Текст книги "Сверхновая. F&SF, 2007 № 39-40 (выборочно)"

Автор книги: Эрнест Сетон-Томпсон

Соавторы: Джон Морресси,Ольга Шейнпфлюгова,Виктор Алекс,Реймонд Стейбер,Роберт Онопа,Дебора Коутс,Эдвард Родоусек,К. Д. Вентвортс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Наконец он добрался до открытой двери и скрылся в доме. Воцарилась тишина. Только ветер шумел в кронах деревьев. Одна за другой маленькие болоночки поднимались на ноги и отряхивались. Одна из них подбежала к собаке, которая ударилась о крыльцо, подтолкнула ее носом, а затем отступила назад, как будто не зная, что еще предпринять. Собака, которую Петерсон ударил, все еще лежала. Неподвижно, как Сибой, подумалось мне. Затем она тоже вскочила, встряхнулась, будто только что вылезла из воды, и сбежала с крыльца по ступенькам. Собаки уже скрылись в темноте, когда Петерсон вернулся с ружьем. Он все равно пальнул в воздух и крикнул что-то, но я не расслышала, что именно.

После этого собаки изменились. Во-первых, они стали смелее. На следующий вечер одна из них уставилась на меня, когда я сидела в машине. А когда я открыла дверь, чтобы отогнать ее, она зарычала, оскалив зубы.

В этот раз и на следующий вечер собаки продолжали выть; Петерсон с диким ревом выскакивал из дома с ружьем наготове. Собаки нападали на него, норовя цапнуть за ногу. Он отбивался, стрелял в них, пока не кончились патроны, и после этого скрывался в доме. Собаки вскакивали (клянусь, даже убитые наповал, – мы не нашли там ни одной) и убегали прочь.

На третий день приехали полицейские и долго говорили с Петерсоном на крыльце. Полисмены уехали, забрав с собой его ружье. Но, видно, у него было еще одно.

К концу следующего дня похолодало: на улице гулял ледяной ветер. Я осталась дома и выглядывала на улицу из окна гостиной. Элизабет не было видно, но она наверняка сидела на крыльце. Все уже настолько привыкли к этому, будто она там сидела вечно. Вот опять, как всегда, прибежали собаки, направляясь вниз по улице. Они подпрыгивали так, будто кто-то сверху дергал их за ниточки; встречный ветер развевал их длинные мохнатые уши; и что-то, возможно, их целеустремленность, заставляло меня вспоминать Сибоя.

Они, как всегда, уселись у входа в дом. Завыли. Но Петерсон на этот раз не вышел. Минут через пятнадцать (когда я думала, что сейчас сойду с ума от этого воя; ведь он никак не прекращался) я заметила движение в их рядах, как будто собаки начали уставать от долгого ожидания. То одна, то другая вскакивала и перебегала с места на место.

Миссис О’Шейн стояла на крыльце. Ее почти не было видно с моего места, – ее пальто и шарф были слишком темными, – лишь время от времени я видела движение крохотного белого пятнышка лица, когда она переступала с ноги на ногу или отворачивалась от ветра.

Должно быть, собаки ее тоже заметили. Они вдруг перестали выть и разом повернулись – синхронность этого движения была сверхъестественна – и уставились на нее. Они не кинулись на нее, как на Петерсона. И тогда мне показалось, что, может быть, это только оттого, что Петерсон не вышел из дома на их вой.

Что бы ни было причиной, но собаки начали приближаться.

Вы можете сказать, что ей достаточно было отступить назад, чтобы оказаться в доме. Но она, напротив, осталась сидеть до тех пор, пока все не кончилось. Если бы я была на улице в этот вечер, если бы я сидела на крыльце в добрых десяти футах от двери и ко мне подкрадывались двадцать пять рычащих собачек… не уверена, что я бы не застыла от страха.

Мне ничего не было слышно через закрытые окна, кроме порывов ветра. По ту сторону улицы в своей гостиной стояла Дженет Дональд с прижатой ко рту ладонью. Первая собака уже была у крыльца дома миссис О’Шейн. Женщина не шевелилась. Мне хотелось крикнуть ей: «Бегите прочь, скорее в дом!». Все кругом застыло, только белые маленькие собачки постепенно приближались к миссис О’Шейн.

Вдруг к ним выбежала Элизабет. Она остановилась посреди двора, на секунду заколебавшись, как будто пыталась принять окончательное решение, а потом пошла по дорожке к дому. Собаки расступились перед ней, как море перед Моисеем, и вновь сомкнули ряды за ее спиной.

Трудно было разглядеть все подробности из моей гостиной. Дом миссис О’Шейн, скрытый деревьями, находился четырьмя дворами ниже по ту сторону улицы. Но я видела, как Элизабет подошла к ней и, скорее всего, заговорила. Единственное, что мне удалось разглядеть после этого, – как Элизабет взяла ее за руку и повела к двери. Они перекинулись парой фраз, а потом миссис О’Шейн зашла в дом.

Когда Элизабет спустилась с крыльца, собаки снова расступились перед ней. Я смотрела, как она идет вверх по улице. Как раз, когда она прошла мимо моего дома, собаки, наблюдавшие за ней, вскочили на ноги, и все, как одна, повернулись и побежали прочь.

На следующее утро я встала рано, оделась, быстро позавтракала и пошла к Элизабет с твердым намерением выяснить, что значит все происходящее. Прежде всего, отчего пушистые маленькие собачки терроризируют Петерсона.

Когда дверь открылась, я не могла не заметить, какое бледное и осунувшееся лицо у Элизабет, как будто она поправлялась после долгой болезни. И, несмотря на то, что она, как всегда, была подтянута и опрятна, в уголках рта обозначились новые складки, а когда я, сидя за столом на кухне, смотрела, как она готовит кофе, то заметила, что ее пальцы то и дело барабанят по столу, а это было для нее совсем несвойственно.

После того, как она подала мне кофе, налила себе чашечку и села за стол напротив меня, я глубоко вздохнула и сказала:

– Я хочу знать, что происходит.

Элизабет добавила сливок в кофе из маленького сливочника в форме петушка.

– А вы как думаете?

– Откуда взялись эти собаки?

– Не все ли равно, откуда?

Я взглянула на нее. Тонкие черты лица, белая кожа, тщательно уложенные волосы и ухоженные руки, – она выглядела почти высокомерно, как если бы я спросила какую-то невероятную глупость. Я выпрямилась. Почему, собственно, нельзя спросить? Что плохого в желании соседей привести все в норму?

– Так дальше не может продолжаться. В самом деле, не может.

Я старалась говорить спокойно, но уверенно, как обычно разговаривала с упрямыми пациентами в полубессознательном состоянии в больнице.

– Не в моих привычках говорить за других, но, помилуйте, Элизабет, вчера вечером они чуть не искусали миссис О’Шейн.

Элизабет откинулась на спинку стула. Сеточка морщин в уголках глаз, казалось, немного разгладилась. Она приоткрыла рот, собираясь заговорить, но тут что-то за дверью привлекло ее внимание, и губы вновь сомкнулись. Она встала; движение было настолько резким, что ножки стула скрипнули по полу. Подойдя к кухонному окну над раковиной, она выглянула на задний двор.

– То, что я делаю, должно было произойти намного раньше, – она резко повернулась ко мне. – Вы говорите, что он был всего лишь псом. Видно, вы все так и считаете между собой. Да, он былвсего лишь псом, но…, – она запнулась, и тень раздражения промелькнула по ее лицу. – Он научил меня настоящей любви, мужеству и преданности. Мне плевать, что говорят другие. Здесь нарушено равновесие между добром и злом.

Я ждала, пока она закончит. Было слышно, как над раковиной тикали часы, а ветки чахлого куста гортензии, что рос на заднем дворе, шумели под окном. Я постаралась, чтобы голос звучал как можно мягче, ну…так, на всякий случай.

– А что произошло вчера вечером? При чем тут миссис О’Шейн? Вы же никогда ничего не имели против нее.

Она вернулась к столу. Её гнев прошел, и теперь она уже выглядела решительно, почти как прежде, когда решала трудную задачу.

– Да, верно, но произошло нечто непредвиденное.

Она сунула руку в карман рубашки и вытащила камень возмездия… Постукивая им по столу, продолжала:

– Понимаете. Для этого камня не существует разницы между Хорошим и плохим – Он поддерживает равновесие между ними и их напряжением – Если приложить большую силу, то баланс будет восстановлен на другом уровне. Я не думала, что вопрос о силе будет иметь значение, иначе Петерсон не смог бы понять, что происходит и не обрел бы силы для контратаки. Вчера вечером…да, я ошибалась насчет Петерсона.

– Это сделал он?

– Да. Но этого не повторится. Он больше никогда не воспользуется моими собаками.

Я подумала, до чего же странно, что я считаю все это само собой разумеющимся. Но ведь и доказательства этому являлись каждый вечер.

– Вы действительно их используете?

Она поморщилась. Это ее уязвило.

– Нет. Я их не использую. Я спрашиваю каждую из них, займутся ли они этим. Все соглашаются. Они узнали своих Петерсонов. Некоторые из них никого другого и не знали в своей жизни. Эти люди избивали их; доводили до смерти, делая бизнес на щенках; выбрасывали из окон машин и проламывали черепа.

– Их уже нет в живых? Они все мертвы?

Элизабет прищурилась.

– Это призраки. Я думала, вы знаете.

На этот раз пришла моя очередь встать и начать ходить по кухне.

– Да ничего я не знаю. Это что-то из ряда вон выходящее. Вся моя жизнь до этого протекала в рамках нормы. И ничего подобного со мной еще не случалось.

Я скрестила руки на груди и оглядела ее.

– Понятно?

– Да. Они – призраки. Счетный камень наделил меня этой силой – вызывать призраков, когда захочу. Или демонов. Силы должны уравновешивать друг друга. Но Петерсон тоже может вызывать демонов. Он способен на все. И сейчас мне нельзя останавливаться. Понимаете?

– Но…, – я почувствовала, как мурашки побежали по коже. – …Собаки. Я все еще не понимаю. А что, если они опять нападут на миссис О’Шейн или на кого-нибудь другого?

Элизабет вздохнула, и, похоже, подумала, что я слишком уж недогадлива. Да черт бы ее побрал с её мертвыми собаками, которые она сюда зачем-то вызывала. Кто заставлял её злить Петерсона?

– Больше они так не сделают, – сказала она.

– Это уже случилось прошлым вечером, – резко ответила я. – Они подобрались к миссис О’Шейн слишком близко.

– Они же собаки, – проговорила она. – Всего лишь собаки Они не задумываются над происходящим, как вы или я. И они полагали, что это я направила их к крыльцу миссис О’Шейн. Не, теперь они стали умнее. И больше ошибки не допустят. Разве это не ясно?

Я не ответила. Что я могла сказать? Отчего же, Элизабет, сейчас мне всё ясно. Я чувствую себя великолепно. Но мне-то было по-прежнему не по себе. Все это было весьма далеко от нормы.

– Хелен, – сказала Элизабет, немного помолчав, – простите меня. Я бы остановилась, если 6 могла. Но все зашло слишком далеко. Теперь придётся довести это до конца.

Она встала и вышла из комнаты. Было слышно, как он, поднимается к себе наверх.

Вечером я обошла всех соседей, – кроме Петерсона, разумеется, – чтобы пригласить их на чашку кофе. Мне пришло в голову, что вместе мы, возможно, будем чувствовать себя в большей безопасности. Элизабет я пригласила тоже, но не надеялась, что он, придет.

– Сегодня появились доберманы. Я видела их по дороге, – сообщила миссис О’Шейн, снимая в прихожей шарф и синее пальто

Только я проводила ее в гостиную, у дверей снова позвонили. Пока я спускалась в холл, раздалось еще два нетерпеливых звонка. На пороге стояли Хороси, которые пришли последними. Они поднялись в дом. Внезапно Келли схватила меня за руку и указала на улицу.

– Смотрите! – воскликнула она.

– Доберманы? – я стала вглядываться в сгущающуюся тьму. – Миссис О’Шейн уже сказала мне о них.

– Да нет же, присмотритесь внимательнее. Там что-то еще.

Краем глаза я заметила, как мистер Хороси кивнул. Миссис Хороси прижалась к нему.

– Смотрите, – повторила Келли, – вон там, в тени, видите?

Я снова выглянула, пожалев о том, что не проверила вовремя зрение у врача. И тут я, наконец, увидела. Хотя это было непонятно что. Тень, тьма, которая двигалась. Независимо от ветра и света уличных фонарей, она текла вниз по улице. Я втащила Келли внутрь и захлопнула дверь.

Никто на самом деле и не думал о кофе, но я все же приготовила. Развела в камине огонь – эта ночь выдалась действительно холодной – и не стала включать свет, а зажгла несколько свечей, – мне показалось, что они будут уместнее, и мы собрались у очага. Но постепенно все переместились к окнам: часть – к полукруглому окну в гостиной, часть, пройдя через холл, устроилась у такого же в столовой. Келли подставила стул к маленькому угловому окну, которое выходило прямо на дом Петерсона.

Все болонки были во дворе, расположившись, как обычно, в два полукруга. Такие крохотные, они сидели напряженно и прямо, повернувшись к крыльцу, как будто, стоя на носу корабля, с веселым и бесстрашным видом плыли в открытое море. За ними стояли в три ряда, как римские легионеры, большие черные доберманы с рыжеватыми подпалинами. В середине первого ряда сидела более крупная собака, которая так походила на Сибоя, что у меня даже перехватило дыхание. У крыльца миссис О’Шейн и вдоль запущенной изгороди Петерсона притаились те самые тени.

Неожиданно из дома вышел Петерсон Даже с такого расстояния я разглядела, что его лицо украшает широкая наглая ухмылка, – видимо, от сознания того, что он крутнул штурвал чуть сильнее, чем Элизабет, и исход предрешен.

Тени двинулись вперед, будто их что-то подтолкнуло, но что – я не могла понять. За минуту они переместились от изгороди до середины двора. Собаки в рядах забеспокоились. Доберманы повернулись к сгусткам теней. Болонки придвинулись ближе к ступенькам крыльца; они не спускали глаз с Петерсона, и он, как мне показалось, отступил на шаг к двери. И тут я заметила, что не дышу от напряжения. Что, собственно, могли сделать эти мерзкие создания собаке, которая была уже мертва?

И тут одна из теней коснулась передней лапы одного из доберманов. Собака взвыла. Но это был не вой одинокой собаки в ночи, а пронзительный, невыносимый визг, похожий на крик. Я услышала, как ахнула Келли Хороси. Там, где тень коснулась лапы, она как будто выжгла кожу и мясо до белоснежной кости. Тень скользнула вперед. Собака, ни секунды не колеблясь, подбежала к ней на трех здоровых лапах и прыгнула прямо в нее. Рваные клочья тени отлетели к изгороди, сморщились в комочки и пропали.

Дальнейшие события я помню, как в тумане. Мы обсуждали их с семьей Хороси, миссис О’Шейн и Дональдами весь последующий день, но так и не смогли восстановить в точности то, что произошло.

Вот что я увидела.

Исчезновение одной тени заставило других застыть на несколько томительно долгих секунд. Усмешка сползла с лица Петерсона. Болонки наблюдали за доберманами, которые, не отрываясь, следили за тенями. Кроме одного, того большого пса, что был так похож на Сибоя, – он вдруг развернулся и внимательно посмотрел на дорогу. Взглянула и я.

Со своего крыльца быстро спустилась Элизабет и побежала по улице к дому Петерсона. Мы увидели, что она остановилась на обочине и что-то громко ему прокричала Он что-то крикнул в ответ и захохотал, указывая на тени, которые стали стягиваться к крыльцу. Она показала на собак и помотала головой. Петерсон вновь расхохотался. Тени снова начали подбираться к собакам. Доберманы вскочили, и шерсть у них на загривках поднялась дыбом. Элизабет застыла на месте. Петерсон вдруг прекратил смеяться и оглядел ее с какой-то опаской. Она подозвала собак. Наклонясь к ним, стала гладить и целовать их. А потом вышла вперед них и направилась к теням. Петерсон заорал на нее, срываясь на визг и вцепившись руками в шаткие перила крыльца. Больше он не смеялся.

Элизабет продолжала идти по лужайке. Дойдя до теней, она привлекла к себе большого добермана, похожего на Сибоя. Он подсунул голову ей под руку. Элизабет остановилась и посмотрела на него. Оглянулась на остальных собак и перевела взгляд на своего спутника. Так, положив руку ему на голову, она вместе с ним вошла прямо в гущу теней.

На этот раз никто не издал ни звука. Они вошли. И пропали. Все было кончено. И тени растворились. Собаки сошли со своих мест и понюхали землю. А затем, не обращая никакого внимания на Петерсона, развернулись и побежали вниз по улице, все дальше и дальше, пока не пропали вдали.

Рано утром ко мне прибежала Келли Хороси.

– Посмотрите-ка, что происходит, – сказала она.

Я вышла с ней и увидела, как Петерсон выносит из дома коробки и грузит их в свою машину Он постоянно оглядывался через плечо, как будто чего-то боялся.

– Как вы думаете, он действительно уезжает? – прошептала Келли.

– Думаю, независимо от того, уедет он или нет, оно его настигнет.

– Что?

– Последнее возмездие.

Она окинула меня недоверчивым взглядом и убежала.

А я вышла на тротуар и остановилась перед домом Петерсона, чтобы взглянуть на то место, где Элизабет шагнула в ту тень. Она ни на миг не засомневалась, хотя вряд ли это сыграло какую-то роль в случившемся. Сейчас она уже там Я остановилась перед ее домом. В коридоре и на кухне горел свет Щелкнув выключателем, я прикрыла за собой дверь. У Элизабет не было родни; а закладная была выплачена. Вид у него уже был нежилой, но в нем ощущалось чье-то присутствие. Теперь он будет неотступно напоминать нам о том, что здесь произошло. Я поискала магический камень, но его нигде не было видно.

Во вторник я пошла в приют для животных, чтобы посмотреть, нет ли там одной из тех пушистых беленьких собачек с круглыми мордочками. Я никогда особенно не любила собак, но все меняется.

Реймонд Стейбер
СУХОЙ АВГУСТ [10] 10
  © Raymond Steiber. Dry August. F&SF August, 1995


[Закрыть]
(Рассказ)
Перевела Софья Елизарова

Стояла гнетущая жара, и её постоянство чувствовалось каждой клеткой кожи. Жара высасывала воздух из легких и скупыми порциями возвращала обратно. Из-под капота машины поднимались волны зноя и сливались с маревом от мостовой.

Сим вел машину и поглядывал на своего пассажира. Большие руки Джорджа покоились на коленях, он ловил воздух ртом, тонкие белокурые волосы слиплись от пота. Прошлой ночью на горизонте блистала зарница, но дождя не было, ни капли дождя целый месяц. И Джордж сказал Симу тогда:

– Он там. Он там наверху, и сыплет оттуда стрелами молний на землю.

А Сим, тонкий и сухой, как этот месяц август, отвечал:

– Джордж, это просто погода.

Но Джордж упорствовал:

– Нет, дядя Сим, это Суховей.

Тогда Сим сдался: у его сорокалетнего племянника давно крыша поехала. Что с ним поделаешь? Поэтому Сим перевел взгляд на темнеющие поля пшеницы, угнетенные засухой, а теперь застывшие в ожидании урагана.

Немного погодя он сказал:

– Завтра днем мы будем в Джефферсоне и сможем встретить твою маму с автобуса. Она все равно раньше среды не приедет, поэтому мы переночуем в городе, а вечером сходим в кино. Как ты на это смотришь, Джордж?

– Я бы с удовольствием, но так мы от Суховея не избавимся.

Они втроём – дядя с сестрой и её сын – жили в старом фермерском доме с заботливо обведенными белой каемкой окнами. «Что ж, это всё же компания», – думал Сим, и, старый и одинокий, был благодарен за это. Он даже был благодарен Джорджу.

А пока они ехали среди гнетущей жары в Джефферсон, и Джордж сидел в его машине без видимых признаков мысли. Иногда Сим спрашивал себя: о чем Джордж думает? Помнит ли он еще свою семью? Мальчик – какого черта я думаю о нем как о мальчике, ему за сорок – мальчик никогда не улыбается. Его наполняет уныние, как глубокая река, исток которой ему неизвестен.

Джордж пристально смотрит в ветровое стекло, и дышит открытым ртом часто-часто. На широком печальном лице глаза как у бассетхаунда – нелепо сложенной длинной собаки с висящими ушами, на коротких мощных лапах.

Он заговорил:

– Когда мы доберемся до Джефферсона, то остановимся в мотеле и поужинаем жареными цыплятами.

Так хотелось подбодрить племянника, хотя все попытки были обречены на неудачу.

– Неплохо бы, – отозвался Джордж.

– Я знаю, ты любишь жареных цыплят. Ведь Мэй…, – Он замолчал. К чему было упоминать Мэй?

– Суховей забрал её, дядя Сим.

Сим сжал потными руками рулевое колесо.

– И Марджори тоже забрал, а потом наслал на дом эту черную штуку, достал ее из своего черного саквояжа, и она, крутясь, разнесла все на куски.

– Джордж, я…

– Говорят, один их этих кусков попал мне в голову. Вот почему я такой, какой я теперь, но это не случайность. Это сделал Суховей. Он сделал это нарочно. Потом он оставил меня умирать. Он не хотел, чтобы я сказал кому-нибудь, что видел его. Он не хотел выдавать свой секрет.

– Джордж, мне жаль. Мне не следовало упоминать Мэй.

– У меня прежде было все в порядке, ведь так, дядя Сим? Ты же помнишь. Я мог думать, как все другие, и работал на старой ферме отца, и мои дела шли хорошо. Ведь всё было так, правда?

– Ты был прирожденным фермером, Джордж. Достаточно тебе было понюхать горсть земли – и ты сразу же мог сказать, какова она и для чего пригодна. В тебе еще есть что-то от прежнего.

– Суховей не отнял этого. Но он взял всё остальное.

У Джорджа из глаза выкатилась слеза, а он и не заметил.

– Мэй. Я не помню, кто была Мэй. Она была моей женой, дядя Сим?

Сим молча кивнул, не в силах говорить.

– Каким я тогда был? Значит, у меня была жена. Надо же, ведь даже у тебя, дядя Сим, нет жены.

– Я был слишком угрюм для этого, Джордж. И не отличался красотой. Если бы мне удалось обзавестись женой, я бы хотел, чтобы она походила на Мэй.

– Как пшеница на солнце – такие были её волосы. Или я так просто говорил ей иногда, чтобы произвести на нее впечатление. Мог ли я так себя вести, дядя Сим?

– Тогда ты мог. В тебе было что-то от отца.

– И потом явился этот старик Суховей и все забрал у меня. Надо же, чтобы такой ничтожный старикашка принес так много зла.

Не дай бог ему напомнить о ребенке, подумал Сим. Не дай Бог ему вспомнить о том, как он пробирался среди обломков с залитыми кровью глазами в поисках ее мертвого тела и наткнулся на него. Избавь меня от этого сегодня. В моей жизни уже достаточно горя.

Мысли Джорджа опять переключились.

– Неплохо было бы перекусить жареным цыпленком сейчас, – сказал он. А затем впал в состояние безмолвного созерцания всё с тем же печальным выражением лица.

Они остановились в мотеле на съезде с шоссе, на самой окраине города. Вокруг – поля пшеницы и кукурузы до самого горизонта.

Двухместный номер казался роскошным в сравнении с фермерским домом, однако Симу не хватало любимого кресла-качалки, привычного вида с переднего крыльца и трубочки перед сном. Джордж сидел на полу у кровати и смотрел по телевизору какую-то детскую передачу, причем с таким серьезным лицом, будто это была лекция по ядерной физике.

Около половины седьмого они оделись и поехали в ресторан Талла. Это был старый семейный ресторан с клетчатыми скатертями и румяными школьницами, подрабатывавшими официантками. Там всегда было полно детей. Всегда какая-нибудь молодая мама пыталась есть одной рукой, второй успокаивая при этом младенца. А напротив сидел папаша с ребенком постарше, который намазывал масло на горячие булочки и уминал, их как конфетки.

Симу тут нравилось. Ему нравились собиравшиеся за длинными столами всем семейством дедушки и бабушки со всеми детьми и внуками. И хотя он тоже пришел сюда с племянником, но не мог чувствовать себя одним из этих почтенных стариков с крепкой семьей, и потому печаль не оставляла его.

Кроме них, только один человек пришел без семейства. Он сидел за столом позади Джорджа в чёрном костюме, чёрном жилете и с чёрным галстуком. «Интересно, чем он занимается, – подумал Сим. – Гробовщик, наверное. Если не палач».

Мужчина в чёрном ел суп, периодически останавливаясь, чтобы оглядеть комнату, и чему-то улыбался. Один раз он встретился взглядом с Симом и кивнул. И продолжал оглядывать мир вороньим глазом, будто с позиции иного, более древнего разума.

Через некоторое время он покончил с супом, взял свой чек и направился к кассе. В руках он нёс черный чемоданчик, наподобие лекарского. Вот он кто, подумал Сим. Но скорее всего, пожалуй, коммивояжер.

Они с Джорджем съели свои горячие булочки и жареных цыплят, вареную кукурузу и картофельное пюре с соусом. Затем последовали огромные куски местного яблочного пирога, Управившись с ними, оба откинулись назад, довольные – даже Джордж, при всей своей печали.

– Все было прекрасно, дядя Сим.

– Если бы одна из тех поборниц диетического питания с телевидения увидела нас сейчас, она бы бросила нас за решетку.

Когда они вышли из ресторана, ночь была тихая и душная. Казалось – вот-вот должно что-то случиться, что-то страшное и отвратительное, и всё их хорошее настроение испарилось.

Джордж застыл на площадке перед рестораном, глядя на северо-запад, где небо казалось особенно чёрным.

– Он здесь дядя Сим. Он следовал за нами от самой фермы.

– Кто здесь? – спросил Сим, уже знавший ответ.

– Этот старик Суховей.

– Джордж, давай вернемся в мотель.

Он взял племянника за локоть, прошел с ним к машине и посадил его на переднее сиденье. Всю дорогу к мотелю Джордж то и дело оборачивался. Беда приключилась примерно в это время года, вспомнил Сим. Нервная система Джорджа помнит это и не дает ему покоя.

Сим попытался как-то отвлечь Джорджа.

– Хочешь проехаться в кино?

– Нет желания, дядя Сим.

– Это отвлекло бы тебя от грустных дум.

Джордж повернулся и пристально посмотрел на него.

– Этого я как раз и не хочу, дядя Сим. Может быть, теперь я смогу остановить его. Может быть, удастся хоть один раз не дать свершиться злу. Тогда он, вероятно, задумается, стоит ли продолжать его творить.

– Черт с ним, Джордж.

– Кто-то должен хотя бы раз так сделать. Кто-то должен пресечь это.

– Тебе вряд ли удастся, Джордж.

– Этого я и боюсь, дядя Сим.

Сим привез его в мотель, отвел в комнату, уложил в постель и включил ему телевизор. Может, его мама уговорит завтра, когда приедет. Может, она хоть немного ослабит его меланхолию.

Он захватил трубку, табак и вышел из мотеля на лужайку. К ней почти вплотную примыкало пшеничное поле, отделённое только проволочной изгородью.

Сим постоял там какое-то время с трубкой в зубах, вглядываясь в темноту. Ночь делалась все более гнетущей.

– Как вы думаете, будет дождь? – послышалось из-за спины.

Сим быстро повернулся. Рядом стоял чёрный человек из ресторана. Он всё еще держал докторский саквояж, но теперь на нем была шляпа наподобие котелка, как в старом кино или на фотографии.

– Может, и пойдет, – сказал Сим.

Человек загадочно улыбнулся.

– Да, мне представляется это возможным. – Он немного помолчал, затем продолжил: – Давненько я не бывал в этих местах. Уже позабыл, что они построили город в излучине этой речушки.

– Ну, этот город стоит здесь сотню с лишним лет.

– Надо же, и впрямь так долго? Как летит время.

Сим нервно хохотнул. Шутник, подумал он, хотя по спине пробежали мурашки.

– Чем вы торгуете? – спросил он.

– О, я странствую.

– Что именно вы продаете?

– Продаю? Я ничего не продаю. Я немного демонстрирую свои возможности. Ну, например, на прошлой неделе я проводил небольшой показ в Центральном районе. Конечно, когда-нибудь моё начальство наложит свою резолюцию и покажет людям, чего можно достичь. Подготовка идет уже давно. По правде говоря, ждут подходящего случая.

– Я не понимаю, куда вы клоните.

– Правда? Ну, давайте скажем так: точно определить мое дело трудновато. А ваше?

– Я просто фермер.

Незнакомец улыбнулся:

– О.

– Это честная профессия.

– Я не отрицаю. Правда, довольно рискованная в связи с метеоусловиями, не так ли?

– Да уж. Эти метеоусловия могут доконать фермера.

Тот снова улыбнулся.

– Я совершенно согласен, – сказал он.

Они долго стояли молча, и все вокруг них, казалось, притихло, как перед смертью – даже транспорт на шоссе.

– Мне пора, – произнес наконец черный человек. – Сегодня нужно успеть доставить несколько образцов.

– А не поздно ли?

– О, чем позже, тем лучше. Собственно говоря, это самое подходящее время.

А затем он слегка коснулся своего котелка и растворился в темноте.

Сим проводил его взглядом, выбил трубку и направился к мотелю. В одном из окон второго этажа мелькнуло бледное лицо Джорджа.

Что-то заставило Сима ускорить шаги. Достигнув лестницы, он мигом взлетел вверх по ступенькам. На пороге номера он заметил, что дверь полуоткрыта. Он шагнул внутрь. Джорджа там не было. Ни одежды, ни ботинок.

Сим подошел к окну. Резко раздвинул занавески. На лужайке внизу никого, но вдали, на прилегающем к ограде поле пшенице он различил движение.

Джордж, подумал он. Какой дьявол тебя попутал?

Он помедлил еще немного, потом направился к двери. Но на лестнице внезапно его охватил страх.

Джордж шёл по тропинке среди пшеничного поля. Он надеялся, что ужасный старикашка не догадывается о его цели, но кто знает? Вполне вероятно, что он нарочно выманил Джорджа, желая довести до конца начатое в тот день, когда он убил Мэй и Марджори. Покончить с ним навсегда. Чтобы Джордж не рассказывал больше никому, хотя ему нечего беспокоиться, поскольку никто ему бедолаге, и так не верит.

Этот котелок – его он помнит хорошо.

А там, в мотеле, всё с тем же саквояжем, с кем он говорил? – С его дядей Симом. Не связан ли как-то с ним дядя Сим? Нет, трудно поверить этому. Сим, как все остальные люди, тоже думает что всему виной метеоусловия.

А все этот старикашка в котелке. Сколько бед он принес. Какое горе, какие страдания. Эти черные извивающиеся свирепые звери в его бауле – они там и сейчас толкутся в нетерпении выскочить наружу. Вот почему воздух был так неподвижен. Он застыл от страха перед ними.

Легкий порыв ветра примял пшеницу. Его прохладные пальцы коснулись лица, будто слепой пытается определить, кого обнаружил. Нужно спешить, подумал он. Уже готовится. Вот-вот он выпустит одного из своих зверей, и тот разнесет всё в щепки.

Ветер усилился, по пшенице побежали волны. Запахло сухой землей и мякиной. Пыль летела в глаза и слепила их.

Он неуверенно двигался вперед. Мэй, Мэй, думал он. Волосы цвета пшеницы отливали на солнце, как золотой шелк под его рукой, обнимающей её плечи. Румянец, заливший ее целиком, когда впервые они невинно ласкались на заднем сиденье машины. Было ли это? Или это его бедный поврежденный рассудок извлек из череды теле– и кинообразов?

А Марджори – о, боже мой, Марджори! Ее изломанное тело, брошенное жутким зверем среди развалин дома. Бледные как мел щёки в зеленоватом свете, золотистый шёлк волос потемнел от дождя и крови. А тело холодно, совсем ледяное – ничто его уже не согреет.

Его глаза опять затуманились, на этот раз не от пыли, а из-за кошмарного воспоминания.

Ветер подул сильнее. Он налетал порывами и пронизывал до костей.

Джордж внезапно подошел к месту, где колосья пшеницы полегли полукругом. И там, в самом центре, сидел на корточках возле саквояжа человек в котелке.

Он поднял голову, и его глаза блеснули зеленым светом, подобно зарнице. Джордж еще не успел ступить на примятую площадку, и поспешно пробирался в бушующей темноте. Человек в котелке продолжал заниматься своим делом, как будто и не заметил его.

Его саквояж был раскрыт, и именно оттуда вылетал ветер, извергаясь бесконечным потоком. В саквояже шевелились кожаные мешочки, будто внутри них кто-то возился. Выбрав один из них, старикашка подержал мешочек перед глазами, решил, что это не то и положил назад.