Текст книги "Пышка, не верь лютому! (СИ)"

Автор книги: Эрика Тверская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Пышка, не верь лютому!
Эрика Тверская

Глава 1

Глава 1

Меня зовут Юля. И у меня, кажется, кризис среднего возраста. Правда, средний ли он, если мне всего тридцать пять? Но каждый новый день ощущается как тяжелая, вязкая глина, из которой я не могу вылепить ничего путного.

Моя жизнь – это своды, балансы, акты сверки и вечная дебетовка с кредитовкой. Я бухгалтер. И нет, это не скучно. Цифры – это прекрасно. Они не врут. Они либо сходятся, либо нет. В них есть идеальный порядок и логика, которых мне так не хватает за пределами моего рабочего стола. За восемь часов в день я могу навести идеальную гармонию в отчетах небольшой фирмы по производству пластиковых окон, а потом вернуться домой. Туда, где никакого баланса нет и в помине.

Мой дом – это трешкина хрущевка, доставшаяся нам от бабушки Ромы, и мой муж Роман, которого все называют Ромой. Мы вместе уже десять лет. Из них семь – в браке. Детей у нас нет. Рома говорит, что мы еще «не готовы», что нужно «встать на ноги». Хотя он давно стоит на своих ногах, уверенно расставив их на диване перед большим телевизором.

Сегодня был обычный четверг. Я пришла с работы, смертельно уставшая от январской слютери и бесконечных звонков из налоговой. Сбросила тяжелые сапоги, повесила пальто, которое мне жмет в плечах, и пошла на кухню готовить ужин. Макароны с котлетой. Рома любит.

Из гостиной доносились звуки футбольного матча. Я знала, что подходить бесполезно, пока не закончится первый тайм. Я поставила воду на плиту и прислонилась лбом к холодному стеклу балконной двери. За окном шел противный мокрый снег, отражаясь в жёлтых пятнах фонарей. Я поймала свое отражение в темном стекле – расплывчатый силуэт, знакомый до боли.

– Юль, ты чего встала как вкопанная? – раздался с порога голос Ромы. Матч, видимо, прервали на рекламу. – Ужин будет? Я есть хочу как бегемот.

Он засмеялся своему собственному «остроумному» сравнению. Я вздрогнула и повернулась к плите, делая вид, что не расслышала.

– Сейчас, вода закипает.

Он подошел к холодильнику за пивом, проходя мимо меня. Его взгляд скользнул по мне с ног до головы, задержался на бедрах, упакованных в плотные рабочие брюки.

– Ты ж сегодня с работы прямо? – спросил он, открывая бутылку. —Ну да. —А чего в спортзал не сходила? Абонемент купили, а он пылится. Деньги на ветер. Опять будешь потом ныть, что джинсы не сходятся.

Он сказал это беззлобно, даже как будто с долей заботы. Но каждое слово впивалось в меня, как маленькая иголка. Он не злой. Он просто… Рома. Он считает, что говорит правду. А правда, с его точки зрения, заключается в том, что его жена Юля – пышка. Толстуха. Бегемот. И что это что-то такое, над чем можно и нужно подшучивать. «Чтобы стимул был», – как он говорит.

Я молча бросила макароны в кипяток. Шипение воды на секунду заглушило его голос.

– Я завтра схожу, – пробормотала я в кастрюлю. —Давно пора, – он хлопнул меня ладонью по бедру. Шлепок был громким и дружески-снисходительным. – А то скоро тебя в дверной проем будет не протащить.

Он ушел к телевизору, оставив меня наедине с кипящей кастрюлей и комом в горле. Я смотрела, как макароны медленно размягчаются и опускаются на дно, и думала, что я – это и есть вот эти макароны. Такие же мягкие, бесформенные, которые легко принять, проглотить и забыть.

Мы сели ужинать перед телевизором. Рома увлеченно смотрел повторы матча, я молча ковыряла вилкой в тарелке.

– Слушай, – он вдруг отвлекся от экрана. – Завтра корпорат у нас. Ты не против, если я задержусь? Там Андрей с детства будет, ты его помнишь? Ну, тот, который в Дубае сейчас живет, приехал.

Я помнила этого Андрея. Худой, щеголеватый, вечно сыплющий английскими словами и советами по инвестициям. —Конечно, нет. Ты иди. —А то я думал, ты соскучилась, захочешь куда-нибудь сходить. Но тебе, наверное, нечего надеть, да? – он сказал это так, будто делал мне одолжение, избавляя от необходимости искать оправдания.

Это была последняя капля. Та самая, которая переливается через край и которую уже нельзя игнорировать. Я отодвинула тарелку. Сердце заколотилось где-то в горле, глухо и часто.

– Ром. —М-м? – он не отрывался от экрана. —А тебе не кажется, что твои шутки про мой вес… они не очень смешные?

Он медленно повернул ко мне голову, на лице застыло выражение искреннего недоумения. —Ты о чем? —Ну, я не знаю… «Бегемот», «в дверь не пролезешь»… Мне неприятно.

Он поморщился, будто укусил лимон. —Ой, Юль, да ладно тебе! Не надо делать из мухи слона! Тебя вообще ни в чем нельзя упрекнуть. Я же по-доброму. Любить не перестану, не переживай, – он потянулся через стол и потрепал меня по щеке, как расшалившегося щенка. – Ешь давай, не кисни.

Он снова уставился в телевизор. Разговор был исчерпан. Для него. Для меня же в этот момент внутри что-то щелкнуло. Как будто бухгалтерская машинка в моей голове, которая годами сводила дебет с кредитом, терпела убытки и списывала их в расходы, наконец, выбила итоговую сумму. И сумма эта была неутешительной.

Я сидела и смотрела на этого мужчину, с которым прожила десять лет. Который когда-то говорил, что обожает мои ямочки на щеках и мягкие объятия. А теперь видит только лишние сантиметры на талии. И я подумала, что, может быть, дело не во мне. Может, это не я расплылась, как те макароны в кипятке. А это его любовь усохла, ссохлась и превратилась в вот это вот – в снисходительные шлепки и «добрые» шуточки.

Я отнесла свою почти полную тарелку в раковину. Рома даже не заметил. «Завтра,– подумала я, глядя на свое отражение в черном экране выключенного телевизора. – Завтра я сделаю что-нибудь. Обязательно».

Только вот что может сделать бухгалтер Юля, кроме как свести баланс? Не знаю. Но первый шаг, кажется, уже сделан. Я наконец-то признала, что он у нас с Ромой – дебет с кредитом не сходится. И виновата в этом отнюдь не я.

– А, кстати, – бросил он, не глядя на меня. – Макс мой скоро приезжает. На неделю, наверное. Бизнес у него тут какой-то, митингс, переговоры… – Рома неумело скопировал английское слово, покрутив пальцем у виска. – Говорит, ему надо меня увидеть, что-то сказать. Давно не виделись, в общем.

Сердце у меня странно екнуло и замерло. Макс. Младший брат Ромы. Полная его противоположность во всем.

Я на мгновение отключилась от кухни и уставшего мужа в растянутой майке. В памяти всплыл образ Макса: накаченные плечи, плотно обтянутые качественной рубашкой с закатанными до локтей рукавами. И на смуглой коже левого предплечья – татуировка. Скорпион. Не кричащий и дурацкий, а стильный, четкий, только контуры, такие, что хотелось рассмотреть поближе, провести пальцем… Он казался воплощением какой-то дикой, неукрощенной силы, которую тщательно скрывает под маской успешного делового человека. У него свой бизнес, кажется, связанный с логистикой или грузоперевозками. Он не сидел на диване. Он двигался, решал, действовал.

И самое главное – он никогда, ни разу не позволил себе ни одной шуточки про мой вес. Ни одного косого взгляда. На тех редких семейных праздниках, где мы пересекались, он обращался ко мне уважительно «Юля», всегда подавал руку, смотрел прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли насмешки или снисхождения. В его присутствии я почему-то не чувствовала себя бегемотом. Просто женщиной.

– Юль, ты чего опять зависла? Кастрюлю же до дна протопишь, – фраза Ромы грубо вернула меня в реальность. —Слушаю тебя, – пробормотала я, снова включая воду и принимаясь за мытье посуды, чтобы скрыть смущение. —Так вот, он, наверное, тут пару дней побудет. Может, заскочит к нам. Так что ты уж… – он обернулся и окинул меня тем самым оценивающим взглядом, – приберись как следует, ладно? И ужин какой-нибудь нормальный сделай. А то я ему только про твои кулинарные подвиги рассказывал.

«Подвиги». Это слово резануло по живому. Как будто приготовить вкусный ужин для меня – это что-то из разряда цирковых трюков для толстой слонихи.

– Хорошо, – тихо ответила я, глядя на струю воды. – Сделаю. —Отлично. Он мужик серьезный, дело говорит. Может, мне какие перспективы подкинет, – Рома удовлетворенно откинулся на спинку стула, мечтательно глядя в потолок. – А то тут со скучной работы закиснуть можно.

Я вымыла последнюю тарелку и поставила ее на сушку. Мысль о визите Макса вызывала странную смесь паники и щемящего предвкушения. Паники – потому что он увидит все это. Рому на диване. Меня… всю вот эту мою неуверенность и серость. А предвкушения… Предвкушения – потому что это будет взгляд со стороны. Взгляд человека, который не считает меня бегемотом.

Три дня пролетели в привычной суете, но внутри меня все время тикало: «Скоро. Он скоро приедет». И вот дверной звонок прозвучал не как обычно – резко и требовательно, а нажали на кнопку как-то особенно уверенно и твердо.

Рома, конечно, был на диване. Он крикнул: «Юль, открой, это, наверное, он!»

Я смахнула ладонью крошки со стола, нервно поправила фартук и пошла открывать. Сердце колотилось где-то в горле.

За дверью стоял он. Макс. Не просто брат моего мужа, а целое событие. Он заполнил собой весь проем – широкие плечи в идеально сидящем пальто, уверенная поза. В одной руке – бутылка коньяка в подарочной упаковке, в другой – огромный букет белых, идеальных роз.

Но самое главное – его глаза. Они сразу же нашли мои, не скользнули вниз по фигуре, не оценили, не осудили. Они просто… увидели меня.

– Здравствуй, Юля, – его голос был низким, бархатным, как теплый мягкий плед, в который хочется завернуться с головой. Он действовал гипнотически, убаюкивая всю мою тревогу.

Прежде чем я успела что-то промолвить, он мягко взял мою руку – ту самую, что я всегда прятала, считая пухлой и некрасивой, – и наклонился к ней. Его губы лишь чуть коснулись кожи, но по спине пробежали мурашки. Это был не пафосный или фамильярный жест. Это было что-то невероятно галантное, забытое, из другого времени.

– Для тебя, – он протянул мне букет. Аромат свежих, холодных роз ударил в нос, заставив на секунду забыть, что я нахожусь в тесном коридоре своей нелюбимой хрущевки. —Ой… Макс… спасибо, – я пробормотала, принимая цветы. Мои пальцы дрожали.

Только тогда он отпустил мою руку и перевел взгляд вглубь коридора, откуда уже несся довольный голос Ромы.

– Макс! Брат! Заходи, разувайся!

Макс легко снял дорогие ботинки, ни разу не прислонившись к стене для равновесия, и прошел в зал. Он похлопал Рому по плечу, мужески, по-свойски, обменялся с ним парой крепких рукопожатий и похлопываний по спине.

– Роман. Рад тебя видеть. —Да я то уж как рад! Коньяк-то какой привез! – Рома уже с жадностью разглядывал бутылку, совершенно не обращая внимания на меня и на роскошные цветы в моих руках.

Я стояла в коридоре, прижимая к себе холодные лепестки, и смотрела на них. На двух таких разных мужчин. На моего мужа – в потертых домашних штанах, с радостью на лице только от вида дорогого алкоголя. И на Макса – собранного, мощного, от которого исходила такая тихая, негромкая сила, что воздух в комнате казался другим.

И впервые за долгие годы я поймала себя на мысли, от которой стало одновременно щемяще горько и сладко: а ведь кто-то может целовать мне руку. Кто-то может привозить белые розы. Кто-то может видеть во мне не «бегемота», а женщину.

– Роман. Рад тебя видеть. —Да я то уж как рад! Коньяк-то какой привез! – Рома уже с жадностью разглядывал бутылку, совершенно не обращая внимания на меня и на роскошные цветы в моих руках.

Я стояла в коридоре, прижимая к себе холодные лепестки, и смотрела на них. На двух таких разных мужчин.

– Юля, не стой там как столб! – крикнул Рома, уже устраиваясь с бутылкой на диване. – Брата надо уважить! Приготовь нам что-нибудь вкусненькое, – он хитро подмигнул Максу, – но диетическое. А то мы с ним, понимаешь, на диете. Следим за собой.

Он сам фыркнул своей шутке, довольный своим «остроумием». Жар стыда и обиды ударил мне в лицо. Он снова это сделал. Причем при Максе. Указал мне мое место – на кухне, и сразу обозначил мою «проблему», над которой можно посмеяться.

Я потупила взгляд, чувствуя, как розы в моих руках будто наливаются свинцом. Готовить. Диетическое. Для них.

Но тут раздался спокойный, ровный голос Макса. Он не повышал тона, но его было слышно прекрасно.

– Ром, отстань от жены. Мы только что вошли. Дай человеку цветы поставить, – он мягко, но настойчиво взял у меня из рук букет, и его пальцы на миг коснулись моих. – И никакой диеты. Я привез отличный коньяк, под него нужна хорошая закуска, а не трава. Юля, не слушай его. Делай, что сама считаешь нужным.

Он сказал это без упрека в голосе, как констатацию факта, но Рома надулся, как ребенок.

– Ну, я же по-доброму… Ладно, ладно, как знаете. Раз мой брат встал на защиту твоих кулинарных талантов…

Я молча кивнула и, не поднимая глаз, понесла розы на кухню. Руки все еще дрожали, но теперь не только от обиды. От того прикосновения. От его заступничества. Он встал на мою сторону. Прямо здесь, в моем же доме, он провел четкую черту: с одной стороны – он и я, с другой – Рома с его колкостями.

Ставя розы в вазу, я поймала свое отражение в окне. И впервые за долгое время мне не захотелось тут же отвести взгляд. Где-то глубоко внутри, под слоями привычной неуверенности, шевельнулось крошечное, но твердое чувство – достоинство.

«Хорошую закуску под коньяк», – пронеслось в голове. Хорошую. Не диетическую. Не «вкусненькое, но…». А просто хорошую.

Я достала самую красивую салфетку и накрыла ею старую деревянную доску для нарезки. Потом открыла холодильник. Достала сырокопченую колбасу, которую Рома терпеть не мог, но которую обожал Макс, когда-то упомянув об этом мимоходом. Соленые огурцы, маринованные грибочки, горбушу слабого посола.

Я готовила не для них. Я готовила для него. Для человека, который увидел в меня не кухонную прислугу, а женщину с розами в руках. И делала я это с каким-то новым, забытым чувством – не с обязанностью, а с удовольствием.

Коньяк лился рекой. Рома, разгоряченный и довольный, говорил без умолку, перебивал брата, хлопал его по плечу и наливал снова и снова. Макс пил умеренно, больше слушая, изредка вставляя меткие замечания, и его взгляд то и дело скользил по мне, когда я подходила убрать пустую тарелку или долить в вазу воды для роз.

Я старалась быть невидимой, тенью, но чувствовала каждый его взгляд. Как прикосновение.

– Понимаешь, брат, – заплетающимся языком говорил Рома, развалившись на стуле, – жизнь… она такая штука… Работа дурацкая, жена… – он махнул рукой в мою сторону, не глядя, – зациклилась на своей фигуре, готовит одну траву… А ты вот… преуспеваешь…

Макс ничего не ответил. Он просто отпил из своего бокала, и его глаза вновь встретились с моими. В них не было ни осуждения, ни насмешки. Было что-то тяжелое и понимающее. Мне стало одновременно стыдно за мужа и… странно спокойно под этим взглядом.

– Ром, может, хватит? – тихо сказала я, в очередной раз подходя к столу. —Что? – он округлил налитые кровью глаза. – Я с братом общаюсь! Мы давно не виделись! Не учи меня! Иди на кухню!

Он грубо отмахнулся, его рука задела стоящий рядом стакан, и он едва не упал. Макс поймал его быстрым, точным движением. Его пальцы сжали стекло так же уверенно, как до этого сжимали мою руку.

– Роман, – сказал Макс, и в его бархатном голосе впервые прозвучала стальная нить. – Успокойся. Ты себя не контролируешь.

Но было уже поздно. Пенный вал алкоголя накрыл Рому с головой. Его голова качнулась, он что-то пробормотал про «контроль» и «всех тут», его веки слиплись. Через пару минут его храп уже оглушительно раскатывался по комнате. Он сидел, откинувшись на спинку стула, с открытым ртом и забрызганной коньяком майкой, мертвецки пьяный.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только этим храпом. Я стояла посреди комнаты, чувствуя себя абсолютно потерянной и униженной. Вот он, мой муж. Во всей красе.

Я вздохнула и сделала шаг к нему, чтобы попытаться как-то привести его в чувство или хотя бы уложить, но мягкий, но твердый голос Макса остановил меня.

– Юля, не трогай его. Пусть спит.

Я обернулась. Макс не смотрел на брата. Он смотрел на меня. Его выражение лица было серьезным, почти суровым.

– Он всегда был таким? – тихо спросил он. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и прямой, как удар.

Я не знала, что ответить. Можно было отшутиться, сказать «бывает», списать все на редкую встречу. Но под его пронзительным взглядом вся ложь казалась ненужной и бесполезной.

Вместо ответа я просто беспомощно развела руками, и глаза мои наполнились предательской влагой. Я потупила взгляд, чтобы он не увидел слез.

Я услышала, как он отодвигает стул и встает. Его шаги были бесшумными по ковру. Он подошел ко мне не с той стороны, где храпел Рома, а слева, заслонив его от меня собой.

– Прости, что ты это видишь, – прошептала я, не поднимая головы. —Это мне должно быть за него стыдно, – так же тихо, но очень четко ответил Макс. – И мне жаль, что ты это терпишь.

Он взял меня за локоть – нежно, но уверенно – и мягко повел на кухню, прочь из этой комнаты, прочь от этого храпа и запаха дешевого коньяка, смешавшегося с ароматом его дорогих духов.

– Садись, – он усадил меня за кухонный стол, на том самом месте, где я обычно ела в одиночестве. – Я сейчас поставлю чайник.

И пока он, чужой мужчина в моем доме, разбирался с моим чайником, я сидела, смотрела на его широкую спину, на контуры скорпиона под манжетом рубашки, и слушала, как в соседней комнате храпит мой муж. Две реальности столкнулись лоб в лоб, и одна из них – та, что с Максом – казалась единственно правильной.

Он повернулся, облокотившись о столешницу, и скрестил руки на груди. —Юля, – сказал он. – Я приехал не только к брату. Мне нужно поговорить с тобой.

Чайник на плите громко зашумел, наполняя кухню белым паром. А в моей голове стояла оглушительная тишина, разорванная на части только что произнесенными словами. Они висели в воздухе, обжигающие, нереальные, как сон.

Я смотрела на него, на этого красавца с бархатным голосом и стальным взглядом, и не могла вымолвить ни звука. Мозг отказывался складывать слова в предложения. Стань моей. Люблю тебя.

– Ты… ты не мог этого сказать, – наконец выдохнула я, и голос мой прозвучал хрипло и чуждо. – Ты пьян. Это коньяк говорит.

Он покачал головой. Его выражение не было пьяным. Оно было сосредоточенным и абсолютно трезвым.

– Я выпил два бокала за три часа. Для меня это ничто. Я говорю абсолютно трезво. И я никогда не говорил этого раньше, потому что ты была женой моего брата. Но то, что я вижу здесь… – он резким движением головы указал в сторону зала, откуда доносился храп, – это не брак. Это тюрьма. Для тебя.

Он сделал шаг вперед, но не чтобы приблизиться, а чтобы быть услышанным шепотом.

– Я видел, как он с тобой обращается. Все эти годы. Видел его «шутки». Видел, как ты тускнеешь. И я не мог больше молчать. Сегодня, когда он позволил себе это при мне… я понял, что все.

Сердце колотилось так бешено, что я боялась, он услышит его. Страх, недоверие, какая-то дикая, запретная надежда – все смешалось в один клубок.

– Макс, это безумие. Ты его брат. Мы… мы семья. —Семьи нет, Юля. Есть ты и он. И он тебя уничтожает. Ты думаешь, я не вижу, какая ты на самом деле? Умная, сильная, красивая женщина, которая прячется за цифрами и готовкой, потому что ей внушили, что она ничего не стоит.

Он сказал это с такой убежденностью, что у меня перехватило дыхание. Никто. Никто и никогда не говорил со мной так.

– Ты ничего не знаешь обо мне… —Знаю всё, – он перебил меня, и в его глазах горел какой-то странный огонь. – Я все эти годы наблюдал. Слушал. Замечал. Я знаю, что ты любишь розы без упаковки. Знаю, что ты боишься грома. Знаю, что считаешь свои пальцы слишком пухлыми и прячешь кольца в шкатулку. Я знаю, как ты замираешь, когда над тобой смеются, и как потом плачешь в ванной. Я знаю о тебе больше, чем он за все десять лет.

От его слов стало физически больно. Такой тотальной, пронзительной правды я не слышала никогда. Он действительно видел. Видел меня. Не то, что я из себя изображала, а ту, что была глубоко внутри.

– Я не могу… – голос мой сорвался. – Это предательство. Он твой брат…

– Он мой брат, который издевается над женщиной, которую я люблю, – жестко парировал Макс. – Мой долг перед тобой и перед собой важнее долга перед ним. Уезжай со мной. Сейчас. Брось всё это. У меня есть квартира в городе, дела улажены. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Ты будешь жить. А не существовать.

Он протянул ко мне руку. Не для поцелуя. А чтобы взять мою. Чтобы увести за собой.

Я посмотрела на его ладонь. Над линией жизни притаился тот самый скорпион. Символ опасности, риска, безжалостности.

А потом мой взгляд ускользнул в зал, на спящее, оплывшее лицо Ромы. На пустую бутылку коньяка. На всю эту убогую, серую, предсказуемую жизнь.

И я поняла, что он прав. Это была тюрьма. И мне только что предложили побег.

Сердце заколотилось уже не от страха, а от чего-то другого. От предвкушения свободы.

Я медленно, будто в замедленной съемке, подняла руку и положила свою ладонь на его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, крепко, надежно, как замок.

– Куда? – прошептала я, и в этом одном слове был и вопрос, и согласие, и вся моя затоптанная надежда.

– Начинать жизнь, – так же тихо ответил он. – Собирай самое необходимое. Только документы и то, что дорого. Все остальное купим новое. Пока он спит.

Он не отпускал мою руку, и его касание были самчувствовалаи и настоящими, что я чувствовала за последние годы. Безумие? Да. Но это было мое безумие. Мой шанс.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и повернулась, чтобы идти в спальню. На прощание я бросила последний взгляд на Рому. Он все так же храпел, ничего не подозревая. Мир, в котором он был центром, рухнул в одно мгновение. И он даже не проснулся.

И я пошла. Не на кухню, чтобы мыть посуду. Не к дивану, чтобы накрыть его пледом. А к новой жизни. За руку с человеком, который увидел в корове женщину.