Текст книги "Маленький Цахес, по прозванию Циннобер"

Автор книги: Эрнст Теодор Амадей Гофман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

И это изречение князь запил стаканчиком водки, собственноручно поднесенным ему министром и пришедшимся ему очень по вкусу…

Новоиспеченного советника усадили между князем и министром. Он поглощал невероятные количества жаворонков, пил вперемежку малагу и водку, верещал и бормотал что-то сквозь зубы и, едва доставая до стола своим острым носом, вовсю орудовал ручками и ножками.

Когда завтрак кончился, князь и министр в один голос воскликнули:

– Он человек английского воспитания, этот тайный советник по особым делам!..

– У тебя, – сказал Фабиан своему другу Валтазару, – у тебя такой веселый вид, глаза твои горят каким-то особенным огнем… Ты чувствуешь себя счастливым? Ах, Валтазар, тебе снится, наверно, прекрасный сон, но я должен разбудить тебя, это долг друга.

– О чем ты, что случилось? – спросил Валтазар встревоженно.

– Да, – продолжал Фабиан, – да!.. Я должен тебе это сказать! Соберись с силами, друг мой!.. Пойми, что нет, наверно, на свете беды, которая поражала бы больнее, но забывалась бы легче, чем именно эта!.. Кандида…

– Боже мой, – вскричал в ужасе Валтазар, – Кандида!.. Что с Кандидой?.. Она погибла… она умерла?

– Успокойся, – продолжал Фабиан, – успокойся, друг мой!.. Кандида не умерла, но как бы умерла для тебя!.. Знай, что маленький Циннобер стал тайным советником по особым делам и почти обручен с прекрасной Кандидой, которая, говорят, почему-то влюбилась в него до безумия.

Фабиан ожидал, что сейчас Валтазар разразится бурными, полными отчаяния жалобами и проклятьями. А тот сказал со спокойной улыбкой:

– Если в этом все дело, никакой беды нет и огорчаться мне нечего.

– Ты больше не любишь Кандиду? – спросил Фабиан изумленно.

– Я люблю, – отвечал Валтазар, – я люблю это небесное дитя, эту прелестную девушку со всей страстью, со всей увлеченностью, какая только может пылать в груди юноши! И я знаю… ах, я знаю, что Кандида тоже любит меня, только она опутана гнусным колдовством, но скоро я разорву путы этого изверга, скоро я уничтожу этого урода, заморочившего бедняжку…

И Валтазар подробно рассказал своему другу о том удивительном незнакомце в странном экипаже, которого он встретил в лесу. В заключение он сказал, что когда луч, сверкнувший из палки этого волшебного существа, кольнул его, Валтазара, в грудь, у него возникла твердая уверенность, что Циннобер – всего-навсего бесенок, чьей власти этот незнакомец положит конец.

– Откуда, – воскликнул Фабиан, когда его друг кончил, – откуда, Валтазар, у тебя такие несусветные, такие бредовые мысли?.. Человек, которого ты принимаешь за волшебника, не кто иной, как доктор Проспер Альпанус, он живет в своем загородном доме неподалеку от Керепеса. О нем действительно ходят такие нелепые слухи, что его можно счесть чуть ли не вторым Калиостро^[14]; но в этом он сам виноват. Он любит окутывать себя мистическим туманом, делая вид, будто знаком с глубочайшими тайнами природы и повелевает неведомыми силами, и притом выдумки у него самые причудливые. Например, экипаж его устроен так, что человек с живым и пылким воображением, вроде тебя, мой друг, легко примет все это за явление из какой-то диковинной сказки. Итак, послушай!.. Его кабриолет имеет форму раковины и сплошь посеребрен, а между колесами приделана шарманка, которая при их движении играет сама собой. За серебряного фазана ты принял, конечно, его маленького грума в белых одеждах, а за надкрылья золотого жука, разумеется, раскрытый зонтик. К головам обеих своих белых лошадок он велит прикреплять большие рога, – только чтобы все выглядело почудеснее. Верно, кстати сказать, что у доктора Альпануса есть красивая испанская трость с великолепно сверкающим кристаллом, который насажен на нее как набалдашник и об удивительном действии которого рассказывают или, вернее, выдумывают всякие чудеса. Луч, испускаемый этим кристаллом, говорят, невыносим для глаз. А если доктор накинет на него легкое покрывало, то, направив на кристалл твердый взгляд, можно, говорят, увидеть в нем, как будто в вогнутом зеркале, тот образ, который носишь в душе…

– В самом деле, – прервал Валтазар своего друга, – в самом деле? Так говорят?.. А что еще рассказывают о докторе Проспере Альпанусе?

– Ах, – отвечал Фабиан, – не заставляй меня разглагольствовать об этих глупостях. Ты ведь знаешь, что и поныне есть еще фантазеры, которые, наперекор здравому смыслу, верят во всякие так называемые чудеса и бабьи сказки.

– Признаюсь тебе, – продолжал Валтазар, что я вынужден причислить к этим фантазерам, которым чужд здравый смысл, себя самого. Посеребренное дерево отличается от прозрачного хрусталя, шарманка звучит не так, как гармоника, серебряный фазан отличается от грума, а зонтик от золотого жука. Одно из двух: либо удивительный незнакомец, которого я встретил, не был доктором Проспером Альпанусом, о котором ты говоришь, либо этот доктор и в самом деле владеет необыкновенными тайнами.

– Чтобы, – сказал Фабиан, – чтобы полностью излечить тебя от твоего странного фантазерства, лучше всего отвести тебя прямо к доктору Просперу Альпанусу. Тогда ты сам убедишься, что господин доктор – обыкновеннейший врач и отнюдь не разъезжает на единорогах с серебряными фазанами и золотыми жуками.

– Ты высказал, – отвечал Валтазар, и у него загорелись глаза, – ты высказал, друг мой, самое сокровенное желание моей души… Давай же сразу и отправимся в путь.

Вскоре они стояли перед запертыми решетчатыми воротами парка, в самом центре которого находился дом доктора Альпануса.

– Как же нам войти? – сказал Фабиан.

– Я думаю, надо постучать, – ответил Валтазар и взялся за металлическую колотушку, которая висела у самого замка.

Как только он поднял колотушку, раздался подземный рокот, похожий на отдаленный гром, и словно бы замер где-то в глубине. Ворота сада медленно распахнулись, друзья вошли внутрь и зашагали по длинной, широкой аллее, в конце которой увидели дом.

– Находишь ли ты здесь, – сказал Фабиан, – что-либо необыкновенное, волшебное?

– Мне думается, – отвечал Валтазар, – что ворота отворились все-таки не совсем обычным способом, да и все здесь, сам не знаю почему, кажется мне таким чудесным, таким магическим… Разве где-нибудь в окрестностях есть такие великолепные деревья, как здесь, в этом парке?.. Ведь иные дерева, иные кусты с их блестящими стволами и изумрудными листьями словно бы явились из чужой, незнакомой страны…

Фабиан заметил двух лягушек необыкновенной величины, которые, скача по обе стороны от путников, сопровождали их от самых ворот.

– Хорош парк, если в нем водятся такие твари! – воскликнул Фабиан и наклонился, чтобы поднять камешек, которым он хотел швырнуть в веселых лягушек. Те прыгнули в кусты и уставились на него блестящими человеческими глазами. – Погодите, погодите! – воскликнул Фабиан, прицелился в одну из них и швырнул камень.

Но в тот же миг заквакала сидевшая у дороги уродливая старушонка:

– Нахал! Нечего бросать камни в честных людей, которые должны зарабатывать на кусок хлеба тяжелой работой в этом саду!

– Пойдем, пойдем же! – в ужасе пробормотал Валтазар: он-то заметил, что в старуху обернулась лягушка. Заглянув за кусты, он убедился в том, что другая лягушка, превратившаяся теперь в маленького старичка, занималась выпалыванием лебеды…

Перед домом была большая, красивая лужайка, где и паслись оба единорога, в то время как воздух оглашали великолепнейшие аккорды.

– Теперь-то ты видишь, теперь-то ты слышишь? – спросил Валтазар.

– Я не вижу ничего, – отвечал Фабиан, – кроме двух сивок, которые щиплют травку, а что касается звуков, то здесь, наверно, развешаны эоловы арфы.

Прекрасная в своей простоте и соразмерности архитектура этого одноэтажного дома восхитила Валтазара. Он дернул за шнурок звонка, дверь тотчас же отворилась, и большая, похожая на страуса, блестящая золотисто-желтая птица предстала друзьям в роли швейцара.

– Вот так ливрея, – сказал Фабиан Валтазару, – ну и ливрея!.. Если дать на чай этому малому, то еще вопрос, есть ли у него руки, чтобы сунуть монету в жилетный карман!

С этими словами он повернулся к страусу, ущипнул его за блестящий пушок, топорщившийся у него под клювом, как пышное жабо, и сказал:

– Доложи-ка о нас господину доктору, мой обаятельный друг!

Но страус произнес только «квирр» и клюнул Фабиана в палец.

– Черт возьми, – закричал Фабиан, – этот малый, видимо, и впрямь гнусная птица.

В тот же миг отворилась внутренняя дверь, и к друзьям вышел сам доктор… Щуплый, бледный человечек!.. На голове у него была маленькая бархатная шапочка, из-под которой струились длинными локонами прекрасные волосы, одет он был в длинную, цвета охры индийскую хламиду, а обут в маленькие красные сапожки на шнурках, отороченные не то пестрым мехом, не то блестящим птичьим пухом. Его лицо было воплощением спокойствия и добродушия, странным только казалось, что если присмотреться поближе, попристальней, то из лица его словно бы выглядывало, как из стеклянного вместилища, еще одно, меньшее личико.

– Я увидел, – тихо сказал с милой улыбкой Проспер Альпанус, несколько растягивая слова, – я увидел вас, господа, из окна, да я и раньше знал, по крайней мере относительно вас, дорогой господин Валтазар, что вы придете ко мне… Пожалуйте за мной!..

Проспер Альпанус привел их в высокую круглую комнату, сплошь увешанную небесно-голубыми гардинами. Свет проникал сюда сверху через пробитое в куполе окно и бросал свои лучи на отполированный до блеска мраморный стол с опорой в виде сфинкса, стоявший посреди комнаты. Решительно ничего необыкновенного здесь больше не было.

– Чем могу вам служить? – спросил Проспер Альпанус.

Собравшись с духом, Валтазар рассказал обо всем, что произошло с маленьким Циннобером со времени его появления в Керепесе, и под конец выразил свою твердую уверенность в том, что он, Проспер Альпанус, и есть тот добрый маг, который положит конец подлому, отвратительному колдовству Циннобера.

Проспер Альпанус постоял молча в глубокой задумчивости. Наконец, когда прошло, наверно, несколько минут, он тихо заговорил с серьезным видом:

– После всего, что вы, Валтазар, мне рассказали, не подлежит сомнению, что с делом маленького Циннобера связаны какие-то особые и таинственные обстоятельства… Но прежде всего нужно узнать врага, с которым борешься, определить причину, действие которой хочешь отменить… Надо полагать, что маленький Циннобер не кто иной, как человечек-корневичок. Сейчас поглядим в справочник.

С этими словами Проспер Альпанус дернул за один из шелковых шнурков, свисавших кругом с потолка. Одна из гардин с шумом раздвинулась, открыв глазам большие фолианты в сплошь золоченых переплетах, и вниз скатилась изящная, воздушно-легкая лесенка из кедрового дерева. Проспер Альпанус взобрался по этой лесенке и, достав какой-то фолиант из верхнего ряда, положил его на мраморный стол, но сперва тщательно стряхнул с книги пыль большим веником из блестящих павлиньих перьев.

– Этот труд, – сказал он затем, – трактует о корневичках, которые полностью представлены здесь на рисунках. Может быть, вы найдете среди них своего врага Циннобера, и тогда он в наших руках.

Когда Проспер Альпанус раскрыл книгу, друзья увидели множество аккуратно раскрашенных гравюр, изображавших диковиннейших уродцев с самыми что ни на есть нелепыми рожицами. Но как только Проспер дотронулся до одного из этих нарисованных человечков, тот ожил, выпрыгнул на мраморный стол и принялся препотешно скакать и кривляться, он щелкал пальчиками, выделывал кривыми ножками великолепные пируэты и антраша и верещал в лад этим движеньям «квирр-квапп-пирр-папп», пока Проспер не схватил его за головку и не положил назад в книгу, где он сразу же распластался и сплющился в пеструю картинку.

Таким же способом были просмотрены все рисунки этой книги, но всякий раз, когда Валтазару хотелось уже воскликнуть: «Это он, это Циннобер!», студент, присмотревшись получше, убеждался, к своему огорчению, что пляшущий перед ним человечек совсем не Циннобер.

– Это довольно странно, – сказал Проспер Альпанус, когда книга кончилась. – Однако, – продолжал он, – Циннобер может быть даже каким-нибудь гномом. Поглядим-ка.

Сказав это, он с редким проворством снова взбежал по кедровой лесенке, достал другой фолиант, старательно стряхнул с него пыль, положил его на мраморный стол и раскрыл со словами:

– Этот труд трактует о гномах, может быть, мы поймаем Циннобера в этой книге.

Друзья снова увидели множество аккуратно раскрашенных гравюр, изображавших отвратительных коричнево-желтых уродов. И когда Проспер Альпанус дотрагивался до них, они начинали визгливо ныть, затем наконец неуклюже вылезали и катались, брюзжа и ворча, по мраморному столу, пока доктор не вдавливал их опять в книгу.

Циннобера Валтазар и среди них не нашел.

– Странно, чрезвычайно странно, – сказал доктор и задумчиво помолчал.

– Это не может быть, – продолжал он затем, – это не может быть король жуков, поскольку король жуков, как я точно знаю, именно сейчас занят в других местах; маршал пауков это тоже не может быть, поскольку маршал пауков хоть и уродлив, но смышлен и ловок и живет собственным трудом, не присваивая себе чужих заслуг… Странно… Очень странно…

Он опять помолчал несколько минут, благодаря чему стали ясно слышны всякие дивные голоса, доносившиеся отовсюду то отдельными звуками, то полными, нарастающими аккордами.

– У вас всегда и везде довольно приличная музыка, дорогой господин доктор, – сказал Фабиан.

Проспер Альпанус, казалось, вовсе не замечал Фабиана, он смотрел только на Валтазара, сперва он простер к нему руки, а потом зашевелил пальцами, словно окропляя его какой-то невидимой жидкостью.

Наконец доктор схватил обе руки Валтазара и строго, но дружелюбно сказал:

– Только чистейшее согласие психического начала с законом дуализма способствует успеху операции, которую я сейчас произведу. Следуйте за мной!..

После того как они прошли вслед за доктором через множество комнат, где не было ровно ничего примечательного, кроме нескольких странных животных, занятых чтением, письмом, рисованием и танцами, отворились какие-то две двустворчатые двери, и друзья очутились перед плотным занавесом, за которым и исчез Проспер Альпанус, оставив их в кромешной темноте. Занавес этот, шурша, распахнулся, и друзья оказались в каком-то овальном, по-видимому, зале, где царил магический полумрак. Стоило посмотреть на стены, как взгляд словно бы терялся в необозримых зеленых рощах и цветущих лугах с журчащими ручьями и родниками. Таинственное дыхание какого-то неведомого благовония разносило, казалось, сладостные звуки гармоники. Проспер Альпанус появился в сплошь белой, как у брамина, одежде и, поставив посреди зала большое круглое хрустальное зеркало, накинул на него легкое покрывало.

– Подойдите, – сказал он глухо и торжественно, – подойдите к этому зеркалу, Валтазар, сосредоточьте все свои мысли на Кандиде… Пожелайте всей душой, чтобы она показалась вам в тот момент, который существует сейчас во времени и пространстве…

Валтазар поступил, как ему было велено, а Проспер Альпанус, став у него за спиной, принялся обеими руками описывать около него круги.

Через несколько секунд из зеркала поплыл голубоватый туман. Кандида, прекрасная Кандида появилась во всей своей прелести, как живая! Но рядом с ней, совсем рядом с ней, сидел мерзкий Циннобер и пожимал ей руки, и целовал ее… И Кандида, обняв урода одной рукой, ласкала его!.. Валтазар хотел громко вскрикнуть, но Проспер Альпанус крепко схватил его за плечи, и крик замер у него в груди.

– Спокойнее, – тихо сказал Проспер, – спокойнее, Валтазар!.. Возьмите эту трость и нанесите несколько ударов малышу, только не трогайтесь с места.

Сделав это, Валтазар, к своей радости, увидел, как малыш скорчился, перекувырнулся, забарахтался по земле!.. В ярости Валтазар прыгнул вперед, но тут эта картина померкла и расплылась, и Проспер Альпанус с силой оттащил Валтазара назад, громко крича:

– Остановитесь!.. Если вы разобьете это магическое зеркало, мы все пропали!.. Выйдем на свет.

По приказанию доктора друзья покинули зал и вышли в соседнюю светлую комнату.

– Слава богу, – воскликнул Фабиан, глубоко вздохнув, – слава богу, что мы уже не в этом проклятом зале. От спертого воздуха у меня чуть не лопнуло сердце, а эти дурацкие фокусы вызывали у меня глубокое отвращение.

Валтазар хотел было ответить, по тут вошел Проспер Альпанус.

– Теперь, – сказал он, – теперь совершенно ясно, что этот безобразный Циннобер – не корневичок и не гном, а самый обыкновенный человек. Но тут замешана какая-то таинственная волшебная сила, распознать которую мне еще не удалось, и именно поэтому я пока не могу помочь… Зайдите ко мне вскоре еще раз, Валтазар, мы поглядим, как быть дальше. До свиданья!..

– Значит, – сказал Фабиан, подступая вплотную к доктору, – значит вы, господин доктор, волшебник, и все ваше волшебство бессильно даже против этого маленького, жалкого Циннобера?.. Знаете ли вы, что в моих глазах вы с вашими пестрыми картинками, куколками, магическими играми и всей остальной дребеденью самый настоящий, законченный шарлатан?.. Валтазар-то влюблен и пишет стихи, ему-то вы можете внушить что угодно, но меня вы не проведете!.. Я человек просвещенный и не признаю никаких чудес!

– Думайте, – отвечал Проспер Альпанус, рассмеявшись громче и веселее, чем того можно было ожидать от него, – думайте все, что вам угодно. Но даже если я и не совсем волшебник, на иные славные штучки я горазд…

– На штучки из «Магии» Виглеба^[15], наверно, или еще какие-нибудь в этом же роде! – воскликнул Фабиан. – Ну, так куда вам до нашего профессора Моша Терпина, вы ему в подметки не годитесь: ведь этот честный человек всегда показывает нам, что все происходит естественным образом, он не окружает себя такой таинственной обстановкой, как вы, господин доктор… Итак, честь имею откланяться!

– О, – сказал доктор, – неужели в таком гневе вы и уйдете от меня?

С этими словами он несколько раз тихо погладил Фабиану обе руки от плеч до запястий, отчего тот как-то опешил и смущенно воскликнул:

– Что вы делаете, господин доктор!

– Ступайте, господа, – сказал доктор, – вас, господин Валтазар, я надеюсь довольно скоро увидеть снова… Скоро найдется способ помочь вам!

– А на чай, приятель, ты все-таки не получишь! – бросил Фабиан, выходя, золотисто-желтому швейцару и ущипнул его за жабо.

Но швейцар и на этот раз не сказал ничего, кроме «квирр», и снова клюнул Фабиана в палец.

– Скотина! – воскликнул Фабиан и побежал прочь.

Обе лягушки не преминули вежливо проводить обоих друзей до ворот сада, которые отворились и затворились с глухим грохотом.

– Не пойму, – сказал Валтазар, шагая за Фабианом по проселочной дороге, – никак не пойму, брат, что это за странная на тебе сегодня куртка с такими ужасно длинными полами и такими короткими рукавами.

Фабиан, к своему изумлению, увидел, что его короткая курточка вытянулась сзади до самой земли, а зато рукава ее, обычно сверхдлинные, сели до самых локтей.

– Черт знает что такое! – воскликнул он и принялся одергивать рукава и шевелить плечами. Это вроде бы помогло, но, когда они проходили через городские ворота, рукава снова так сели, а полы так вытянулись, что вскоре, несмотря ни на какие одергиванья и пошевеливанья, руки Фабиана были обнажены до плеч, а сзади у него волочился шлейф, который делался все длиннее и длиннее. Прохожие останавливались и хохотали во все горло, десятки уличных мальчишек с криками ликованья бегали по длинному подолу и сбивали Фабиана с ног, и, когда он опять поднимался, шлейф ни на пядь не укорачивался, нет, он оказывался еще длиннее! Смех, веселье и гиканье делались все неистовей, пока наконец полуобезумевший Фабиан не бросился в открытую дверь какого-то дома… И шлейф сразу исчез.

Валтазару было некогда особенно удивляться этим колдовским странностям: его схватил референдарий Пульхер, затащил в отдаленную улочку и сказал:

– Как, неужели ты еще не удрал и осмеливаешься здесь показываться? Ведь тебя уже разыскивает университетский надзиратель с ордером на арест.

– Что такое, о чем ты говоришь? – спросил Валтазар с изумлением.

– Безумие, – продолжал референдарий, – безумие ревности довело тебя до того, что ты нарушил неприкосновенность жилья, злонамеренно ворвался в дом Моша Терпина, напал на Циннобера у его невесты и до полусмерти избил этого сморчка!

– Помилуй! – вскричал Валтазар. – Меня же целый день не было в Керепесе, это гнусная ложь!..

– Тише, тише, – прервал его Пульхер. – Твое спасенье – нелепая затея Фабиана надеть платье со шлейфом. Сейчас всем не до тебя!.. Увильнуть бы тебе только от позорного ареста, а уж остальное мы потом уладим. Не появляйся у себя на квартире!.. Дай мне свои ключи, я пришлю тебе все, что нужно… Скорей в Вышний Якобсгейм!

И референдарий потащил Валтазара через отдаленные улицы, а затем через городские ворота в деревню Вышний Якобсгейм, где знаменитый ученый Птоломей Филадельф писал свою замечательную книгу о неведомом племени студентов.

Глава шестая

_{Как тайного советника Циннобера причесали в его саду и как он выкупался в росе. – Орден Зеленокрапчатого тигра. – Счастливая мысль, осенившая одного театрального портного. – Как фрейлейн фон Розеншён облилась кофе и Проспер Альпанус уверил ее в своей дружбе.}

рофессор Мош Терпин утопал в блаженстве.

– Могло ли, – говорил он сам себе, – могло ли выпасть на мою долю большее счастье, чем то, что в мой дом пришел студентом этот славный тайный советник по особым делам?.. Он женится на моей дочери, станет моим зятем, через него я добьюсь расположения славного князя Варсануфа и поднимусь по лестнице, по которой взбирается мой великолепный Цинноберчик… Порой, правда, мне самому непонятно, как могла моя девочка, моя Кандида, до безумия влюбиться в этого крохотульку. Вообще-то ведь женщины обращают больше внимания на красивую внешность, чем на какие-то таланты, а как погляжу иногда на этого недомерка по особым делам, то кажется мне, что он не совсем красив… даже… bossu…^[16] тсс… тсс… у стен есть уши… Он любимец князя, он будет подниматься все выше, выше… и он мой зять!..

Мош Терпин был прав: Кандида проявляла решительную симпатию к малышу, и если кто-либо, кого странные выходки Циннобера не очаровывали, давал понять, что этот тайный советник в сущности неприятный уродец, сразу же заводила речь о прекрасных волосах, которыми его наделила природа.

И когда Кандида заводила такие речи, никто не усмехался язвительней, чем референдарий Пульхер.

Он следил за каждым шагом Циннобера, и в этом верным помощником референдарию был тайный секретарь Адриан, тот самый молодой человек, который из-за цинноберовского колдовства чуть не вылетел из канцелярии министра и вернул себе благорасположение князя лишь тем, что вручил ему превосходное средство от пятен.

Тайный советник Циннобер жил в прекрасном доме с еще более прекрасным садом, в середине которого находился окруженный густыми кустами участок, где цвели великолепные розы.

Замечено было, что через каждые девять дней Циннобер тихонько встает на рассвете, одевается, каких трудов это ему ни стоит, без всякой помощи слуг, спускается в сад и исчезает в окружающих розарий кустах.

Почуяв тут какую-то тайну, Пульхер и Адриан отважились однажды ночью, когда Циннобер, как они узнали от его камердинера, уже девять дней не посещал розария, перелезть через каменную ограду сада и спрятаться в кустарнике.

Едва забрезжил рассвет, как они увидели появившегося в саду малыша: он сопел и фыркал, потому что, когда он проходил по клумбам, покрытые росой стебли и ветки хлестали его по носу.

Как только он достиг розария, по кустам пронеслось сладкозвучное дуновение, и благоухание роз стало пронзительнее. Какая-то прекрасная окутанная покрывалом женщина спустилась на крыльях, которые были у нее за плечами, села на изящнейший стул, тихо сказала: «Пойди ко мне, деточка», привлекла к себе маленького Циннобера и стала расчесывать его длинные, падавшие на спину волосы золотым гребнем. Это было малышу, по-видимому, очень приятно, ибо он жмурил глазки, вытягивал ножки и мурлыкал, почти как кот. Так продолжалось минут пять, а потом эта волшебная женщина еще раз провела по темени малыша пальцем, и Пульхер с Адрианом увидели на голове Циннобера узкую, блестящую, как огонь, полоску.

– Прощай, милое мое дитя! – сказала женщина. – Будь умницей, будь умницей, старайся быть как можно умней!

– Adieu, мамочка, – отвечал малыш, – я и так достаточно умен, не надо это так часто мне повторять…

Женщина медленно поднялась и исчезла в воздухе.

Пульхер и Адриан оцепенели от удивления. Но когда Циннобер уже входил, референдарий выпрыгнул из кустов и громко воскликнул:

– Доброе утро, господин тайный советник по особым делам! До чего же красиво вас причесали!

Циннобер оглянулся и, увидев референдария, пустился наутек. Но поскольку он был неуклюж и нетверд на ногах, то споткнулся, упал в высокую траву, которая сомкнулась над ним, и выкупался в росе. Подбежавший Пульхер помог ему подняться, но Циннобер только проворчал:

– Сударь, как это вы проникли в мой сад? Убирайтесь к черту!

И, подпрыгивая, помчался изо всех сил в дом.

Пульхер написал Валтазару об этом диковинном происшествии и обещал следить за волшебным гаденышем вдвое внимательней. Циннобера случившееся с ним привело, по-видимому, в безутешно печальное состояние. Он велел уложить себя в постель и так стонал и охал, что весть о его внезапном заболевании вскоре дошла до министра Мондшейна, до князя Варсануфа.

Князь Варсануф тотчас послал к своему маленькому любимцу своего лейб-медика.

– Высокочтимый тайный советник по особым делам, – сказал лейб-медик, пощупав пульс, – вы приносите себя в жертву государству. Напряженная работа свалила вас на одр болезни, постоянные думы оказались причиной испытываемых вами несказанных страданий! У вас очень бледное и осунувшееся лицо, но ваша драгоценная голова страшно пылает! Ай, ай, ай! Надеюсь, не воспаление мозга? Неужели благо государства довело вас до такой беды? Едва ли!.. Позвольте, однако!..

Лейб-медик увидел, по всей вероятности, ту же багровую полосу на голове Циннобера, которую заметили Пульхер и Адриан. Сделав издали несколько магнетических пассов и подув на больного со всех сторон, отчего тот громко стонал и хныкал, врач хотел провести рукой над его головою и нечаянно дотронулся до нее. Тут Циннобер, кипя от злости, подпрыгнул и своей маленькой костлявой ладошкой влепил склонившемуся над ним лейб-медику такую пощечину, что по всей комнате гул пошел.

– Чего вы хотите от меня, – закричал Циннобер, – чего вы хотите от меня, зачем вы царапаете мне голову? Я вовсе не болен, я здоров, совершенно здоров, я сейчас встану и поеду к министру на совещание. Убирайтесь отсюда!..

Перепуганный лейб-медик поспешил удалиться. А когда он рассказал, как с ним обошлись, князю Варсануфу, тот в восторге воскликнул:

– Какая ретивость в служении государству!.. Какое достоинство, какое величие в манере держать себя!.. Ну что за человек этот Циннобер!..

– Многоуважаемый тайный советник по особым делам, – сказал маленькому Цинноберу министр Претекстатус фон Мондшейн, – как славно, что вы, несмотря на болезнь, явились на совещание. Я составил памятную записку по поводу важного дела с какатукским двором, составил сам, и прошу, чтобы вы прочли ее князю, ибо от вашего талантливого чтения она выиграет, и ее автором князь тогда признает меня.

А памятную записку, которой хотел блеснуть Претекстатус, написал не кто иной, как Адриан.

Министр отправился с малышом к князю… Циннобер извлек из кармана записку, которую ему дал министр, и начал читать. Но поскольку это у него никак не получалось и он только мямлил что-то невнятное, министр отобрал у него бумагу и стал читать сам.

Князь пришел, по-видимому, в полный восторг, он выражал свое одобрение, то и дело восклицая:

– Прекрасно… отлично сказано… великолепно… в самую точку!

Как только министр кончил, князь бросился к маленькому Цинноберу, высоко поднял его, прижал к груди, как раз к тому месту, где на нем (на князе) сияла большая звезда Зеленокрапчатого тигра и в слезах, запинаясь и всхлипывая, забормотал:

– Нет!.. Такой человек… Такой талант!.. Такое усердие!.. Такая любовь!.. Это что-то невероятное… Невероятное! – Потом прибавил спокойнее: – Циннобер!.. Я назначаю вас своим министром!.. Будьте верны и преданы отечеству, будьте надежным слугой Варсануфам, которые вас ценят и любят.

И наконец, бросив недовольный взгляд на министра, он сказал:

– Я замечаю, дорогой барон фон Мондшейн, что с некоторых пор ваши силы идут на убыль. Отдых в ваших имениях подействует на вас благотворно!.. Прощайте!..

Министр фон Мондшейн удалился, шепча сквозь зубы что-то невразумительное и сжигая взглядом Циннобера, который, по своему обыкновению, подпершись сзади палочкой и став на цыпочки, гордо и дерзко озирался по сторонам.

– Я должен, – сказал затем князь, – я должен наградить вас, мой дорогой Циннобер, по вашим большим заслугам; примите поэтому из моих рук орден Зеленокрапчатого тигра!

Князь хотел надеть на него орденскую ленту, немедленно поданную для этого камердинером; но из-за уродливого телосложения Циннобера лента никак не принимала на нем должного положения: она то оказывалась неподобающе высоко, то столь же неподобающе съезжала вниз.

В этом, как и во всяком другом таком деле, имеющем самое прямое отношение ко благу государства, князь очень любил точность. Прикрепленному к ленте ордену Зеленокрапчатого тигра надлежало находиться между подвздошной костью и копчиком, в трех шестнадцатых дюйма наискось от него. Этого никак не удавалось добиться. Сколько ни трудились камердинер, три пажа и сам князь, все их усилия оставались напрасны. Коварная лента все время соскальзывала с нужного места, и Циннобер раздраженно заверещал:

– Хватит меня тормошить, пускай эта дурацкая побрякушка висит как ей угодно, все равно я теперь министр и министром останусь!..

– Зачем, – разгневавшись, сказал князь, – зачем я держу советников по орденским делам, если в отношении лент действуют такие нелепые правила, противоречащие моей воле?.. Терпение, дорогой министр Циннобер! Скоро тут все изменится!

Для обсуждения вопроса о том, как ловчее всего украсить министра Циннобера лентой Зеленокрапчатого тигра, князь велел созвать совет по орденским делам, в который были дополнительно введены два философа и один естествоиспытатель, остановившийся здесь проездом, по пути с Северного полюса^[17]. Чтобы члены совета как следует собрались с силами для столь важного совещания, им всем было приказано за неделю до него перестать думать, а чтобы успешнее выполнить этот приказ и все же не прекращать деятельности на пользу государству, заниматься тем временем счетоводством. Улицы перед дворцом, где советникам, философам и естествоиспытателю предстояло заседать, были устланы толстым слоем соломы, чтобы мудрецам не мешал грохот повозок, и именно поэтому не разрешалось барабанить, музицировать и даже громко разговаривать вблизи дворца. А в самом дворце все ходили в толстых войлочных туфлях и объяснялись знаками.