Текст книги "Маленький Цахес, по прозванию Циннобер"

Автор книги: Эрнст Теодор Амадей Гофман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Уже целых семь дней, с раннего утра до позднего вечера продолжались заседания, а до решения было еще далеко.

Потеряв терпение, князь то и дело посылал передать им, чтобы они, черт возьми, придумали наконец что-нибудь путное. Но это нисколько не помогало.

Естествоиспытатель исследовал в меру своих возможностей естество Циннобера, измерил высоту и длину его нароста на спине и представил совету точнейшие расчеты по этому поводу. Он же внес наконец предложение пригласить на совещание театрального портного.

Каким бы странным ни могло показаться это предложение, со страху и с горя его приняли единогласно.

Театральный портной Кеес был человек необычайно изворотливый, хитрый. Как только ему изложили суть этого трудного дела, как только он ознакомился с расчетами естествоиспытателя, у портного нашелся великолепный способ заставить орденскую ленту сидеть как следует.

Он рекомендовал пришить к грудке и спинке сюртука известное число пуговиц и пристегнуть ленту. Проделанный опыт увенчался полным успехом.

Князь пришел в восторг и одобрил предложение совета разделить отныне орден Зеленокрапчатого тигра на разные классы по числу пуговиц, вручаемых вместе с ним. Например, орден Зеленокрапчатого тигра с двумя пуговицами, с тремя пуговицами и т. д. В виде особого отличия, притязать на которое никто больше не мог, министр Циннобер получил орден с двадцатью брильянтовыми пуговицами, ибо именно двадцать пуговиц потребовала странная форма его туловища.

Портной Кеес получил орден Зеленокрапчатого тигра с двумя золотыми пуговицами и поскольку, несмотря на счастливую мысль, осенившую его, князь считал его скверным портным и одеваться у него не хотел, был назначен Действительным Тайным Главным Княжеским Костюмером…

Доктор Проспер Альпанус задумчиво глядел на свой парк из окна своего загородного дома. Всю ночь напролет он составлял гороскоп Валтазара и при этом выяснил кое-что относительно маленького Циннобера. Но важнее всего было для доктора то, что произошло с малышом в саду, когда за ним подглядывали Пульхер и Адриан. Проспер Альпанус готов был уже крикнуть своим единорогам, чтобы те подали ему раковину, потому что он намерен отправиться в Вышний Якобсгейм, но тут к решетчатым воротам парка с грохотом подъехала чья-то карета. Доложили, что с господином доктором хотела бы поговорить фрейлейн фон Розеншён из богоугодного заведения.

– Добро пожаловать, – сказал Проспер Альпанус, и гостья вошла в комнату.

В длинном черном платье, закутанная в покрывало, она походила на почтенную мать семейства. Пораженный странной догадкой, Проспер Альпанус взял свою трость и направил на гостью искрящиеся лучи набалдашника. Казалось, что молнии, треща, замелькали вокруг нее, и она предстала в белой прозрачной одежде, с блестящими стрекозьими крыльями за плечами, с вплетенными в волосы белыми и красными розами.

– Ну и ну, – прошептал Проспер и убрал трость к себе под халат, и гостья снова предстала в прежнем наряде.

Проспер Альпанус любезно предложил ей сесть. Фрейлейн фон Розеншён сказала, что давно собиралась навестить доктора в его загородном доме, чтобы познакомиться с человеком, которого вся округа славит как высокоодаренного, творящего добро мудреца. Он, конечно, исполнит ее просьбу взять на себя врачебное попечение о близлежащей женской богадельне, поскольку тамошние старые дамы часто недомогают и не получают никакой помощи. Проспер Альпанус вежливо ответил, что давно уже забросил практику, но в виде исключения будет навещать приютских дам, когда это понадобится, а затем спросил, не страдает ли она сама, фрейлейн фон Розеншён, каким-либо недугом. Гостья заверила его, что лишь изредка чувствует ревматические боли в суставах, когда простужается на утреннем воздухе, но что сейчас она совершенно здорова, и завела какой-то ничего не значащий разговор. Проспер спросил, не выпьет ли она ввиду раннего часа чашечку кофе; Розеншён отвечала, что приютские дамы никогда не пренебрегают такой возможностью. Принесли кофе, но как ни старался Проспер разлить его, чашки оставались пустыми, хотя из кофейника лилось вовсю.

– Ай, ай, ай, – улыбнулся Проспер Альпанус, – это какой-то злой кофе!.. Не угодно ли вам, уважаемая фрейлейн, разлить кофе самой?

– С удовольствием, – ответила та и взялась за кофейник.

Но хотя из него не вытекало ни капли, чашка становилась все полней и полней, и кофе полился на стол, на платье гостьи…

Она быстро поставила кофейник, и кофе сразу же бесследно исчез. Проспер Альпанус и барышня молча обменялись странными взглядами.

– Вы были, – сказала гостья, – вы были, господин доктор, наверно, заняты очень увлекательной книгой, когда я вошла.

– Действительно, – отвечал доктор, – эта книга содержит довольно любопытные вещи.

И тут он хотел раскрыть небольшую книжку в золоченом переплете, лежавшую перед ним на столе. Но это никак не удавалось, ибо книга все время захлопывалась с громким «хлоп-хлоп».

– Ай, ай, ай, – сказал Проспер Альпанус, – попытайтесь-ка вы сладить с этой упрямицей, уважаемая фрейлейн!

Он протянул гостье книжку, которая, едва та дотронулась до нее, раскрылась сама собой. Но все листы из нее выпали и, увеличившись до исполинского формата, зашелестели по комнате.

Барышня в испуге отпрянула. Тогда доктор с силой захлопнул книгу, и все листы исчезли.

– Зачем, – сказал с кроткой улыбкой Проспер Альпанус, – зачем, милостивая государыня, тратить нам время на такие светские пустяки? Ведь то, чем мы до сих пор занимались, – это самые заурядные светские фокусы. Перейдем лучше к более высоким материям.

– Я хочу уйти! – воскликнула барышня и поднялась.

– Ну, положим, – сказал Проспер Альпанус, – без моего согласия это вряд ли удастся. Должен вам сказать, уважаемая, что вы теперь целиком в моей власти.

– В вашей власти, – гневно воскликнула барышня, – в вашей власти, господин доктор?.. Глупое заблуждение!

Тут ее шелковое платье расправилось, и она воспарила к потолку в виде прекраснейшей бабочки-траурницы. Но и Проспер Альпанус тотчас понесся за ней, жужжа и гудя, в виде недурного жука-оленя. Выбившись из сил, траурница порхнула вниз и, превратившись в маленькую мышку, забегала по полу. Но жук, превратившись в серого кота, вприпрыжку погнался за ней с фырканьем и мяуканьем. Мышка поднялась снова блестящим колибри, и тогда вокруг дома раздалось множество странных голосов, налетело, звеня, множество диковинных насекомых, а с ними каких-то странных лесных птиц, и золотая сеть натянулась на окна. И вот среди комнаты, во всем своем великолепии, в блестящей белой одежде, опоясанная сверкающим алмазным поясом, с белыми и красными розами в темных кудрях, стояла фея Розабельверда. А перед ней стоял маг в вышитой золотом мантии, держа в руке трость с огненным набалдашником.

Розабельверда шагнула к магу, но тут из ее волос выпал золотой гребень и разбился, словно был из стекла, о мраморный пол.

– Горе мне!.. Горе мне! – воскликнула фея.

И вдруг за кофейным столиком снова сидела фрейлейн Розеншён из богоугодного заведения, а напротив нее – доктор Проспер Альпанус.

– Полагаю, – очень спокойно сказал Проспер Альпанус, без каких-либо затруднений наливая в китайские чашки чудесный дымящийся кофе мокко, – полагаю, милостивая государыня, что теперь нам обоим достаточно ясно, чего мы можем ждать друг от друга… Мне очень жаль, что ваш прекрасный гребень разбился о мой твердый пол.

– Только моя неловкость, – отвечала барышня, с удовольствием прихлебывая кофе, – тому виной. На этот пол не следует ничего ронять, ибо, если я не ошибаюсь, эти камни расписаны волшебными иероглифами, которые иной примет за обыкновенные прожилки в мраморе.

– Отслужившие талисманы, уважаемая, – сказал Проспер, – эти камни – отслужившие талисманы, и только.

– Дорогой доктор, – воскликнула барышня, – как могло случиться, что мы давным-давно не познакомились, что наши пути ни разу не пересеклись?

– Разное воспитание, милейшая, – отвечал Проспер Альпанус, – разное воспитание – единственная тому причина! Когда вы в Джиннистане были полны надежд и давали волю своей богатой природе, своему счастливому гению, я, горемычный студент, томился в пирамидах и слушал лекции профессора Зороастра^[18], старикашки ворчливого, но знавшего чертовски много. В этой маленькой милой стране я поселился в правление достославного князя Деметриуса.

– Да что вы, – сказала барышня, – и вас не выслали, когда князь Пафнуциус вводил просвещение?

– О нет, – отвечал Проспер, – мне удалось начисто скрыть собственное лицо под маской, демонстрируя в разных сочинениях, которые я распространял, совершенно особую осведомленность в вопросах просвещения. Я доказывал, что гром не должен греметь, а молния не должна сверкать без воли на то князя и что хорошей погодой и добрыми урожаями мы обязаны исключительно его усилиям и усилиям его знати, которая ведет по этому поводу мудрые совещания в уединенных покоях, тогда как простонародье пашет и сеет на свежем воздухе. Князь Пафнуциус назначил меня тогда Тайным Верховным Президентом по делам Просвещения, эту должность я бросил вместе со своей маской, как обузу, когда буря прошла… Тайком я приносил пользу насколько мог. То есть пользу в нашем с вами понимании, уважаемая… Знаете ли вы, дорогая фрейлейн, что это я предостерег вас от полиции, что это благодаря мне у вас еще сохранилось несколько милых пустячков, которые вы мне сейчас показывали?.. Бог ты мой! Взгляните-ка в эти окна, уважаемая! Неужели вы не узнаете этого парка, где вы так часто прогуливались и беседовали с дружественными духами, которые живут в кустах, цветах, родниках?.. Этот парк я спас благодаря своим знаниям. Он сейчас такой же, как во времена старого Деметриуса. Князь Варсануф, слава богу, не очень-то беспокоится насчет колдовства, он человек снисходительный, никого ни к чему не принуждает, и каждый волен у него колдовать сколько угодно, лишь бы не подавал виду да исправно платил налоги. Вот я и живу здесь, как вы, дорогая, в своей богадельне, счастливо и без забот!..

– Доктор, – воскликнула барышня, и из глаз у нее хлынули слезы, – доктор, что я слышу!.. Что вы открыли мне!.. Да, я узнаю эту рощу, где когда-то блаженствовала!.. Доктор!.. Благороднейший человек, которому я столько обязана!.. И это вы так жестоко преследуете моего маленького подопечного?..

– Вы, – отвечал доктор, – вы, дорогая фрейлейн, по природной своей добросердечности, осыпали дарами того, кто их недостоин. Циннобер, несмотря на вашу добрую помощь, был и остается пакостным уродцем, который теперь, когда золотой гребень разбился, целиком в моих руках.

– Сжальтесь, о доктор! – взмолилась барышня.

– Будьте любезны, взгляните сюда, – сказал Проспер, показывая барышне составленный им гороскоп Валтазара.

Барышня заглянула в гороскоп и с болью воскликнула:

– Да!.. Если дело обстоит так, то я, видно, должна уступить высшей силе… Бедный Циннобер!..

– Признайте, дорогая фрейлейн, – сказал, улыбаясь, доктор, – признайте, что дамы часто потакают причудливейшим желаниям, безудержно и бездумно следуя какой-нибудь минутной прихоти, даже если она больно задевает других!.. Цинноберу не уйти от судьбы, но потом ему еще выпадет незаслуженная честь. Этим я выражу свое уважение к вашей воле, к вашей доброте, к вашей добродетели, глубокоуважаемая сударыня!

– Прекрасный, великолепный человек, – воскликнула барышня, – оставайтесь моим другом!..

– Останусь навеки, – отвечал доктор. – Мои дружеские чувства, моя искренняя симпатия к вам, прелестная фея, никогда не иссякнут. Смело обращайтесь ко мне во всех затруднительных случаях жизни и… о, приходите ко мне пить кофе, когда вам угодно.

– Прощайте, достойнейший маг, я никогда не забуду ни вашей благосклонности, ни этого кофе!

Сказав это, растроганная барышня поднялась, чтобы уйти.

Проспер Альпанус проводил ее до решетчатых ворот под приятнейшие звуки всех чудесных голосов леса.

У ворот вместо кареты барышни стояла хрустальная раковина доктора. Она была запряжена единорогами, а позади нее расправлял свои блестящие крылья золотой жук. На козлах сидел серебряный фазан и, держа в клюве золотые вожжи, глядел на барышню умными глазами.

Обитательница богадельни почувствовала себя вернувшейся в самую блаженную пору своей чудесной жизни феи, когда коляска, издавая дивные звуки, покатилась по душистому лесу.

Глава седьмая

_{Как профессор Мош Терпин исследовал природу в княжеском погребе. – Mycetes Beelzebub. – Отчаяние студента Валтазара. – Благотворное влияние хорошо устроенного загородного дома на семейное счастье. – Как Проспер Альпанус вручил Валтазару черепаховую шкатулку и ускакал.}

алтазар, скрывавшийся в деревне Вышний Якобсгейм, получил из Керепеса от референдария Пульхера письмо следующего содержания:

«Наши дела, дорогой друг Валтазар, идут все хуже и хуже. Наш враг, мерзкий Циннобер, стал министром иностранных дел и получил орден Зеленокрапчатого тигра с двадцатью пуговицами. Он сделался любимцем князя и добивается всего, чего пожелает. Профессор Мош Терпин совсем не в себе, он пыжится от чванства. Благодаря содействию своего будущего зятя он получил место генерального директора всех относящихся к природе дел в государстве, место, приносящее ему большие деньги и множество других выгод. Как генеральный директор упомянутых дел, он подвергает цензуре и ревизиям солнечные и лунные затмения, а также прогнозы погоды в календарях, дозволенных в нашем государстве, и, в частности, изучает природу в резиденции князя и ее окрестностях. Для этого занятия Мош Терпин получает из княжеских лесов редчайшую дичь и уникальных животных, которых он и пожирает в жареном виде, чтобы исследовать их природу. Кроме того, он пишет сейчас (во всяком случае уверяет, что пишет) трактат о том, почему вино отличается от воды по вкусу, да и по воздействию, и посвятить этот труд он хочет своему зятю. Благодаря ходатайству Циннобера Мошу Терпину разрешено ежедневно работать над трактатом в княжеском винном погребе. Он уже изучил полбочки старого рейнского и несколько дюжин бутылок шампанского и теперь приступил к бочке аликанте… Управляющий погребом в полном отчаянии!.. Это вполне устраивает профессора, величайшего, как ты знаешь, чревоугодника на свете, и он вел бы самую расприятную жизнь, если бы ему порой, когда поля вдруг побьет градом, не приходилось разъезжать по стране и объяснять княжеским арендаторам, отчего выпал град, чтобы эти олухи, немного просветившись, уберегались в будущем от подобных напастей и не требовали отмены арендной платы из-за бедствия, в котором никто не виноват, кроме них самих.

Министр никак не может забыть трепки, заданной ему тобою. Он поклялся отомстить тебе. В Керепесе тебе уже нельзя будет показываться. Меня он тоже всячески преследует, потому что я углядел его таинственную привычку причесываться у крылатых дам… Пока Циннобер остается любимцем князя, мне, вероятно, нечего и мечтать о какой-либо порядочной должности. Моя несчастная судьба то и дело сводит меня с этим уродцем самым неожиданным и прямо-таки роковым для меня образом. Недавно министр при всем параде, при шпаге, звезде и ленте, явился в Зоологический Кабинет и, по обыкновению подпершись тростью и покачиваясь на носках, задержался у стеклянного шкафа, где выставлены редчайшие американские обезьяны. Тут подходят обозревающие Кабинет иностранцы, и один из них, увидав нашего корневичка, громко выкрикивает:

– Ах!.. Какая славная обезьянка!.. Какой милый зверек!.. Это жемчужина Кабинета!.. Как же называется эта прелестная обезьянка? Откуда она родом?

И, коснувшись плеча Циннобера, смотритель Кабинета отвечает самым серьезным тоном:

– Да, это прекрасный экземпляр, великолепный бразилец, так называемый Mycetes Beelzebub… Simia Linnei… niger, barbatus, peditis caudaque apice brunneis…^[19] обезьяна-ревун.

– Сударь, – зашипел тут малыш на смотрителя, – сударь, вы сумасшедший или совсем сдурели, я никакой не Beelzebub caudaque… никакая не обезьяна-ревун, я Циннобер, министр Циннобер, кавалер Зеленокрапчатого тигра с двадцатью пуговицами!

Я стою неподалеку и разражаюсь оглушительным хохотом, от которого не удержался бы даже под угрозой смерти на месте.

– Вы, господин референдарий, опять тут как тут? – рычит он на меня, и его глаза ведьменыша багровеют от ярости.

Бог весть почему иностранцы все время принимали его за самую прекрасную и самую редкую обезьяну, какую им приходилось видеть, и всячески порывались покормить его ломбардскими орехами, извлекая их из карманов. Циннобер стал задыхаться от негодования, и у него подкосились ножки. Кликнули камердинера, которому пришлось взять его на руки и отнести в карету.

Сам не возьму в толк, почему эта история дает мне какой-то проблеск надежды. Это первый щелчок, полученный мерзким бесенком.

Известно, что недавно Циннобер вернулся на рассвете из сада в полной растерянности. Крылатая дама, по-видимому, не появилась, ибо красивых его кудрей нет и в помине. Говорят, что волосы у него лохмами падают на спину, и князь Варсануф будто бы заметил ему:

– Не будьте так небрежны в туалете, дорогой министр, я пришлю к вам своего цирюльника!

На что Циннобер будто бы весьма учтиво ответил, что велит выбросить этого малого в окно, если тот явится.

– Великая душа! К вам не подступишься, – сказал тогда князь и заплакал навзрыд.

Прощай, милейший Валтазар! Не теряй, надежды и спрячься получше, чтобы тебя не схватили!..»

В полном отчаянии от письма своего друга Валтазар побежал в глубь леса и принялся громко роптать.

– Надеяться, – восклицал он, – как же мне еще надеяться, если исчезла всякая надежда, если все звезды закатились и меня, безутешного, окутывает мрачная-мрачная ночь?.. Несчастная судьба!.. Меня побеждает темная сила, губительно вторгшаяся в мою жизнь! Безумием было надеяться, что меня спасет Проспер Альпанус, тот самый Проспер Альпанус, который меня же и обольстил своим адским искусством, а потом выгнал из Керепеса, осыпав подлинную спину Циннобера ударами, которые я нанес его изображению в зеркале!.. Ах, Кандида!.. Если бы я мог забыть это небесное дитя!.. Но искра любви горит во мне сильней, мощней, чем когда-либо!.. Повсюду видится мне прелестный образ любимой, которая с нежной улыбкой протягивает ко мне руки в тоске… Я ведь знаю, ты любишь меня, прелестная, милая Кандида, и в том-то и состоит моя безнадежная, убийственная боль, что я не в силах спасти тебя от ужасных чар, которыми ты опутана!.. Предатель Проспер! Что я сделал тебе, за что ты так жестоко дурачишь меня?!

Спустились сумерки, все краски леса слились в сплошную серую мглу. И вдруг по деревьям и кустам пробежала словно бы вспышка вечерней зари, и тысячи букашек, шелестя крылышками, с жужжаньем и звоном поднялись в воздух. Светящиеся золотые жуки носились взад и вперед, а между ними порхали пестрые, нарядные бабочки, рассеивая вокруг себя душистую пыльцу. Жужжанье и шорохи превратились в нежную, тихую музыку, которая успокоительно приникла к истерзанной груди Валтазара. Он поднял глаза и с изумлением увидел Проспера Альпануса: тот летел сюда на каком-то диковинном насекомом, очень похожем на великолепно окрашенную стрекозу.

Проспер Альпанус опустился к юноше и сел рядом с ним, а стрекоза упорхнула в кусты и подхватила оглашавшую лес песню.

Он прикоснулся ко лбу юноши чудесно сверкавшими цветами, которые держал в руке, и в душе Валтазара сразу же взыграла бодрость.

– Ты, – мягко сказал Проспер Альпанус, —ты очень несправедлив ко мне, дорогой Валтазар, ты бранишь меня за жестокость и предательство как раз в тот миг, когда мне удалось совладать с чарами, отравившими тебе жизнь, когда я, чтобы поскорее найти тебя, вскакиваю на своего любимого пестрого рысачка и мчусь сюда, имея при себе все, что может послужить твоему спасению… Впрочем, ничего нет горше любовных мук, ничто не сравнится с нетерпением души, снедаемой любовью и тоской… Я прощаю тебя, ведь мне и самому было не легче, когда я около двух тысяч лет назад любил одну индийскую принцессу по имени Бальзамина и в отчаянии вырвал бороду у волшебника Лотоса, который был моим лучшим другом, – поэтому я, как ты видишь, не ношу бороды, чтобы самому не пострадать так же… Но подробно все это тебе рассказывать сейчас, пожалуй, совсем ни к чему: ведь каждый влюбленный хочет слышать только о своей любви, которую считает единственно достойной упоминания, точно так же, как каждый поэт любит слушать только свои стихи. Итак, к делу!.. Да будет тебе известно, что Циннобер – убогий уродец, рожденный бедной крестьянкой, и что на самом деле его зовут Маленький Цахес. Лишь из тщеславия он взял себе гордое имя Циннобер-Ерундобер. Фрейлейн фон Розеншён из богадельни или, вернее, знаменитая фея Розабельверда, ибо эта дама и есть она, нашла наше маленькое страшилище где-то у дороги. Она решила, что возместит малышу все, в чем ему, как мачеха, отказала природа, если наделит его странным и таинственным даром, благодаря которому все лучшее, что подумает, скажет или сделает в его присутствии любой другой, станут приписывать ему, Цахесу, отчего в обществе людей образованных, смышленых, талантливых он тоже будет казаться образованным, смышленым, талантливым и вообще прослывет совершеннейшим в той области, с какой он соприкоснется.

Эта удивительная волшебная сила заключена в трех огненных волосках на темени малыша. Всякое прикосновение к ним, да и вообще к голове, вероятно, причиняет малышу боль и даже губительно для него. Поэтому фея устроила так, чтобы его волосы, от природы жидкие и взъерошенные, спускались на плечи плотными, красивыми локонами, которые, защищая голову, одновременно прятали ту красную полоску и усиливали волшебство. Каждые девять дней фея сама причесывала малыша магическим золотым гребнем, и этот обряд расстраивал любую затею, враждебную волшебству. Но гребень уничтожен могучим талисманом, который я умудрился подсунуть доброй фее, когда она навестила меня.

Теперь нужно только вырвать у него эти три огненных волоска, и он рухнет в прежнее свое ничтожество!.. Тебе, дорогой Валтазар, суждено разрушить эти чары. У тебя есть отвага, сила и ловкость, ты сделаешь все как надо. Возьми это отшлифованное стеклышко, приблизься к маленькому Цинноберу где бы то ни было, пристально взгляни через это стеклышко на его голову, и тебе откроются три багровых волоска у него на макушке. Схвати его покрепче, не обращай внимания на кошачий визг, который он поднимет, вырви одним махом эти три волоска и сожги их на месте. Непременно нужно вырвать волоски одним махом и сжечь их тотчас же, иначе они могут наделать еще много всяческих бед. Поэтому главное для тебя – ловко и крепко схватить волоски и напасть на малыша где-нибудь поближе к очагу или свече…

– О Проспер Альпанус, – воскликнул Валтазар, – такой доброты, такого великодушия я не заслужил своим недоверием!.. В глубине души я уже чувствую, что моему горю приходит конец, что райское счастье скоро откроет мне свои золотые ворота!..

– Люблю, – продолжал Проспер Альпанус, – люблю юношей, которые, как ты, Валтазар, хранят в чистом сердце тоску и любовь, юношей, в душе у которых еще звучат отголоски прекрасных аккордов, долетающих с моей родины – далекой страны божественных чудес. Счастливцы, одаренные этой внутренней музыкой, – вот единственные, кого можно назвать поэтами, хотя так порою бранят и тех, что хватают первый попавшийся контрабас и, терзая его смычком, принимают сумбурные звуки стонущих под их ручищами струн за дивную музыку, льющуюся из собственной их души… У тебя, любимый мой Валтазар, бывает, я знаю, такое чувство, будто ты понимаешь журчанье ключей и шелест деревьев, даже будто пламя вечерней зари говорит с тобой понятным тебе языком!.. Да, мой Валтазар, в эти минуты ты действительно понимаешь чудесные голоса природы, ибо из твоей собственной души вздымается божественный звук, исторгаемый дивной гармонией глубочайшей сути природы… Ты умеешь играть на фортепиано, о поэт, и поэтому ты, конечно, знаешь, что когда ударяешь по клавише, то взятому тону вторят родственные ему тона… Этот закон природы я упомянул не просто ради дешевой метафоры!.. Нет, ты поэт, и гораздо лучший, чем думают те, кому ты показывал свои этюды, где старался запечатлеть музыку души на бумаге пером и чернилами. Этюды эти не бог весть как хороши. Зато ты весьма преуспел в историческом стиле, изложив с прагматической обстоятельностью и точностью историю любви соловья к алой розе, разыгравшуюся у меня на глазах… Это работа вполне добротная…

Проспер Альпанус сделал паузу, Валтазар поглядел на него широко раскрытыми от удивления глазами, не зная, что и сказать по поводу того, что стихи, которые он, Валтазар, считал самым фантастическим своим сочинением, Проспер объявил историческим этюдом.

– Ты, – продолжал Проспер Альпанус, и лицо его озарилось приятной улыбкой, – ты, наверно, удивляешься моим речам, да и вообще многое во мне, наверно, кажется тебе странным. Но учти, что, по мнению всех здравомыслящих людей, я – лицо, которому дозволено появляться лишь в сказках, а ты знаешь, любимый Валтазар, что лица этого рода могут вести себя диковинно и болтать бог знает что, особенно если за всем этим таится такое, чем как-никак нельзя пренебречь… А теперь дальше! Если фея Розабельверда столь ревностно опекала уродливого Циннобера, то ты, Валтазар, теперь целиком под моей любовной опекой! Послушай же, что я решил для тебя сделать!.. Вчера меня посетил волшебник Лотос, он передал мне тысячу приветов, а также тысячу жалоб от принцессы Бальзамины, которая пробудилась от сна и под сладостные звуки «Шарты Бхады», прекрасной поэмы, которая была нашей первой любовью, в тоске простирает ко мне руки. Да и мой старый друг, министр Юхи, приветливо кивает мне с Полярной звезды… Я должен отбыть в далекую Индию!.. Свое имение, которое я покину, мне не хотелось бы видеть ни в чьих руках, кроме твоих. Завтра я отправлюсь в Керепес и велю выправить дарственную, где назову себя твоим дядей! Когда чары Циннобера перестанут действовать, ты явишься к профессору Мошу Терпину владельцем превосходного поместья, крупного состояния, и, если ты попросишь руки прекрасной Кандиды, он с великой радостью выдаст за тебя свою дочь. Но это еще не все!.. Если ты со своей Кандидой поселишься в моем загородном доме, то счастье твоего брака обеспечено. За красивыми деревьями сада растет все, что нужно в хозяйстве; кроме великолепных фруктов, превосходнейшая капуста и вообще отменно вкусные овощи, каких нигде не найдешь. У твоей жены всегда будет первый салат, первая спаржа. Кухня устроена так, что из горшков ничего не убежит и ни одно кушанье не перестоит, даже если ты вдруг на целый час опоздаешь к столу. Ковры, а также обивка стульев и диванов таковы, что на них никак нельзя посадить пятно и при величайшей неуклюжести слуг, а фарфор и стекло не разобьются, даже если прислуга не пожалеет сил и будет швырять их на твердый-претвердый пол. Наконец, всякий раз, когда твоя жена затеет стирку, на большой лужайке за домом будет прекрасная, безоблачная погода, хотя бы кругом шел дождь, гремел гром и сверкали молнии. Словом, дорогой Валтазар, все сделано для того, чтобы ты спокойно и без помех наслаждался семейным счастьем со своей прелестной Кандидой!.. Однако мне, кажется, пора вернуться домой и начать вместе с моим другом Лотосом приготовления к скорому отъезду. Прощай. Валтазар!..

Свистнув раз-другой, Проспер подозвал стрекозу, которая с жужжаньем немедленно к нему подлетела. Он взнуздал ее и вскочил в седло. Но уже на лету вдруг остановился и возвратился к Валтазару.

– Я чуть не забыл, – сказал он, – о твоем друге Фабиане. В озорную минуту я слишком жестоко наказал его за развязность. Содержимое этой шкатулки утешит его!..

Проспер подал Валтазару вылощенную черепаховую шкатулочку, которую тот спрятал туда же, куда и лорнетку, полученную им от Проспера прежде для уничтожения чар Циннобера.

Проспер Альпанус с шелестом скрылся в кустах, а голоса леса зазвенели сильней и пленительней.

Валтазар возвратился в Вышний Якобсгейм с сердцем, полным блаженства, полным восторга сладчайшей надежды.

Глава восьмая

_{Как Фабиана из-за его длинных фалд приняли за сектанта и смутьяна. – Как князь Варсануф спрятался за каминный экран и уволил генерального директора по части природы. – Бегство Циннобера из дома Моша Терпина. – Как Мош Терпин хотел выехать верхом на мотыльке и стать императором, но потом лег спать.}

а рассвете, когда дороги и улицы еще пустынны, Валтазар пробрался в Керепес и сразу же побежал к своему другу Фабиану. Он постучал в дверь его комнаты, и слабый, больной голос ответил:

– Войдите!

Бледный, осунувшийся, с безнадежной болью на лице, Фабиан лежал в постели.

– Господи, – воскликнул Валтазар, – господи… друг мой! Что с тобой стряслось?.. Говори!

– Ах, друг мой, – отвечал Фабиан нетвердым голосом, с трудом приподнявшись, – я конченый, совсем конченый человек. Чертовщина, которую наслал на меня, я знаю, этот мстительный Проспер Альпанус, доведет меня до гибели!..

– Как же так? – спросил Валтазар. – Колдовство, чертовщина – ты же раньше не верил в такие вещи.

– Ах, – продолжал Фабиан плаксивым голосом, – ах, теперь я верю во все: в волшебников, ведьм, гномов и водяных, в крысьего короля и в корень мандрагоры, – во все что угодно. Кого так допечет, как меня, тот не станет артачиться!.. Помнишь ужасный скандал с моей курткой, когда мы возвращались от Проспера Альпануса?.. Добро бы дело этим и кончилось!.. Осмотри-ка мою комнату, дорогой Валтазар!..

Сделав это, Валтазар обнаружил множество развешанных по всем стенам фраков, сюртуков и курток всевозможного покроя и всевозможных цветов.

– Уж не собираешься ли ты, Фабиан, – воскликнул он, – стать старьевщиком?

– Не смейся, – отвечал Фабиан, – не смейся, дорогой друг. Все это платье я заказывал у самых знаменитых портных, надеясь избавиться наконец от проклятья, тяготеющего над моей одеждой, но не тут-то было. Стоит мне хоть несколько минут поносить сюртук, который сидит на мне тютелька в тютельку, как рукава поднимаются к плечам, а фалды, вытянувшись локтей на шесть, начинают волочиться за мной хвостом. В отчаянии я заказал себе жакетик с предлинными, как у паяца, рукавами. «Поднимайтесь себе на здоровье, рукава, – думал я, – вытягивайтесь себе на здоровье, полы, как раз все и выровняется». Где там! Через несколько минут произошло то же, что со всеми другими одеждами! Никакое искусство, никакие усилия лучших портных не могли сладить с проклятыми чарами! Само собой разумеется, что везде, где бы я ни показывался, надо мной насмехались и издевались, но вскоре невольное упорство, с каким я появлялся в столь нелепых нарядах, дало повод к суждениям совсем другого рода. Женщины – но это еще полбеды – бранили меня за невероятную суетность и пошлость, поскольку я, вопреки правилам приличий, стараюсь выставить напоказ свои голые руки, считая их, по-видимому, очень красивыми. Хуже было, что богословы ославили меня вскоре сектантом, они спорили только, к какой секте меня отнести – рукавиан или фалдиан, но сходились на том, что обе секты весьма опасны, так как обе провозглашают полную свободу воли и осмеливаются думать о чем угодно. Дипломатисты сочли меня гнусным смутьяном. Они утверждали, что своими длинными фалдами я хочу вызвать недовольство в народе и настроить его против правительства, что я вообще принадлежу к некоему тайному обществу, знаком которого является короткий рукав. Давно уже, мол, обнаруживаются там и сям следы короткорукавников, которые так же страшны, как иезуиты, и даже страшнее, потому что стараются повсюду ввести вредную для всякого государства поэзию и сомневаются в непогрешимости князей. Короче говоря, дело стало принимать все более серьезный оборот, и меня вызвал ректор. Заранее зная, на какую беду обреку себя, если надену сюртук, я явился в жилетке. Это разозлило ректора, он решил, что я насмехаюсь над ним, и, накричав на меня, велел мне до конца недели предстать перед ним в приличном сюртуке, в противном случае он отчислит меня без всякого снисхождения… Сегодня этот срок истекает!.. О я несчастный!.. О распроклятый Проспер Альпанус!..