332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Эрин Груэлл » Писатели свободы. Как 150 «трудных» подростков и учительница бросили вызов стереотипам » Текст книги (страница 2)
Писатели свободы. Как 150 «трудных» подростков и учительница бросили вызов стереотипам
  • Текст добавлен: 30 декабря 2020, 13:00

Текст книги "Писатели свободы. Как 150 «трудных» подростков и учительница бросили вызов стереотипам"


Автор книги: Эрин Груэлл






сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Дневник 2. Единственный белый парень

какого черта я делаю здесь? На этом уроке английского я единственный белый! Сижу в углу класса (если можно так назвать этот бардак), гляжу в расписание и думаю: «Меня что, правда определили сюда?» Ладно, я понимаю, что в старших классах полагается встречаться с самым разным народом, но мне казалось, это будет выглядеть как-то иначе. Чисто мое «везение»: я угодил в класс, полный трудных подростков, которых возят в школу автобусами из неблагополучных районов. С этими отверженными я в самом деле чувствую себя не в своей тарелке. Здесь даже стульев не хватает. Моя учительница, мисс Груэлл, молода и решительна, но этот класс неуправляем, и ее, ручаюсь, надолго не хватит.

Школьное начальство само напросилось на неприятности, собрав этих ребят в одном классе. Того и гляди грянет катастрофа.

Перед уроком я обедал в школьном дворе и заметил, что здесь, как везде, все разбились по расовой принадлежности. У каждой расы свой угол, никто ни с кем не смешивается. Все, в том числе и я, обедают с себе подобными – и точка. У каждого угла свое название: в «Беверли-Хиллс» или «Диснейленде» тусят белые и богатенькие. Есть еще «Чайна-таун» – там азиаты. Место, которое обычно занимают латиносы, называют или «Тихуана-таун», или «Бегом к границе». А у черных свое «Да гетто». Есть и парад уродов среди двора: обычно середину оставляют для наркош, их так и зовут – торчки, и там же собираются готы. Судя по тому, что творится вокруг меня, в классе принято то же разделение, что и во дворе.

Все мои друзья – в классе для одаренных, дверь напротив через коридор. Почти все белые. Там меня если кто и беспокоит, так это по-настоящему крутые и популярные, которые считают, что они лучше всех. В остальном среди своих мне ничто не угрожает. А здесь уже ясно, что предстоит борьба за выживание. И я жду, что ко мне вот-вот прицепятся.

Надо поскорее свалить из этого класса в другой, напротив, к моим друзьям. Сразу же после уроков попробую уговорить своего куратора перевести меня отсюда. Буду врать и уверять, что компьютер ошибся и что мое место – с одаренными, хоть по английскому я не тяну и у меня трудности с обучением. Она мне точно поверит, я же белый.

Не нравится мне этот галдеж. Просто хочу выбраться отсюда. Скорее бы звонок. Ни минуты лишней здесь не задержусь. А если останусь здесь, будет одно из двух: или меня уроют, или я сдохну от скуки.

Дневник 3. До меня докопались

«Твою ж мать!» – только и мелькнуло в голове, когда эти тупые уроды направились ко мне сегодня после уроков. Стало ясно, что сейчас я огребу, ведь против меня три парня и две девки. Не то чтобы было страшно или еще что. Не впервые – и уж точно не в последний раз. Но сегодня-то с чего? Первый школьный день, нет у меня никакого желания разгребать это дерьмо!

Правильно мне не хотелось в эту школу. Мой инспектор из надзора довольный такой, считает себя прямо экспертом по бандам. Этот придурок правда думает, что проблемы Лонг-Бич в Уилсон-Хай меня не коснутся. Будь моя воля, я бы в школу ни ногой, но он пригрозил: мол, или Уилсон, или колония. По всем прикидкам выходило, что спокойнее будет вернуться в школу.

Инспектор еще не допер, что в школе совсем как в городе, а в городе – точно как в тюряге. Все они разделены на группировки по расам. На улицах сшибаешься с теми, кто из другого района, смотря по расе или откуда ты. А в школе сторонишься тех, кто не такой, как ты. Вот так все и устроено, и всем нам это ясно. Так что когда азиаты пытались было захватить часть района, мы их просветили. Растолковали им, кто такие ОГ, то есть «оригинальные гангстеры». Мы эти самые ОГ и есть. И, как уже было сказано, так во всем. Того и гляди, прицепятся мелкие выскочки в школе и давай требовать уважения, которого вообще еще не заслужили.

Потому они и психанули, когда докопались до меня, – вот еще, стану я перед ними пресмыкаться. Оглядываю их сверху вниз и снизу вверх, ржу, умолкаю, потом говорю: Mi barrio es primero[1]1
  «Мой район первый». Прим. ред.


[Закрыть]
. Стою посреди двора и думаю, как они похожи на тех людей, которых ненавидят. И шмот у них точно как у нас, и ведут себя так же, и хотят территорию, которой владеем мы. Потому-то у меня и нет уважения ни к ним, ни к этому их баррио, за который они готовы умереть. Не понимаю даже, почему они до меня докопались, спрашивали, откуда я. Кретины, могли бы и догадаться, что бывает, когда нас достают: мы психанем – и все, такой начнется ад, что мало не покажется.

Латиносы мочат азиатов. Азиаты мочат латиносов. Не с теми они воюют. Сейчас все сводится к тому, как выглядишь. Если похож на азиата или латиноса, тебе достанется или на тебя хотя бы наедут. Война объявлена, теперь идет драка за власть, деньги и территорию. Мы убиваем друг друга из-за расы, гордости и уважения. Это они развязали войну в нашем Ацтлане – земле, которая принадлежит нам по праву, и по тому же праву мы их закопаем.

Пусть думают, что победили, пусть пока наезжают на меня – очень скоро им всем кранты!


Дневник 4. Беспорядки на школьной территории

блин! Вторая неделя учебы, а я уже нарвался из-за тех, с кем подвисаю. Сегодня вспыхнула драка. Не знаю, с чего все началось, слишком быстро это вышло. Говорят, одну первогодку загнобили пару дней назад, и ее банда задумала расквитаться. Я слышал, вроде даже собирались притащить с собой в школу биты. Как раз когда я тусил с друзьями, все и началось, ну и как всем остальным, мне захотелось посмотреть вблизи. Вот я и подходил ближе и ближе, пока не оказался слишком близко. И не успел увернуться, как мне в лицо прилетел кулак. А что полагается делать, если тебе вмазали? Вмазать в ответ.

Казалось, несколько часов прошло (хотя на самом деле наверняка минут), а драка только сильнее становилась. К тому времени мне расквасили нос, но, если не считать пары синяков, я держался, то есть не валялся и меня не дубасили почем зря. Потом кто-то крикнул: «Шухер!» И тут будто включили замедленную съемку, как в дешевой киношке про кунг-фу с паршивой озвучкой. Мне врезали футбольным шлемом, я отрубился. А когда очухался, все орали: «Драпай, драпай!» Драпай? С чего вдруг? И тут я увидел, что к месту драки несется половина школьного персонала. Я не собирался застревать здесь, чтобы меня же во всем и обвинили, вскочил и дал деру.

Обидно, когда приходится удирать, хотя ты ни в чем не виноват. Но я же мексиканец, а мексиканцев втянули в эту дурацкую межрасовую войну; и я так прикинул, что никто меня не станет слушать, что бы я там ни говорил. Человек я неплохой, но из-за друзей на меня валят дерьмо, к которому я никаким боком.

Без понятия, как я продержался до конца занятий в тот день. Черт, да я не знаю даже, как попал на следующий урок. Я ничего не видел толком и ходил с трудом. Знаю только одно: после сегодняшней драки дерьмо разлетится по улицам Лонг-Бич.


Дневник 5. Покупка ствола

для многих это начало нового дня, а для меня – продолжение кошмара. Каждый день перед уходом мама крестит меня и молится о моем благополучном возвращении.

Дорога в школу полбеды, потому что тогда город еще спит, но дорога домой – совсем другое дело. Мне четырнадцать. Многие считают, что мне положено быть запуганным, потому что я окружен насилием со всех сторон, но здесь это норма. Первое, что я вижу при выходе из автобуса, – граффити на стенах и мусорные урны, забитые пивными бутылками, пустыми сигаретными пачками и шприцами.

Пока я иду домой, за мной гоняются кретины постарше с битами и ножами. Я пробую разные дороги, но меня всегда замечают и кидаются следом. Поначалу я не понимал, почему за мной вечно охотятся, а потом догадался: просто потому, что я принадлежу к другой расе.

Стало ясно, что надо найти какой-то способ защититься от этих кретинов, и способ только один – раздобыть пушку. В школе мои друганы как-то завели разговор про чувака, который держал при себе оружие. Я спросил, где он его достал, и мне объяснили, что ему продал какой-то тип. Мне вспомнилось, как мочили моих корешей и сколько я натерпелся по пути домой, и я тоже решил завести себе ствол. Заиметь пушку – как нефиг делать, все равно что купить жвачку в алкашке на углу. Надо только иметь двадцать пять баксов. А мне было достаточно попросить у родителей денег на всякие школьные принадлежности. Легко, потому что на районе тех же денег, которых стоит рюкзак, хватит на ствол, патроны и, наверное, еще даже останется. На следующий день я встретился с корешами в сортире и разжился пушкой двадцать второго калибра и пачкой патронов. Запихал их в рюкзак и ушел.

Весь день в школе я только и думал что о своей пушке. Как мелкий пацан о блестящей новенькой игрушке. Уроки кончились, я двинулся домой. Возле своей остановки выглянул в окно и увидел, что меня уже поджидают. Помню, я тогда еще подумал: черт, снова-здорово. Напрягся, ладони взмокли. Открыл рюкзак, достал пушку, пристроил ее на поясе, медленно пошел к задней двери и стал ждать, когда ее откроют.

Не успел я выйти из автобуса, как ко мне прицепились. «Ну чё, ése[2]2
  Браток. Прим. пер.


[Закрыть]
?» – «Погодь, тупорылый». Ниггеры гребаные. Я шел себе и шел. Глянул краем глаза и увидел, как один из них рванул мне наперерез. Раньше я бы дал деру, но на этот раз у меня был ствол. Я знал, что они уже близко, так что обернулся, нащупал мою пушку, вытащил ее и прицелился одному в голову. Он увернулся и удрал, и правильно сделал, потому что замочить его я не хотел. Остальные все еще шли за мной, но как увидели ствол, тоже побежали. Я спрятал пушку под ремень и пошел домой. Ничего особенного, день как день на районе.

На следующий день, когда я вышел из автобуса, меня никто не ждал. И потом еще несколько дней тоже. Я не знал, напугал я их или нет, но надеялся, что все получилось.

Но мои надежды были недолгими: однажды по пути домой я увидел, как с противоположной стороны улицы какой-то тип несется на меня как бешеный. Мы сцепились взглядами, потянулись за оружием, выхватили его и начали стрелять одновременно. Нас разделяла только большая улица и несколько припаркованных машин. Все было как в кино, только в таком, где кровь у героев течет настоящая. Не помню, как я нажал спуск, – помню только, что стрелял и ждал, когда у того чувака кончатся патроны. Когда последняя пуля просвистела в воздухе, он исчез. Мы оба сбежали и после этого друг друга в глаза не видели.

Больше я никого не боюсь. Теперь у меня своя банда. Я защищаюсь. Я смог постоять за себя. Ствол до сих пор всегда при мне на всякий случай, и теперь мне не страшно пускать его в дело. Само собой, носить пушку и состоять в банде – значит нажить себе неприятностей, но ведь и принадлежать к другой расе тоже проблема, вот я и думаю, что лучше мне быть готовым ко всему. Столько дерьма в последнее время навалилось. Знаю только одно: следующим, кого прикончат, я быть не собираюсь.


Дневник 6. Смерть друга

пару дней назад похоронили одного из моих друзей.

Похороны были обычными, как у всех. Родные плакали. Кто-то сказал: «Больше ни единого», его друзья клялись отомстить: «Око за око… Поплатится, сука».

Народу на похоронах было немного, но те, кто пришел, страшно гордились покойным. Все мы будем скучать по нему, но что мы могли сделать, чтобы он не погиб? Его закопали, а наша жизнь пошла своим чередом. Друзья больше не говорили о нем. Будто его и не было вовсе. Когда будет его день рождения, ему уже никто ничего не подарит. Только принесут цветы к нему на могилу. Вот и все.

До сих пор отчетливо помню тот вечер, когда умер мой друг. Я покупала конфеты в винном магазине. И никак не могла решить, каких мне хочется. А потом услышала выстрелы. Обернулась к двери и увидела, как двое моих друзей вбежали в магазин. Первый сразу бросился на пол, второй просто упал. Я посмотрела и увидела, как у моего друга изо рта и из спины течет кровь.

Не прошло и пары минут, как в магазин вбежали его мать и сестра. Я стояла перед стеллажом с конфетами и смотрела, как сестра моего друга упала на колени рядом с ним и обхватила его обеими руками. Она плакала и звала его по имени. Мать стояла за ней и смотрела, глаза у нее были огромными от шока. Слезы катились по ее щекам, она и не думала их вытирать. Просто стояла и не издавала ни звука. Как будто была парализована болью. У меня разрывалось сердце, пока я смотрела, как его мать стоит и не может помочь своему ребенку.

Уехала последняя полицейская машина, а люди из нашего района всё стояли у желтой ленты и глядели на обведенный мелом контур. Никто не уходил. Все говорили о «мальчике», которого увезли в машине скорой, только они многого не знали. Не знали, что он дружил со мной и что у него была впереди вся жизнь. Его застрелили за то, что он оказался не в том месте и не в то время. Я не слушала, что они говорили. Просто стояла и смотрела на кровь моего друга на полу. За всю свою жизнь он никому не причинил вреда. Как теперь быть его родителям? Как быть мне?

Становилось поздно, на следующий день мне надо было в школу. Я не знала, как наш район переживет смерть парня, который вырос у всех на глазах. Но понимала, что в эту ночь многие наши соседи лягут спать с мыслью: «Еще один…» И будут знать, что это повторится снова, может, опять кого-нибудь застрелят из машины – но когда? В любой момент это могло случиться со мной, могло случиться с кем угодно.

На следующий день я подняла рубашку и спрятала на себе ствол, который нашла в переулке возле дома. Ненавижу холодное прикосновение металла к телу. От него меня передергивает, и дрожь напоминает, сколько жизней отнял этот ствол, но иногда по-другому нельзя. Я спешила на автобус и надеялась, что ствол не вывалится у меня из-за пояса. Я не боялась, что меня поймают с оружием, потому что школьное начальство обыскивало учеников только на следующий день после расовых беспорядков. А так проверяют одного ученика из пятнадцати. Все, что мне требовалось, – не зевать, чтобы не упустить случай.

В школе я ничего никому не говорила. Я слышала, как идут разговоры о стрельбе, но никто не знал, кого застрелили. Никто не знал всех подробностей. Я вошла в класс за секунду до гадского звонка. Сразу прошла к своему месту и села. И никак не могла отделаться от этого кошмара – смерти моего друга. Так весь день и просидела, не сказав ни слова. Даже не записала, что задано на дом. Закрывала глаза – и видела его лицо. Я знаю, что оттуда, куда он попал, он наблюдает за мной. Когда придет мое время, я точно увижу его там. Надо только дождаться.

Мой друг не должен был умереть тем вечером. Он должен был по-прежнему быть здесь, веселиться и радоваться жизни с нами, остальными. Он не первая моя потеря и не последняя. Я уже лишилась множества друзей, которые погибли на необъявленной войне. Войне, которая длится здесь годами, но ее все равно не признают. Это война разных цветов кожи и рас. Война, которой никогда не будет конца. Война, где оставшиеся родные и друзья оплакивают погибших любимых. Для общества каждый из них – еще один убитый на углу, еще одна единица в статистике. А для матерей вся эта статистика не просто цифры. Они символизируют оборванные жизни, срезанные цветы. Вроде тех, которые когда-то положили на их могилы.


Дневник 7. Принятие в банду

и опять цветы еще на одну могилу и сигареты еще одному другу. Сейчас, когда столько моих бойцов умирают или попадают за решетку, похоже, придется нам приступить к вербовке. Только подходить к ней как можно придирчивее. Народ должен точно быть с нами, готов получить пулю или нажать на спуск, но дело того стоит. Легко отдать жизнь ради защиты и уважения корешей и баррио, на который мы претендуем… Того самого района, в котором мы родились, выросли и, надеюсь, будем похоронены. После того как мы наносим los tres puntos[3]3
  Три точки – татуировка, символизирующая культуру латиноамериканцев и гордость принадлежностью к ней. Прим. пер.


[Закрыть]
на запястье, начинает действовать закон джунглей: убивай или будешь убит. Неудивительно, что они называются mi vida loca. Да, это самая что ни на есть сумасшедшая жизнь. И если влип в нее, то уже не выберешься. Порой я гадаю, знают ли они, во что ввязываются.

Всякий раз, когда я кого-нибудь принимаю к нам в банду, проводится обряд крещения: они отдают нам свою жизнь, а мы даем им новую. От них требуется только доказать, что они с нами. Неважно, парень ты или девка, тебе надерут задницу, и слабость показывать нельзя, иначе не пройдешь. И нам плевать, если загремишь в больницу, потому что, как только выйдешь, будешь считаться рядовым бойцом.

Помню, после того как меня приняли в банду, я провалялся в больнице больше трех недель. Отделался только переломом руки и ноги, хоть поклясться готов, что меня застали врасплох. Да еще ссадины и синяки были по всему телу. А глаза так заплыли, что не открыть, но дело того стоит. Для бойцов и для меня – определенно стоит. Рисковать жизнью, уворачиваться от пуль или получать их, жать на спуск.

Всё того стоит.

Дневник 8. Женский клуб: обряд посвящения

я сказала подругам, что вступаю в женский клуб, потому что это «вроде как прикольно». А маме объяснила, что делаю это ради «общественной работы», но вряд ли она купилась. Перед собой я пыталась оправдаться, что вступаю только потому, что мои подруги вступают, а вообще-то мне нет дела до этого дурацкого клуба. Но вскоре я поняла, что отрицаю очевидное. Мне хотелось вписаться, как хочется всем первогодкам в старших классах. Кто откажется состоять в таком престижном клубе, как «Каппа-Дзета»? Это организация преимущественно для белых учениц: чирлидерши, девчонки из богатых семей и несколько из класса одаренных. Все девчонки в «Каппа-Дзета» одеваются так, будто сошли с рекламы Gap, у них идеальный маникюр, концы волос красиво подвиты. Все старшеклассницы в «Каппа-Дзета» – такая элита из элит, что, если они к кому-нибудь обращаются с просьбой, ее тут же бегут выполнять. Даже если для этого надо сделать что-нибудь страшно унизительное. Так что когда я получила флаер собрания по поводу вступления в «Каппа-Дзета», я даже не сомневалась, что пойду.

Сначала вступать было правда прикольно. Все в клубе держались дружески, надарили нам подарков и свитеров с эмблемой клуба, будто заманивали. Но потом новизна сгладилась, начались напряги. Члены клуба устроили традиционное собеседование – оно называется у них «Дознание». Впускали нас в комнату по двое и задавали самые нескромные вопросы, какие только можно представить. Пока мы с моей напарницей Сарой ждали своей очереди, мы видели, как предыдущие пары выходят в слезах. И вскоре поняли почему. К счастью, на мне почти нет грехов. Всем известно, что я правда стесняюсь и чуть в обморок не падаю даже при виде мальчиков. Так что когда нас начали расспрашивать о нашем сексуальном опыте, мне было нечего стыдиться. Но у Сары есть бойфренд-старшеклассник, а всем в клубе известно, чем «старшие» занимаются с девчонками-первогодками. Как только речь зашла о Джоше – Сара в слезы… Прямо разревелась, потому что знала, о чем ее спросят. Члены клуба могли посочувствовать ей или хотя бы перестать спрашивать про него, но нет – они как будто не замечали ее слез. Видимо, весь смысл дознания в том, чтобы выяснить, насколько крепки (или непрочны) клятвы при вступлении в клуб, вот ее и продолжали изводить личными вопросами и грубыми замечаниями. Им вообще не было дела, что они ее обидели. Они даже приготовили бейсболку с надписью «Шлюха», такие бейсболки должны были носить в школе девчонки, у которых есть парни. После «Дознания» многие передумали вступать в клуб, в том числе и Сара. Все говорили, что им родители не разрешили или что клуб дурацкий. Может, и так, но после ухода Сары все изменилось. Мы с ней перестали быть подругами. Так получилось само собой. Просто все мы вошли в «Каппа-Дзета», а она нет.


Все, кто остался в клубе, и я тоже, думали, что худшее уже позади. Мы даже не подозревали, что худшее еще только предстоит. Вечер посвящения был самым страшным, потому что речь шла про парней. Строго говоря, нами нельзя было командовать, но они все равно командовали. А нам приходилось слушаться. И если мы отказывались, это означало нарушение клятвы. На посвящение мне было страшно идти, потому что нам сказали приходить в одежде, которую можно портить. В тот вечер мы встретились у фонтана в парке в восемь часов. Как только все собрались, нам велели лечь на землю и «шкворчать как бекон». Я думала: ладно, переживу, может, даже будет смешно. И я бы спокойно шкворчала себе как бекон, если бы не посмотрела вправо и не увидела мою подругу Шеннон. Ей, наверное, дали отдельные указания, потому что, пока мы все шкворчали, она встала на колени перед Дэвидом О’Нилом, популярным парнем из старшего класса. Я так и не поняла, что именно там творилось, но он держал перед собой что-то похожее на бутылку, а подруга, кажется, плакала. Потом она начала двигать головой вперед-назад, вокруг них толпилось хулиганье, она рыдала все сильнее, на нее орали. Я уже хотела броситься к ней на помощь и стала подниматься, как вдруг кто-то закричал: «Ты куда это, шалава? Кто тебе разрешил встать?» Это была одна девчонка из клуба. Тогда-то я и поняла, что вечер будет длинным. И надеялась только, что меня не заставят делать что-нибудь с парнем, как Шеннон.

Когда в тот вечер я вернулась домой, мама чуть не расплакалась. От меня несло пивом, которым меня обливали множество раз. Пиво в сочетании с сырыми яйцами, которые били об мою голову, невыносимо воняло. Во рту сохранялся блевотный вкус от пищевого красителя, с помощью которого члены клуба заставляли нас запоминать их имена, вся моя одежда и лицо были заляпаны зелеными пятнами. Нас заставили бегом проделать целую милю от парка до пляжа, так что я вся извалялась в песке и до сих пор не могла отдышаться. Только тогда я расплакалась. Но не от запаха и не от пятен на одежде, а потому, что выхода не было. Я столько вытерпела, что уже не имело смысла уходить. И потом, мне не хотелось оставаться совсем без друзей, как Сара. Я напомнила себе, что скоро все будет кончено и со мной обошлись даже не так уж плохо, как с другими девочками. Я слышала, одной из нас пришлось лечь на землю, а старшеклассник Мэтт Томпсон, которого я раньше считала симпатичным, помочился на нее.

Теперь, когда я прошла посвящение и меня официально приняли, меня беспокоят только вечеринки и так далее. Все старшие девчонки пьют и по-настоящему тусят. А я уже говорила, что на мне почти нет грехов. И я никогда ничего такого не делала. Но, наверное, в старших классах все пьют, так что это не так уж и плохо. Как-нибудь привыкну. Надеюсь. Пожалуй, если вспомнить, что было, игра стоила свеч. Всех этих унижений, стыда и неловкости… Да, оно того стоило. Теперь члены клуба снова стали дружелюбными, на вечеринки «Каппа-Дзета» меня пускают бесплатно. Все мы стали носить в школу наши клубные толстовки, ходить на собрания и так далее. Может, если бы мне пришлось сделать что-нибудь в самом деле плохое, я бы ушла из клуба, но вряд ли. Все сводится к тому, как далеко ты зайдешь, чтобы стать своей.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю