Текст книги "Выбор невесты"

Автор книги: Эрнст Теодор Амадей Гофман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Коллежский асессор возвращался в это самое время домой, и несчастный позеленелый товарищ его пал к нему на руки.

«Душа моя! Ради Бога, скажи мне, откуда ты с такою рожею?» – воскликнул коллежский асессор.

Титулярный советник, еще ошеломленный своим приключением, рассказал все в коротких словах. Рассердясь не на шутку, Восвинкель взял его за руку и привел опять в комнату Албертины.

«Что я слышу! – сказал он строгим голосом. – Так ли девушка должна обращаться с своим женихом?»

«С моим женихом!» – воскликнула испуганная Албертина.

«Ну, да разумеется, с твоим женихом, – отвечал коллежский асессор. – Я не понимаю, как может тебя пугать то, на что я давным-давно решился. Мой старый товарищ твой жених, и мы через неделю-другую веселым пирком да и за свадебку».

«Никогда! – вскричала Албертина. – Никогда не выйду я за титулярного советника! Как могу я любить этого старичишку! Никогда!»

«Что ты городишь там о любви, о старике? Речь идет не о любви, а о замужстве. Разумеется, товарищ мой не какой-нибудь молодой вертопрах: мы с ним в тех летах, кои справедливо называют лучшими годами. Кроме того, он человек прямой, скромный, начитанный, любезный, и, что всего более, мы с ним вместе учились в иезуитской коллегии, он мой товарищ». – «Нет! – воскликнула Албертина, проливая слезы. – Нет, я его терпеть не могу; он мне несносен, я его ненавижу! О, мой Эдмонд!»

При сих словах юная девушка почти без чувств упала в объятия Эдмонда, прижавшего ее к своему сердцу.

Пораженный сим, коллежский асессор протер себе глаза, как бы явилось привидение, и вдруг закричал: «Что я вижу! Что я вижу!»

Говоря это, он вырвал Албертину из рук Эдмонда; но сей последний отвечал, что прежде расстанется с жизнью, чем с нею.

«Бездельник! Так ты затем втерся ко мне в дом, чтоб обольстить у меня дочь? Как мог ты подумать, чтоб я отдал ее за негодного пачкуна, за ремесленника, за маляра!»

Выведенный из себя словами коллежского асессора, Эдмонд схватил свою палитру и замахнулся, но в ту же минуту раздался в дверях громовый голос Леонарда: «Остановись, Эдмонд, не горячись! Восвинкель глупец, но он скоро придет в себя!»

Увидев ювелира, титулярный советник бросился на диван и, спрятав лицо в подушки, бормотал про себя в ужасе: «Боже милосердый! Это страшный профессор! Это учредитель ночного бала в улице Шпандау!»

«Тусман! – сказал ювелир с улыбкою. – Не бойся ничего, подойди, я не сделаю с тобою ничего дурного. Ты и так славно расписан за глупейшее желание вступить в брак и вдобавок будешь на всю жизнь ходить с зеленой рожей».

«Боже мой! – воскликнул титулярный советник. – На всю жизнь с зеленым лицом! Что подумают тогда обо мне? Что скажет его превосходительство, наш министр? Я пропал наверное! Я лишусь места! Правительство не потерпит титулярного советника с светло-зеленым лицом! Горе мне, бедному!»

«Не горюй без толку, – сказал ювелир, – от этого можно еще избавиться, если ты будешь столько умен, что откажешься от Албертины».

«Не могу!» – «Не должен!» – воскликнули разом Тусман и Восвинкель.

Ювелир устремил на них сверкающие очи: гнев его готов был излиться, но внезапно растворились двери, и старый Манассия вошел в комнату с племянником. Барон Вениамин прямо подошел к Албертине, которой, впрочем, он никогда не видал. «Прелестная девица! – сказал он. – Являюсь лично упасть к вашим ногам; впрочем, это только так говорится, потому что барон Вениамин Манассия не падает никому в ноги; – это просто значит: я хочу вас поцеловать».

При сих словах он действительно хотел ее поцеловать, но тут случились странные вещи, поразившие удивлением всех присутствующих.

Горбатый нос Вениамина с ужасным треском раздвинулся до самой стены, на большое пространство. Барон отступил на несколько шагов, и нос его уменьшился: но едва хотел он снова подойти к Албертине, нос по-прежнему пришел в движение; одним словом, обонятельный нерв молодого жида двигался и раздвигался, как тромбон.

«Проклятый колдун! – ворчал про себя Манассия. – А ты, бесчестный Восвинкель, ты будешь проклят со всем потомством за то, что сделал против меня заговор с Леонардом: вы одичаете, как звери, трава будет расти перед твоим домом, и все, что ты сделаешь, будет как сон голодного, который думает есть и просыпается еще голоднее. Далес поселится у тебя в доме и пожрет все твое имущество! Покрытый рубищем, ты будешь шататься под окнами народа Божия, презираемого тобою! Анафема! Анафема! Анафема!»

И он удалился, отряхая прах ног своих. Албертина и Эдмонд стояли безмолвные, пораженные ужасом.

V

Проклятие Манассии еще более поразило коллежского асессора, чем колдовская выходка Леонарда; ненавистный жид призывал Далеса к нему в дом: это в самом деле ужасно.

Не знаю, известно ли читателю, что разумеют евреи под именем Далеса.

Жена одного бедного еврея, так говорят талмудисты, нашла однажды на чердаке своего небольшого домика голого, худого, истощенного человека, просившего у ней убежища, пищи и питья. В ужасном испуге женщина сошла вниз и сказала мужу: «Какой-то голый, изнуренный человек пришел к нам в дом и просит пристанища и пищи; но где нам кормить незнакомых, когда мы сами едва достаем себе насущное пропитание?» – «Постой, – молвил еврей, – я пойду и постараюсь его спровадить». – «Зачем ты пришел ко мне в дом? – сказал он незнакомцу. – Ты видишь, я беден и не в состоянии тебя накормить. Встань и поди в дом богача, где уготованы яства и гости созваны на пиршество». – «Как я выйду от тебя? – молвил пришлец. – Видишь, я наг и немощен, мне ли идти к богатому? Одень меня хорошенько, тогда я оставлю тебя в покое». – «Лучше, – подумал еврей, – одеть его за последнее и спровадить от себя, чем видеть, как он будет пожирать все, что достается мне в поте лица». И так он убил последнего теленка, которым еще долго предполагал питаться с женою, продал мясо и купил пришельцу хорошее платье. Но взошедши на чердак, он увидел, что незваный гость его, бывший худым и истощенным, вдруг растолстел так, что принесенное платье везде было ему узко и коротко. Бедный еврей сильно опечалился, но незнакомец сказал ему: «Брось нелепую мысль выжить меня из дому: знай, что я Далес». Тогда бедный еврей начал ломать в отчаянии руки и воскликнул: «Боже отцов моих! Лоза гнева твоего постигла меня, и я пропал навеки; ибо если ты Далес, то никогда от меня не удалишься, но будешь пожирать все мое доброе, а сам станешь толстеть и расти». – Далес есть нищета: поселясь где-нибудь однажды, она никогда не удаляется, но возрастает все более и более.

Напуганный злобным евреем, коллежский асессор не менее опасался Леонарда, в котором было для него что-то ужасное. Но как он не в состоянии был отмстить им, то весь гнев его обратился на Эдмонда, которому приписывал все случившееся; он написал к нему самое ругательное письмо, запрещая навсегда переступать за порог его дома.

В тот же вечер Леонард посетил молодого живописца и нашел его в ужаснейшем отчаянии.

«Какую пользу доставило мне ваше покровительство! К чему послужили все усилия ваши избавить меня от этого несчастного соперника? – сказал Эдмонд. – Все это кончилось тем, что я потерял всякую надежду, и теперь вдвое больше препятствий. С горя еду в Рим!»

«В таком случае ты исполнишь величайшее мое желание! Вспомни слова мои, когда ты в первый раз признался мне, что любишь Албертину: молодой художник может влюбиться, но, по мнению моему, не должен и думать о женитьбе. Ступай же радостно в отчизну искусств, изучи с любовию памятники древности и проложи себе верную дорогу к славе».

«Ах, – воскликнул Эдмонд, – вижу, что я был глупец, вверив вам тайну любви! Я ожидал от вас благодетельного содействия, а вы разрушаете все мои надежды. Я уж утешал себя сладким именем жениха, думал отправиться в Италию после сговора и воротиться через год более достойным носить имя супруга божественной Албертины!»

«Как, Эдмонд! – вскричал ювелир. – Ты не шутя хотел ехать в Италию?»

«Разумеется, – отвечал Эдмонд. – Любовь не потушила во мне священной страсти к искусствам».

«А ты даешь мне честное слово отправиться в Италию, если Албертина будет твоею невестою?»

«Без всякого сомнения! Это первейшее мое желание, и я клянусь его исполнить».

«Если так, то по рукам! Ободрись, милый Эдмонд! Обещаю тебе, что Албертина будет на днях твоя невеста; ты верно не усумнишься в том, что я могу это сделать?»

Леонард поспешно удалился, оставив молодого человека предаваться сладостным надеждам и мечтам.

VI

В уединенном месте Ботанического сада, под развесистым деревом, лежал титулярный советник Тусман, простертый, говоря словами Целии в комедии Шекспира «Как вам угодно», простертый, как сломленный бурею дуб или израненный витязь, поверяя страдания сердца неверным ветрам осенним.

«Боже праведный! – говорил он. – Чем заслужил твой гнев бедный титулярный советник? Разве Томазиус не говорит, что супружеское состояние не препятствует достижению мудрости? А я между тем потерял почти весь свой ум, доставивший мне название отличного любезника, потерял с тех самых пор, как начал думать о женитьбе. О Тусман! Разве ты политик, что тебя все презирают? Или ученый, которого бьет жена, по словам Клеобула? Зачем суждено тебе иметь дело, вести открытую войну с чернокнижниками, которые принимают лицо твое за натянутый кусок полотна и рисуют по нем картины зеленою краскою? Одна надежда моя была на друга моего Штрецциуса, известного химика; но тщетно! Напрасно умываюсь я беспрестанно составленною им водою; лице мое становится все зеленее и зеленее, принимая различные оттенки, как будто все четыре времени года оставляют на нем свои следы».

Тусман горевал недаром: лицо его до того было обезображено, что он не иначе мог выходить из дому, как вечером, нахлобучив шляпу на глаза и избегая всех людных улиц. Часто бывает, что во мраке и тишине ночи мы живее чувствуем свое несчастие. Чем более скоплялись облака на небе и становилось темнее, чем заунывнее осенний ветер свистел между деревьями, тем тяжеле было на душе у Тусмана.

Ужасная мысль броситься в пруд и тем окончить свое печальное существование с такою силою представилась ему, что он почел это внушением судьбы.

«Так! – воскликнул он, вскакивая. – Решено! Сам Томазиус меня не остановит! Умрем! Прощай, жестокая Албертина! Ты никогда не увидишь презираемого тобою жениха!»

Со всех ног побежал он к пруду, коего гладкая поверхность сверкала невдалеке, но остановился на берегу.

Мысль о близкой смерти, вероятно, ослабила несколько его рассудок, потому что он пронзительным голосом начал напевать известный припев народной английской песни: «Зеленеют луга, с шумом льется вода» и проч. Потом бросил в воду «Политическую мудрость» Томазиуса и трактат Гуфеланда о продолжении жизни^[9] и уже располагал последовать за ними, как вдруг могучая рука удержала его.

Знакомый голос ювелира сказал ему: «Что ты делаешь, Тусман? Перестань, братец, дурачиться!»

Титулярный советник Тусман всеми силами хотел вырваться из рук ювелира. «Г. профессор! – кричал он ему. – Я теперь в отчаянии, а в таких случаях не до рассуждений! Не примите в худую сторону слов бедного, приведенного в отчаяние титулярного советника, который следует однако тому, что внушают приличия; но, без обиняков, от всей души желаю, чтоб чёрт взял вас со всеми колдовскими штуками!»

Ювелир пустил обессилевшего титулярного советника, который упал на мокрую траву и, воображая себя в пруде, восклицал: «Холодная смерть! Ледяная смерть! Прости, прости, Албертина! Несчастный жених твой лежит теперь в воде, вместе с лягушками, прославляющими Господа в прекрасные летние дни!»

Ювелир пособил встать титулярному советнику. Тусман бормотал, как помешанный: «Я теперь в вашей власти, профессор! Делайте, что хотите с моим бедным трупом, но только, ради Бога, оставьте в покое мою бессмертную душу!»

«Полно тебе городить чепуху! – молвил ювелир. – Ступай лучше за мною поскорее». При сих словах он схватил титулярного советника за руку и повел с собою. Но посреди дороги вдруг остановился и сказал: «Ты совсем промок, Тусман: на тебе лица нет, дай я вытру тебе хоть лицо».

Говоря это, ювелир вынул из кармана платок ослепительной белизны и утер ему лицо.

Увидев вблизи фонари кофейни Вебера, Тусман закричал в ужасе: «Куда вы меня ведете, почтеннейший профессор! Там пропасть народу! Уйдемте поскорее! Вид мой подаст повод к соблазну!»

«Понять не могу, почему ты убегаешь людей, Тусман? Но тебе непременно надо выпить стакан пуншу; без этого ты схватишь лихорадку. Пойдем со мною».

Напрасно титулярный советник напоминал о цвете своего лица. Ювелир не обратил на это никакого внимания и потащил его с собою. Когда они вошли в кофейню, Тусман закрыл лицо платком, увидя еще двух человек у стола.

«Зачем ты прячешь лицо, Тусман?» – спросил ювелир.

«Ах, Боже мой! – воскликнул титулярный советник. – Разве вы не знаете, что этот несносный молодой человек раскрасил его зеленью?»

«Какой вздор!» – молвил ювелир, подводя титулярного советника к зеркалу, в коем отражался блеск двадцати свеч.

Тусман посмотрелся украдкою и не мог удержаться, чтоб не закричать от удивления.

Зеленая краска не только совершенно исчезла с его лица, но вдобавок оно стало гораздо свежее, и Тусман, казалось, помолодел несколькими годами. В порыве радости титулярный советник сделал уморительный скачок и закричал в умилении: «Что я вижу! Так это вам, почтеннейший Профессор, одолжен я счастием? Теперь девица Албертина, из любви к которой я готов был погибнуть, вероятно, отдаст мне свою ручку! Скажите, вы мой благодетель!»

«Не запираюсь, – молвил ювелир, – что я возвратил и даже улучшил цвет твоего лица, пусть это послужит доказательством, что я вовсе не расположен тебе вредить, как ты думаешь. Не хочу также восставать против глупейшего желания твоего жениться на девочке, которой ты годишься в отцы; но ты должен мне дать честное слово не стараться увидеть ее до следующего воскресенья. Если ж я узнаю, что ты покушался увидеться с Албертиною прежде назначенного мною срока, тогда не избежать тебе моего гнева. Прощай!»

Ювелир исчез и несколько минут спустя очутился в комнате коллежского асессора, которому довольно сухо пожелал доброго вечера. Такое неожиданное посещение до смерти напугало Восвинкеля; однако он вскоре оправился и довольно грубо спросил Леонарда, что ему угодно в столь позднее время?

«Вы человек истинно несчастный, достойный всякого сожаления, – сказал ювелир, – я пришел спасти вас от угрожающей вам беды».

«Боже мой! – воскликнул коллежский асессор. – Вы, верно, хотите известить меня о каком-нибудь новом банкрутстве в Гамбурге или в Лондоне? Неужели я совсем разорился?»

«Нет еще, – отвечал ювелир, – но не о том речь! Вы решительно не хотите выдать Албертину за Эдмонда?»

«Как! Вы еще сомневаетесь? Я отдам дочь за негодного пачкуна?»

«Однако он мастерски списал вас обоих».

«Вот хорошо! – воскликнул коллежский асессор. – Продать дочь за два портрета! Я их отослал ему назад».

«Но знаете ли, что Эдмонд жестоко отмстит вам за отказ?»

«Желал бы очень я знать, что может сделать молокосос коллежскому асессору и синдику Мельхиору Восвинкелю!»

«Я это вам тотчас скажу, – отвечал ювелир. – Эдмонд намерен переделать ваш портрет самым странным образом: открытое, веселое лице ваше он покроет морщинами, не забыв седых волос, которые вы с таким трудом скрываете. Вместо приятной вести о выигрыше в лотерее, он даст вам в руки письмо, полученное вами вчера из Лондона, в коем уведомляют о банкрутстве торгового дома Кампбель и Комп. На конверте оного написано будет: «Не произведенному в Надворные Советники Мельхиору Восвинкелю». Ему известно, что вы тщетно добивались этого чина. Из разодранного кармана вашего будут сыпаться червонцы, что означает ваше конечное разорение; в таком виде сия прелестная картина выставлена будет в галантерейной лавке Меняльной улицы, в двух шагах от банка».

«Ах он дьявол, – воскликнул коллежский асессор. – Да как он осмелится это сделать? Я прибегну к правосудию».

«Но до того времени пятьдесят человек увидят портрет, и в четверть часа весь город об этом узнает; молва вдобавок все прикрасит. Тут припомнят все ваши странности; всякой встречный станет в глаза вам насмехаться; а что всего хуже, везде распространится слух о вашем разорении, и вы потеряете всякое доверие».

«Негодяй! Надобно вырвать у него портрет, завтра, сегодня же!»

«В этом сомневаюсь; но если вы и получите портрет, то к чему это послужит? Эдмонд перенесет его на медную доску и разошлет по всему свету».

«Постойте! – воскликнул коллежский асессор. – Подите к нему, дайте пятьдесят… дайте ему сто червонных, только бы он оставил меня в покое».

Ювелир засмеялся.

«Вы знаете, – сказал он, – что Эдмонд не падок на деньги; бабушка давно отказала ему пятьдесят тысяч талеров».

«Что вы говорите! – прервал его коллежский асессор. – Послушайте, Леонард! Мне кажется, что Албертина не на шутку влюблена в Эдмонда. Я ведь добряк, несмотря на все мои странности: где мне устоять против слез и просьб? Вдобавок этот молодой человек пришел мне по сердцу, славный живописец, а вы знаете, что я от художеств без ума! Вообще Эдмонд премилый малой! Знаете ли что, Леонард? Не отдать ли мне в самом деле за него Албертину?»

«Гм! гм! Надобно еще кой-что порассказать, – молвил ювелир. – Я сейчас прямо из Ботанического сада; у большего пруда повстречался я с вашим приятелем, Тусманом, который совсем было решился утопиться с горя, узнав, что Албертина его не любит. Большого труда стоило мне удержать его от такого отчаянного поступка; я представил ему, что вы, почтенный асессор, вероятно, сдержите данное слово и принудите Албертину силою родительской власти выйти за него замуж. Если Эдмонд на ней женится, то титулярный советник бросится в воду – ничего нет вернее. Это самоубийство наделает ужасного шуму; все станут вас обвинять в оном, и всеобщее презрение будет вашим уделом. Во всех домах станут вам отказывать, а когда придете в кофейню узнать о новостях, все оборотятся к вам спиною. Скажу более: титулярный советник прослыл везде за величайшего работягу: начальники его любят и никогда не простят его убийце; вы можете твердо быть уверены, что во всю жизнь ни разу не примет вас ни один секретарь посольства, ни один директор, ни один министр; вас будут презирать не только простые чиновники, но даже канцелярские сторожа. Вы лишитесь места, потеряете доверие, расстроите состояние – словом, дела ваши будут идти все хуже и хуже, пока наконец нищета, скорбь и отчаяние положат предел вашим страданиям».

«Остановитесь! Вы приводите меня в ужас, – воскликнул коллежский асессор. – Кто мог подумать, что титулярный советник, в его лета, наделает таких глупостей! Вы точно правы: что бы ни случилось, а я должен сдержать данное ему слово, без этого я пропал! Так, я решился! Выдам Албертину за титулярного советника».

«Вы забыли, – сказал ювелир, – о бароне Вениамине? Забыли ужасное проклятие Манассии? Если вы откажете его племяннику, то наживете в нем страшного врага. Он станет подрывать все ваши предприятия, не упустит малейшего случая сделать вам зло, не успокоится ни на минуту, пока не лишит вас чести, не разорит вконец, пока Далес, которого он призывал, не поселится у вас в доме. Коротко сказать: за кого бы из трех искателей ни отдали вы дочь свою, все не миновать вам беды; вот почему назвал я вас несчастнейшим человеком, достойным всякого сожаления».

Коллежский асессор вскочил и стал ходить по комнате большими шагами. «Я пропал! – воскликнул он наконец. – Я разорился! Зачем я имею дочь! Чёрт возьми этого Эдмонда, жида и Тусмана!»

«Послушайте, – молвил ювелир, – есть одно средство помочь вам».

«Какое? – вскричал асессор, останавливаясь и пристально глядя на Леонарда. – Какое средство? Я на все согласен!»

«Видели ли вы на театре драму Шекспира «Венецианский купец»?»

«В которой Девриент^[10] так хорошо играет роль жестокого еврея? Как не видать! Но что ж из этого?»

«Вы помните, что в этой драме есть одно действующее лицо – прекрасная Порция, которую отец духовным завещанием приказал разыграть в лотерею. Каждый из трех ее искателей должен выбрать себе любой из оставленных им ящичков, и тот, кому достанется ее портрет, получает с ним и руку красавицы. Сделайте то же самое заживо: пусть судьба решит, кому из трех должна достаться Албертина!»

«Какая странная мысль! – сказал коллежский асессор. – И вы думаете, Леонард, что те двое из них, коим судьба не поблагоприятствует, оставят меня в покое?»

«Вез всякого сомнения! – отвечал ювелир. – Я торжественно обещаю уладить все таким образом, что все останутся довольны. Те двое из искателей, коим не достанется шкатулка с портретом, найдут в своих ящичках, – как принцы марокский и арагонский, – такие вещи, что они и не подумают об Албертине».

«Возможно ли!» – вскричал коллежский асессор.

«Не только возможно, даже верно, – отвечал ювелир, – и я даю вам честное слово обработать это дело как нельзя лучше».

Коллежский асессор объявил решительное согласие; положено было между ними привести в действие предложение Леонарда в следующее же воскресенье.

VII

Можно себе представить, в какое отчаяние приведена была Албертина, узнав от отца о лотерее. Тщетно она горевала и плакала с утра до ночи. Особенно загадочно для нее было поведение Эдмонда, сделавшегося невидимкою со времени приключения с носом жида: он даже не прислал ей с тех пор ни одной весточки, ни одной любовной записочки. В субботу, накануне рокового дня, в глухую полночь горестная Албертина сидела одна в своей уединенной комнатке. Размышляя об угрожающем ей несчастии, она думала, что лучше уж тихонько бежать из родительского дома, чем выйти против воли за старого титулярного советника или за ненавистного жида. Невольно вспал ей на ум таинственный ювелир с своими волшебствами, и надежда закралась ей в душу. Она чувствовала непреодолимое желание поговорить с ним; сверхъестественные мысли, тесно связанные с именем Леонарда, имели на нее такое действие, что она почти готова была ожидать его нечаянного, чудного появления.

И так Албертина нимало не испугалась, когда Леонард внезапно явился и сказал ей ласково:

«Любезное дитя! Полно тебе горевать и печалиться. Знай, что я покровитель Эдмонда. Да будет тебе также известно, что я сам подбил твоего отца разыграть тебя в лотерею: все кончится благополучно».

Албертина бросилась к ногам Леонарда, целовала его руки и не знала, чем выразить свою признательность; она сказала ему, что, увидев его, почитает себя счастливою и, несмотря на все его волшебства, не чувствует ни малейшего ужаса в его присутствии; наконец спросила, кто он и откуда у него такая власть.

«Милое дитя мое! – отвечал Леонард. – История моя слишком долга и покажется тебе несбыточною. Но кто бы я ни был, положись на меня во всем и не грусти более. Оденься завтра в лучшее платье и терпеливо ожидая конца испытания».

При сих словах ювелир исчез.

В воскресенье, в назначенный час, явились в дом коллежского асессора старик Манассия с почтенным племянником, титулярный советник Тусман и Эдмонд с ювелиром. Все искатели, и даже барон Вениамин, были поражены удивлением при взгляде на Албертину: никогда не казалась она прелестнее. На ней был наряд невесты, недоставало только миртового венка.

В припадке гостеприимства коллежский асессор приготовил чудесный завтрак. Старый Манассия посмотрел на стол, уставленный разными кушаньями, с тайною злобою, а когда коллежский асессор пригласил его покушать, в чертах его можно было прочесть ответ Шайлока: «Да, ты хочешь, чтоб я обонял запах ветчины, чтоб я ел то животное, которое бывало обиталищем диавола! Согласен иметь с вами дела, но не хочу ни пить, ни есть, ни молиться с вами».

Барон Вениамин был сговорчивее и принялся завтракать с жадностию. В конце завтрака коллежский асессор свел речь на свою дочь и объявил искателям, каким образом должна решиться ее судьба: «Руку ее получит тот, кому достанется коробочка с портретом».

Ровно в полдень растворились двери в гостиную, в которой доставлен был стол, накрытый богатым ковром. На столе стояли три небольшие шкатулки.

Первая была золотая, с венком из талеров на крышке и с надписью:

«Кто меня выберет, тот получит желаемое счастие».

Вторая шкатулка была серебряная, чудесной работы; крышка исписана разными чужеземными надписями, между коими находилась следующая:

«Выбравший меня получит более, нежели ожидал».

Третья – из слоновой кости, с надписью:

«Блаженство, о коем мечтаешь».

Албертина села в кресла позади стола, рядом с отцом; Манассия и ювелир удалились в угол.

Тусману досталось выбирать первому; два другие искателя удалились в соседнюю комнату.

Титулярный советник осторожно подошел к столу, внимательно рассмотрел все шкатулки и прочел надписи одну после другой. Красивые буквы на серебряной понравились ему до крайности. «Боже мой! – воскликнул он в восторге. – Какой прелестный арабский почерк! Как он идет к этим латинским буквам! А надпись: «Выбравший меня получит более, нежели ожидал!» Ну ожидал ли я когда-нибудь, что девица Албертина отдаст мне свою руку? Скорее, напротив, я этого никогда не ожидал. Затем-то я и хотел броситься в пруд! Так, решено! Выбираю серебряную шкатулку!»

Албертина встала и подала ему ключ, коим он немедленно отпер шкатулку. Но представьте себе отчаяние Тусмана, когда вместо портрета Албертины он нашел там небольшую книгу из белой бумаги, переплетенную в пергамент.

«О небо! Книга!» – пробормотал коллежский асессор.

«Менее чем книга! – вскричал титулярный советник. – Белая бумага! Итак, все надежды мои разрушились! Так, решено, бедный Тусман! Скорее в пруд!»

Титулярный советник хотел бежать, но Леонард его остановил: «Ты с ума сошел, Тусман, – молвил он ему. – Знаешь ли, каким сокровищем ты обладаешь? Сделай мне дружбу, возьми эту книгу и положи себе в карман».

Тусман повиновался.

«Теперь, – продолжал ювелир, – задумай о какой-нибудь книге, которую бы ты хотел иметь сейчас под рукою».

«Боже мой! – воскликнул титулярный советник. – В припадке безумия бросил я «Политическую мудрость» Томазиуса в пруд в Ботаническом саду».

«Вынимай книгу из кармана», – сказал Леонард.

Тусман действительно вынул сочинение Томазиуса.

«Любезнейший Томазиус! – закричал он в восторге. – Ты спасен, ты опять со мною!» – «Подожди еще, – сказал Леонард. – Спрячь книгу в карман и задумай о каком-нибудь редком сочинении, которое бы ты напрасно искал во всех библиотеках».

«Ах, Боже мой! – отвечал Тусман. – Я давно ищу небольшую книжку, написанную в аллегорическом смысле, о музыке и композиции. Я разумею «Музыкальную войну» Иоанна Бера^[11], или «Описание, как встретились две героини, Мелодия и Гармония, как объявили они войну на взаимную пагубу и как наконец после многих кровопролитных баталий примирились».

«Поищи ее у себя в кармане», – сказал ювелир. Тусман вынул книжку и, сделав уморительный скачок, закричал: «Насилу-то я нашел «Музыкальную войну» Иоанна Бера!»

«Ну видишь ли, – молвил ювелир, – ты теперь имеешь полнейшую и вдобавок карманную библиотеку».

Не обращая ни малейшего внимания на все вокруг него происходившее, не удостоив даже взглядом коллежского асессора, Тусман забрался в угол, бросился в кресла и беспрестанно то клал в карман, то вынимал волшебную книжку. Видно было, что он почитает себя счастливейшим из смертных.

Пришла очередь барона. По обыкновению своему он вошел в комнату разгильдяем, рассмотрел все надписи в лорнет и прочел их вполголоса. Но вскоре врожденное, непреодолимое влечение приковало его глаза к золотой шкатулке, блиставшей венком из талеров. «Кто меня выберет, тот получит желаемое счастие» – Гм! Дукаты! Они составляют мое счастие, а потом Албертина!» – Барон немедленно отпер золотую шкатулку и нашел в ней прекрасную английскую пилочку.

«Это что! – закричал он, рассердясь. – На кой чёрт мне эта пила!»

«Будьте довольны выигрышем, – сказал ювелир. – Знаете, какое сокровище вам досталось? Нет ли с вами новенького талера?»

«Как не быть! – отвечал Вениамин в сердцах. – Но что вы хотите с ним делать?»

«Обрежьте его пилочкою».

Барон исполнял сие приказание с редким проворством, обличавшим частое упражнение в этом невинном ремесле, и по мере того, как он спиливал талер, гуртик становился чище и толще. То же было и с другими талерами.

Увидев это, остававшийся спокойным зрителем до сей поры Манассия, как тигр, бросился на племянника и закричал ужасным голосом: «Боже отцов моих! Чудеса! Отдай мне пилу, она моя! За эту волшебную тайну я продал душу триста лет тому назад! О, отдай мне пилу!»

При сих словах он хотел вырвать пилу из рук Вениамина, ожесточившегося в свою очередь. Борьба между израильтянами продолжалась несколько минут; наконец племянник одолел и выбросил дядю в дверь с лестницы. Возвратясь в комнату с быстротою стрелы, он подсел к небольшому столику в углу, против титулярного советника, бросил на оный горсть талеров и принялся обрезывать их с редким жаром.

«Насилу-то мы избавились от этого Манассии, – сказал ювелир. – Предполагают, что это второй Агасфер, бродящий по лицу земли с 1512 года. Один раз под именем серебряника еврея Липпольда его осудили было к сожжению за колдовство, но он продал душу дьяволу, чтоб тот его спас. – Теперь, Эдмонд, открой шкатулку из слоновой кости».

Эдмонд исполнил приказание ювелира и нашел в оной миниатюрный портрет своей милой Албертины. Счастливец бросился в объятия невесты, и сам коллежский асессор принял участие в их радости. Но непродолжительно было упоение любовников: Леонард напомнил Эдмонду его обещание отправиться в Италию; надобно было расстаться с Албертиною, которая обещала писать к нему беспрестанно.

По прошествии года со времени Эдмондова отъезда в Италию многие заметили, что письма Албертины становятся реже и холоднее, что молодой миловидный чиновник часто бывает в доме коллежского асессора.

Может быть, он женится на Албертине, если вскоре получит следующий чин.

Перев. Ю-чъ.

notes

Примечания

1

Здесь: рыцарский праздник, пришедший в XVI веке на смену небезопасным рыцарским турнирам. Он начинался общим парадом с участием герольдов, музыкантов, оруженосцев и пр. Рыцари проезжали строем, демонстрируя роскошные фантастические одежды и доспехи, затем показывали кавалерийское умение (конные трюки, различные фигуры на лошадях) и мастерство в обращении с оружием: происходили бои на копьях или деревянных палицах, соревнования в меткости и т. п. В карусели также участвовали дамы. Последний такой праздник в России состоялся в 1914 г. для императрицы Марии Федоровны. – Здесь и далее, кроме особо отмеченного, прим. книгодела.