кому им звонить? Перейдя шоссе, Симон проходит мимо гаражей, где на стенах еще заметны знаки «Эм-Ти-Флайт». Решетчатые ворота распахнуты. Перед часовней святого Георга с выкрашенной фиолетовой краской крышей, которую задевают ветки вишневого дерева, прохаживается взад-вперед отец Клемп в компании отца Рида, приходского священника из Фоули: вытягивая шеи, они дружески кивают друг другу и снова прячут подбородки в белоснежные воротнички, словно подводящие черту под их разговорами. На улицах и перекрестках деревни почти никого; только от двери к двери снуют женщины в домашних туфлях, кто держа на руках грудного ребенка, кто неся вскипевший чайник. Симон подошел к доске объявлений, чья застекленная деревянная рама заперта на ключ.

– Посмотрим, что новенького, – говорит он. Множественное число он употребил из вежливости:

Бэтист читать не умеет. Дядя сквозь зубы читает ему объявления. Два свадебных: одно Тони и Бланш, которым не придется жить в своем тристанском доме; другое Поля и Ти, которые могут миновать один этап, раз им уже не нужно строиться. Извещение о плате за квартиру, что будет взиматься только со второй получки. Извещение по поводу списков избирателей, где сообщается, что и «Кэлшот, являющийся отныне местом постоянного жительства, подлежит действию закона об избирательном праве». Наконец, пришпиленная четырьмя кнопками картонка с предложением завода по производству холодильников в Лаймингтоне – «для упаковки продукции требуются пятнадцать молодых женщин или девушек…».

– Я пошлю Эми, – замечает Бэтист.

Но тут Симон, заметив еще одно, последнее объявление, выругался:

– Черт побери! Опять эта их писанина…

И, помрачнев, Симон быстро зашагал к выделенному ему в конце Аллеи Лип – почти напротив коттеджа Бэтиста – дому, где он живет вместе с матерью, старейшиной тристанской общины. Но ни Симон, ни Бэтист не прошли и полдороги. Из приоткрытой наружной двери одного дома, ничем не отличающегося от всех остальных, стоящего строго вровень с домами Э 22 и 24, высовываются борода и рука.

– Эй, Симон, и ты, Бэтист! Вы нам нужны.

Это Роберт, который изловил двух членов Совета. Тристанский совет, лишенный полномочий, больше не заседает. Совет у тристанцев территориальный, а в Хэмпшире есть свой, который не будет считаться ни с решениями, ни с пожеланиями людей, ставших гражданами графства. Это одна из немаловажных сторон интеграции, лишающая Уолтера всякой власти. Но в общем Кэлшот остается свободной коммуной.

Дядя и племянник сворачивают, следуют за Робертом в дом, где их встречают обычным «как поживаете?». Здесь и Уолтер, попыхивающий трубкой. И его брат Абель. И Нед. И толстая Агата, закутанная в платки. И еще несколько человек. Все они сидят вокруг фарфорового чайника из Гонконга, носик которого словно удлиняет струйка пара. По чести говоря, на донышках половины чашек – шотландское виски. Симон берет бутылку, наливает себе «штрафную»; он всегда выпивал только по субботам. Роберт подает ему вечернюю газету:

– Видел?

На второй странице красуется длинный заголовок «Тристанцев учат заполнять анкеты», под которым весьма заумно, прибегая к праву и догме, проводя различие между именем личности и юридическим оформлением ее существования, Филипп Хэклетт объявлял невероятным, что в середине XX века на божьем свете еще могут жить – наряду с папуасами и пигмеями – британские подданные без документов.

– Я знаю, – сказал Симон, – что нас еще не было на свете. Ведь мы не могли доказать, что мы – это мы.

– Англичан пятьдесят миллионов, – ухмыльнулся Абель. – Здесь слишком много народа – всех не упомнишь.

Лица присутствующих очень серьезны, но из-под прищуренных век сверкают устремленные на «говоруна» глаза. Валяй, Симон, побрызгай чуть-чуть слюной, чтобы вызвать у своих людей иллюзию, что они те, кем когда-то были! Бутылка снова идет в ход. Симон, налив себе четверть чашки, залпом выпивает виски и говорит вполголоса:

– Дикари! Вы что же думаете? Вы, мол, теперь в цивилизованной стране. Во что завертывают любой товар, если хотят сделать его привлекательным? В бумагу. Что в стофунтовой банкноте в тысячу раз дороже золота? Бумага. В книжке, газете, афише кто вас учит всему? Бумага. Вот он говорит, что его зовут Уолтер Беретти. А чем он это докажет? Даже у собак в Англии есть родословная, заверенная печатями…

– Хватит шуток, – прерывает его Уолтер. – Наши списки – это все, что у нас есть. Мы приехали сюда совсем голые, безо всего.

– Нас тут быстренько приоденут! – подхватывает Нед. – Нам пятерым – детям, жене и мне – для школы, завода, мэрии, страховки и всего прочего пришлось заполнить тридцать пять анкет.

– А это еще не все, – заметил Фрэнк.

– А что еще надо? Спасите! – заорал Бэтист.

Но тут Агата протягивает руку и сует под нос Симону какой-то еженедельник, где выделяется фото совершенно лысого человека, «знаменитого биолога Конрада Холенстоуна из лаборатории университета в Ньюкастле». Симон, как заведено, тут же начинает читать вслух:

«Ученые интересуются Тристаном. Если верить докладу, опубликованному после их отъезда из Пенделла, молва о здоровье островитян оказалась преувеличенной. Кроме часто встречающейся астмы, у них было обнаружено несколько больных пигментарным ретинитом – тяжелое заболевание, вызываемое рецессивным геном, который активно развивается в условиях инбридинга. Профессор Холенстоун предлагает воспользоваться счастливым случаем, каким является для науки наблюдение за изолированной эндогенной группой. Он намерен просить островитян согласиться пройти серию тестов и осмотров, интерес которых для исследования генетики человека очевиден».

– Журналисты, врачи, все без исключения принимают нас за подопытных кроликов! – возмущается Симон.

Но толстая Агата, у которой душа доброй девочки-скаута, так испуганно вздрагивает при этих словах, что ее чайная ложечка падает на пол. Она нагибается за ней, и сквозь бахрому ее шали просачивается хриплый голос:

– Отказать мы не можем. Когда нам так помогают, разве удобно отказываться?

– Она права, – сказал Роберт. – Меня тоже очень злит, что я только все получаю и ничего не даю.

– Может, поговорим о вечерней школе, – предложил Нед. – По-моему, ты нас для этого и собрал?

– Сейчас поговорим, – ответил Уолтер.

Его что-то смущает. Община всегда считала себя привилегированной, этакой мудрой избранницей в гавани спасения. Но разве будешь отрицать, что в Англии ее члены стали всего-навсего неумелыми поденщиками? Их умение все делать, их опыт больше ни на что не годились, обрекая тристанцев на роль чернорабочих. Как ни закрывай на это глаза, проблема остается.

– Того, что мы знали, – начал Уолтер, – нам хватало! Но нам не хватало того, чего мы не знаем. Тем хуже для нас, стариков! Но у молодежи вся жизнь впереди. Им необходимо переучиваться. Инспектор по труду заходил в бюро, чтобы записать фамилии всех парней от восемнадцати до тридцати лет, женатых и холостых. Говорят о стаже…

– Внимание! – прервал его Симон.

Он уже не улыбался, он принял совсем другой тон, встал и повторил:

– Внимание! Вечерние курсы – это отлично, и не только для молодых. Но если парней отправят в центры, то затем их будут устраивать куда угодно. Это означает распад общины. Надо знать, чего мы хотим. Разве можно отделять их будущее от будущего общины? По-моему, они неразрывны. Конечно, если вы думаете, что мы все-таки растворимся, как сахар в воде…

– Рано или поздно так обязательно будет! – перебил его Абель.

– Нет, – ответило ему сразу четыре голоса. Теперь лица у них уже совсем не степенные, а замкнутые и обиженные.

– Каждый волен поступать как хочет, – бросил Абель.

– Да, – соглашается Уолтер, – но мы никого не будем поощрять оставлять общину.

– Я всегда думал, – сказал Симон, – что это будет самым трудным испытанием.

Сказав это, он подходит к окну, и морщины на его лице разглаживаются. Тридцать детей, шагая на финише так же бодро, как и на старте, возвращаются с прогулки в сопровождении двух, едва поспевающих за ними девушек из Фоули. Они во все горло распевают песенку:

 
Много, много птичек
Запекли в пирог:
Семьдесят синичек,
Сорок семь сорок.
Трудно непоседам
В тесте усидеть —
Птицы за обедом
Громко стали петь.
 

Кем все-таки станут они, эти ребята, что поют, словно маленькие англичане? Симон улыбается. Синица, предпочитающая оставаться живой, вспархивает прямо у них из-под носа и усаживается в безопасности на верхушку липы.

* * *

Для Хью Фокса преимущество Кэлшота в том, что он близко. Сел в автобус, и порядок; на дорогу в оба конца уходит меньше двух часов. Энтузиазм англичан по отношению к Тристану уже не в моде. Однако с тех пор, как островитяне устроились в графстве, лагерь стал одним из его общественных памятников, предметом постоянного любопытства, неисчерпаемым источником анекдотов и даже (Хью не побоялся написать об этом) «лабораторией, где ставится опыт по трансмутации». Хью каждую неделю заходит в бюро…

– Это снова вы, мистер Фокс!

– Ничего особенного не произошло, кроме двух свадеб.

– И сообщения об экспедиции.

Эти дамы говорили по очереди. У них круглые, луноподобные лица и твердый взгляд, дающий каждому понять, что им нравится, когда дела идут как по маслу. Хью хорошо их знает. Вера Гринвуд – вдова судьи. Дафна Уиндлин, ее помощница, – из семьи пивоваров. Секретарша Кэрол Макмилл, учительница-пенсионерка, тридцать лет преподавала испанский язык в Вульстоне. Все трое с каким-то сладострастием занимаются общественной работой, действенность которой будоражит пригороды, но не предусматривает ни сомнений, ни окольных путей.

– Могу я посмотреть это сообщение? – спросил Хью.

– Вы даже можете его опубликовать, – заметила миссис Гринвуд. – Мисс Макмилл перепечатала его в трех экземплярах. Кэрол, дайте один экземпляр мистеру Фоксу. А второй вывесите на доске объявлений. Все очень возбуждены этим делом. Тоска по родине наших подопечных вполне понятна. Но она не должна отвращать их от единственно разумной цели, которая теперь заключается для них в том, чтобы занять подобающее место среди нас. Не хотите ли капельку портвейна, мистер Фокс?

Хью сунул в карман листок, перепечатанный мисс Макмилл, которая, вооружившись коробкой с кнопками, выскользнула в дверь с его копией. Бутылка портвейна стояла слишком близко к батарее, и он был таким же теплым, как голос миссис Гринвуд, которая тоже имеет свою рабочую тетрадь и перелистывает ее, слюнявя палец. Никаких заметных происшествий, кроме пожара в дымоходе. Никто не умер. Опасный приступ аппендицита у девочки. Роды. Вывих. Несмотря на заболевания бронхов, которые долго не проходят, можно сказать, что здоровье островитян улучшается. Непристроенными остались менее двадцати мужчин. Правда, никто не напал на золотую жилу, но работа все-таки есть работа. Все дети посещают школу. Одна половина ходит в начальную «Джулиан скул»; другая – в среднюю «Хэрдли скул». Особое внимание уделяется молодым парням. Для лучших предусмотрено ускоренное профессиональное обучение. Молодежный клуб обеспечивает им здоровый досуг. Людей постарше обслуживает клуб «Дэрби энд Джоан». Превосходный священник из Фоули расходует средства не считая. Финансовое положение хорошее: невзирая на связанные с переездом и устройством расходы, остается несколько тысяч фунтов, собранных по национальной подписке.

Все записав, Хью благодарит и прощается. В дверях он сталкивается с мисс Макмилл, которая возвращается, зажав в руке коробку с кнопками. Взглянув в сторону доски объявлений, он замечает, что человек двадцать, главным образом женщины, уже столпились вокруг Агаты. Приход Хью, не расслышавшего первые фразы, ничуть ее не смутил. Она медленно читает:

«Отплывшие из Симонстауна на фрегате „Трансвааль“ члены экспедиции, организованной Королевским научным обществом (но частично финансируемой Все– мирным фондом по охране дикой природы, чья доля составляет 2500 фунтов), высадились на Тристане 29 января. На острове они пробудут два месяца, живя в палатках на безопасном расстоянии от деревни».

– Дома уцелели? – спрашивает какая-то старуха.

– Об этом не сказано, – отвечает Агата, продолжая чтение. – «Перед специалистами – вулканологами, геологами, зоологами, ботаниками – стоит задача изучить не только извержение вулкана, его причины, этапы и последствия, но и фауну и флору острова, состояние реликтовых птиц и растений, которым угрожает гибелью биотопический переворот. Поскольку сможет оказаться необходимым определенный контроль, Общество защиты животных от жестокости снабдило ученых аппаратом, предназначенным для уничтожения – наиболее гуманным способом – губителей этих редких видов. Подчеркивается, что чисто научные цели экспедиции не имеют к реколонизации никакого отношения».

Последнюю фразу встретило гробовое молчание. Все избегают смотреть друг другу в глаза. Та же старуха, скорчив гримасу, нарушает тишину:

– Они не хотят этого говорить, но разве они стали бы так тратиться, если бы не держали в голове задней мысли.

– Не путай свою голову с ихними! – вздыхает Агата.

* * *

Из отдаленного промышленного квартала Милбрука, где бюро по найму устроило ее официанткой в баре неподалеку от завода «Моргрин метэл индастриз» и двадцатипятиэтажного, похожего на свечу небоскреба – для нее он служил хорошим ориентиром, – Дженни Твен каждый вечер добиралась домой старым, всегда переполненным автобусом, который в начале своего маршрута пересекал рукав Тэст Ривер по Красному мосту – это название казалось ей странным, ведь он был выкрашен в синюю краску. Первые дни она совсем не понимала, для чего были нужны газгольдеры Тоттона. Дженни, выросшую на острове, где росли только карликовые деревья, поражало и то, что буря не ломает тополя на берегу реки. Она ненавидела тряску, давку, тошнотворную вонь бензинного перегара; эта поездка была для нее испытанием куда более тяжелым, чем работа, и Дженни чувствовала, что взгляд ее смягчался лишь при виде группы коттеджей с соломенными – последний крик пригородного снобизма – крышами, навевавшими ей воспоминания об отчем доме. С этого момента дорогу обрамляли низкие, аккуратно подстриженные изгороди из кустарника. Здесь пассажиры начинали выходить, а водитель – оборачиваться. Останавливался автобус и у ресторана «Белая лошадь». Остановка была и в Мюльбьюри, у военно-морского склада. У дома священника, при повороте на Дабден, у переезда Уэст-Оак, если путь был перекрыт. При въезде в Хаит, там, откуда можно видеть, как насыпные площадки наступают на небольшой заливчик, а за ними – возвышающийся на том берегу небоскреб Некли. Остановка также была и на площади, прямо против Хайт-Пир – таким длинным-предлинным молом, что к причалу приходилось ехать служебным микроавтобусом, напоминающим игрушечный трамвайчик. На остановке на площади в Фоули водитель опять оборачивался и смотрел на нее; то же повторялось и у нефтеперегонного завода, чьи резервуары были врыты в поросшие травой насыпи. И наконец, проехав луга, где паслись пегие, в черных и рыжих пятнах коровы, ничем не отличающиеся от отцовских, перед въездом в лагерь он снова оборачивался в ее сторону.

Конечная. Именно здесь все и началось. Между стоячим воротничком и картузом, надетым на огненнорыжие волосы, у водителя, первого рыжего парня в жизни Дженни, ведь на острове рыжих не было совсем, за семь дней словно сменилось семь разных лиц: лицо шофера, который ждет, делает вид, будто оглядывает пассажиров, украдкой ее разглядывает, осмеливается взглянуть ей в глаза, потом улыбнуться – сперва робко, затем фамильярно – и который наконец глупо спрашивает:

– Так вы, значит, с Тристана? И нравится вам здесь?

Короче говоря, через две недели, вместо того чтобы гулять с сыновьями Глэда, а точнее, с Биллом, Дженни в один воскресный день оказалась в рощице вместе с Джоном, который, просунув свою коленку между ее колен, крепко обнимал и целовал ее. У Джона была манера хватать девушку за плечи и, как руль, крутить, целуя то справа, то слева, что очень действовало. И при всем том он был вежлив. Если бы он не был так вежлив, то совсем разомлевшая Дженни, может быть, и уступила ему. На Тристане именно девушка, которой по традиции – более сильной, чем наставления пастора, – предоставляется полная свобода либо сразу уступить парню, либо ждать свадьбы, говорит «да» или «нет», не заботясь о последствиях. За целый век на Тристане лишь два ребенка росли без отца, и на острове редкий из парней отважится «отрезать трут», когда он его зажег. Правда, на острове все всем известно и выбор невелик, так что соблазнитель уже не найдет другой. Но все-таки на этой скале, где водоросли так упорно выдерживают натиск волн, а растения – ветров, чувства не менее стойки. Зная это, благоразумная – но отнюдь не ханжа – миссис Гринвуд без колебаний собрала в бюро девушек Тристана, чтобы прочесть им лекцию об опасностях улицы с убедительными статистическими данными, которые свидетельствовали, что настойчивость тридцати процентов британских ухажеров вознаграждалась слишком быстро. Так вот! Нисколько не сомневаясь в этих данных, Дженни решила сама посмотреть, как все выглядит. Впрочем, больше всего ее смущало лишь одно – Билл. То, что Билл мыл машины, тогда как Джон их водил, ровно ничего не значило. То, что Билл был сосед, кузен, друг детства, любимец отца, парень, которого она чаще других выбирала при игре «в подушечку», – это уже кое-что значило. Разве Дженни чем-то обязана Биллу за его терпение, оставшееся на той стадии, когда матери, глядя на своих детей, что, обнявшись, уходят по тропинке в лес, шепчут: «Может быть, у них что-нибудь выйдет?» Разве, гуляя с Джоном, она кого-то обманула? И если бы даже речь шла не о Билле, то разве все остальные парни с острова не теряли тем самым одну из своих девушек? Две дюжины девушек на выданье – выбор невелик. Дженни соглашалась с этим. Потом уже не соглашалась. Никто ведь никого силой не заставляет желать только девушек с Тристана? В Англии юбок сколько угодно. Тысячи. Мы ведь теперь не на острове.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю