Текст книги "Слеза большого водопада"

Автор книги: Еремей Парнов

Соавторы: Михаил Емцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

17

Донья Миму, сложив руки на коленях, горестно смотрела на Дика Рибейру.

«Он еще улыбается! Он еще улыбается своей белозубой вызывающей улыбкой, от которой у меня заходится сердце! Ему еще хочется улыбаться! На сухих обветренных щеках как волны разбегаются глубокие морщины. А глаза блестят, веселые глаза кладоискателя, блеск которых никакие неудачи не смогут погасить. Мой мальчик, мой беззаботный Дик».

– Словно тебя это не касается, – сказала донья Миму.

– Очень даже касается, Долли, – отвечает Дик. Он называет ее на американский манер, хотя Миму это и не очень нравится. – Очень даже касается.

Дик уже не улыбается. Он разлегся прямо на ковре, без туфель, в своих поношенных бау-джинсах, в рубашке с подвернутыми рукавами. Несмотря на резкие морщины и озабоченные складки на лбу, он еще молод. Молод и весел. Лежит на полу, подложив под голову рюкзак, потому что ему, видите ли, тесно на койке. Он там задыхается. Он не привык спать в таких крысиных норах. Донья Миму покачала головой.

– Я в отчаянии, Долли, – говорит Дик и опять улыбается.

– Ты какой-то несерьезный! Это опасно. Это очень опасно. Ты знаешь этих людей?

– Я знаю этих людей и поэтому не думаю, что это так опасно, как ты говоришь. И я серьезен. Но я не хочу бояться, понимаешь, Долли?

– Ты должен бояться, Дик, ты обязан это сделать для меня. Если не будешь бояться, ты попадешь к ним в лапы и дело кончится плохо.

– Хорошо, родная, я буду бояться. Но что я могу сделать?

Она вздохнула и опустила голову.

«Дорогой мой мальчик».«Милая моя толстуха».«Неужели я всю жизнь ждала тебя для того, чтобы отдать в последнюю минуту?» – «Долли, ты же знаешь, кто я такой и какие за мной тянутся хвосты».«Я буду бороться за тебя, мой мальчик».«Бедная Долли, ты еще хлебнешь со мной всякого».

– Чего они хотят, Дик? Они не стали со мной говорить об этом.

– Нетрудно догадаться, что им надо. Старый Педро истратил на нашу экспедицию часть своих наличных денег. Он хочет вернуть их хотя бы в том количестве, в каком вложил. И сразу! Деньги ему нужны сейчас. Но ты же знаешь, что мы ничего там не нашли. Педро нужны гарантии, что долги будут возвращены. Конечно, я их верну, если разбогатею. А если нет? Педро всегда предпочитал синицу в руках журавлю в небе. Поэтому он и остался на задворках Белена. Он там бог, но выше ему не подняться. Если я не могу платить долги, то должен отработать. Знаешь, у него есть несколько участков, где они уже лет двенадцать перемывают пустую породу? Прикуют меня стальной цепочкой к тележке, и года три я буду работать за то старое изношенное барахло, которое громко называлось снаряжением. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы я стал подпольным каторжником?

– Как ты можешь так говорить, Дик?

– Если я не захочу платить долги или отрабатывать, то...

– Дик, а нет ли еще какой-нибудь причины? Ведь не так просто снарядить погоню, да еще на корабль. Только для мести?

– Причем тут месть? Педро человек жесткий. Он кому хочешь перережет глотку. Если это ему выгодно. Я не ручаюсь, что он не пронюхал о моей карте. Конечно, карта без меня слепа, но в конце концов можно попытаться заполучить и карту, и меня.

– Кто тебя мог предать?

– В живых остались только румберо. И Мануэл, и Энрико все могут разболтать, если их хорошо подпоить.

– Что?! Что они могут разболтать? Ведь вы же ничего но нашли.

– Мы не нашли камней. Но зато мы нашли месторождение золота. Много золота, но не для человека, для машин, понимаешь? Руками то золото не добыть. Нужны мощные драги. Я составил карту этих месторождений. Условную, свою карту, чтобы только я один знал, как туда добраться. Дошло наконец? Эти месторождения ни одному нашему богачу не поднять. Здесь нужны капитал, машины, специалисты, оборудование. Вот почему я подаюсь в Штаты, я уже тысячу раз объяснял тебе. Там я найду деньги и технику. Это не просто, но вполне реально. А у нас ни денег, ни техники, да и говорить со мной никто не станет.

– А Педро?

– А что Педро? Он тоже не в состоянии поднять промышленную разработку в тех местах. Там мало золота, понимаешь? Там мало золота в каждом сите песка. Но зато огромная площадь, Оно есть везде, но его понемножку. А может, и не везде одинаково, может, есть там и богатые районы. Почем я знаю? Я не успел взять все пробы, все обследовать. Когда ребята один за другим стали умирать, я понял, что пора сматываться. И правильно сделал: задержись немного, и я бы сейчас с тобой не разговаривал.

– А Педро...

– Святая Мария, не идет у тебя с языка этот Педро! Если б я не был должен ему эти паршивые деньги, я бы рассказал все, и он отступился. Он знает свои силы. Он на многое не претендует. Но эти деньги у него стали поперек горла, и, пока он не выколотит их из меня, не успокоится. У него волчья натура и бульдожья хватка. Ему наплевать, что я могу заработать миллионы, ему главное, чтобы я вернул взятые у него несколько сот долларов. Мелкий человек, хотя и считает себя образованным. Размаха у него нет и не будет. Стар стал Педро, опоздал он. Но для плохих дел он найдет и силы, и деньги, и время, все, что надо, найдет.

– Что же делать, Дик?

– Я хотел бы с ними встретиться. Я буду знать условия, и тогда мы подумаем.

– Нет, Дик, нет! Ни за что! Пусть режут меня, пусть мучают Лоис, но я не хочу! Я не могу тебя потерять! Не хочу, не хочу!

Донья Миму опустилась на ковер рядом с кладоискателем.

– Я слишком долго ждала тебя, Дик. Я всей жизнью за тебя заплатила. А ты знаешь, какая у меня была жизнь!

«Да, ты знаешь, какая у меня была жизнь!» – «Знаю, Долли, знаю». – «Я жила, как бездомная собака, и каждый мог пнуть меня ногой, и обругать, и плюнуть в лицо».«Знаю, Долли, знаю».«И так со мной поступали, и сердце мое окаменело, и душа моя высохла, и я умерла, Дик, я уже давно умерла».«Знаю, Долли, знаю».«И когда потом меня пытались приласкать, я все равно оставалась мертвая, деревянная, я была трупом в объятиях этих мужчин».«Знаю, Долли, знаю».«И ты еще знаешь мужей моих, этих вонючих пьяниц, которым не я была нужна, а мой труд, мои деньги, моя воля».«Знаю, Долли, знаю».«И ты знаешь, что я выстояла всю эту жизнь, выстояла одна, за эту жизнь с меня сняли все семь шкур, с меня сняли скальп, с меня ободрали все, что было во мне человеческого».«Знаю, Долли, знаю».

– «А это ты уж совсем должен знать,-я говорю о том, что произошло, когда появился ты...» – Я все знаю, Долли, и ни на чем не настаиваю. Я сделаю так, как мы придумаем вместе, как ты скажешь.

В каюте доньи Миму наступило долгое молчание.

– Слушай, Миму, я забыл тебя спросить, как там дела с зернами, что я отдал тебе? – внезапно спросил Дик.

– Я сделала так, как ты велел. Спрятала их в холодильнике у Хуанито. Поставила вниз, чтоб они не очень перемораживались.

– Спасибо, дорогая. Ты знаешь, я надеюсь в Штатах на этих семенах подзаработать. Хотя бы на первое время, для начала. Там такие вещи любят. А провезти их, как видишь, очень просто. Они очень смахивают на зерна кофе. Я для этого их специально в кофейную банку ссыпал.

– Дик, это несерьезно. Не будем забегать вперед. Мы должны что-то придумать. Мы должны что-то придумать.

В каюте доньи Миму опять настала долгая тишина.

Можно было тушить свет. Потому что окончательно и бесповоротно наступила ночь. Вечер не может длиться до бесконечности. Кончился первый день путешествия.

18

«Эта ночь длилась без конца». Так сказал себе Питер Ик.

«Я заснул, затем тут же проснулся, и уже был рассвет. Солнце властно рвалось сквозь шторы, шумели людские голоса, раздавались автомобильные гудки. По гудкам я понял, что рассвет лжет. Какие автомобили на „Святой Марии“? Я заснул снова, и мне приснился колледж, осенние, необыкновенно крупные листья на мощеных дорожках. Я собирал эти листья и плакал. О чем? Не знаю, но когда проснулся, у меня были мокрые щеки. В каюто стояла вызывающе мрачная темнота и тишина, лишь усугубляемая вздохами океана. Я вытер лоб платком и тут же снова уснул. Это был черный вязкий сон, как сама ночь, как тишина. Но чтото в нем все же проявилось, будто всплывало из глубины океана на поверхность, но не было ни сил, ни времени увидеть, понять. Тоска душила меня, где-то в подсознании сидела маленькая злая мысль о том, что, просыпаясь, я только теряю время, а главное, жизненно важное для меня находится в одном из бесчисленных снов моих. Что оно это, главное, я не знал. Я спешил в глубь снов и не находил его, просыпался разочарованный и торопливо засыпал. Это была пытка, какое-то издевательство со стороны темных сил, живущих во мне. Они терзали меня, тоска разрывала мне сердце, я гнался за тенью, цель была близка, и каждый раз она все же ускользала.

Наконец я проснулся весь обессиленный, разбитый и услышал хор. Я понял, что не выдержал снова и умер и теперь меня отпевают. Я лежал где-то под черным покрывалом, множество людей пришло проститься со мной. Я до раздражения явственно различал шарканье подметок, покашливание, отдельные слова. С ужасом понимал, что кто-то ругается по-португальски и по-английски. Ловил шум борьбы и вопли ярости. И хор, великолепный многоголосый хор, гремящий высоко-высоко надо мной. Мне стало страшно. Нет, не смерти я испугался. Мне стало страшно, что я сейчас буду кричать и никто меня не услышит. Этот хор все заглушит, и я предчувствовал, как будет глотнуть крик в моем воспаленном горле. Я буду давиться собственными словами, а стоящие рядом, за пологом, друзья так и не узнают, что я был в этот час жив, что я дышал и молил о спасении. Я умру во второй раз. Мои вопли приобретут материальную ощутимость, они будут течь, сминаться, налипать. Слова станут сворачиваться в комочки и камни, в пластичные клейкие комья. Эти комья набьют мой рот, гортань, легкие, я задохнусь, я умру во второй раз.

И я умер. Смерть моя была болезненным долгим сном. В нем я увидел себя усталым, измученным, одиноким. Я сидел на чем-то желтом, как амазонская лихорадка, и счищал струпья с худых голых плеч. И кто-то рядом со мной повторял каждое мое движение. Мы посмотрели друг на друга, я увидел свой взгляд, тоскливый бездомный взгляд, и проснулся.

Но ночи этой не было конца. Не было ей конца, и конца не было снам моим.

Всего раз меня посетило блаженство. Мне приснилось, что я целую руку. Удивительно живой была эта неизвестно кому принадлежащая рука, и удивителен был мой поцелуй. Рука делала мне пальчиками разные знаки, и каждый из этих пальчиков я целовал. Проснулся я в страшном волнении. Я должен был узнать, кому принадлежит рука. Это было тем главным, ради чего я спал и терпел все остальные ненужные, ужасные сны. Досада охватила меня. Я не мог вспомнить, чью руку я целовал. И я вновь заснул, чтобы очнуться, когда солнечный свет властно рвался через шторки, когда раздавались автомобильные гудки и гремели людские голоса. Гудели, как я потом выяснил, автомобили, стоявшие на грузовой палубе УСанта Марииы, а переговаривались мои соседи по коридору.

Это была ночь без конца, но уложилась она в несколько минут предутреннего сна».

Питер Ик отшвырнул отстуканные на портативной машинке страницы и отошел от стола.

«Вот еще одно утро. Утро в океане. Боже мой, как это скучно! Не все ли равно, где вас застигает утро? В океане или на суше? Оно предвещает еще один день тусклой, бесполезной жизни. Нужно что-то делать. Нужно общаться с людьми. Это ужасно. Нет, не ужасно. Скучно. Тошно. Противно. Надо бриться. Чистить зубы. Как сказал этот парень в баре? Точка и тире? А что если описать человека, который весь мир воспринимал в двоичной системе? Допустим, такой человек живет на некоторой планете в районе звезды X. А что такое воспринять мир в двоичной системе? И вообще, что такое восприятие мира? Восприятие? Я, безусловно, слышал сквозь сон звуки какой-то возни. Не знаю, что мне приснилось, что я действительно слышал и что додумал только теперь. Не в этом дело. Пожалуй, я вдаюсь в излишний экзистенциализм. Больше экспрессии, черт возьми! Почему бы не начать с убийства в машинном отделении? Или в капитанской Убийство сразу же возбудит острый читательский интерес. Ну кому интересно, что я умер? Вот если бы меня убили... Репортаж с того света! Показания трупа... Но об этом я, кажется, писал в „Судебном разбирательстве в склепе“...»

19

– Не надо. Не надо так жарко, Лоис. Погоди демножко. Погоди. Ей-богу, я даже не знаю, что тебе сказать. Все хорошее, как и плохое, происходит неожиданно.

– Ээй, ты что?!

Евгений Кулановский открыл глаза и с отвращением уставился на Альберта, который тряс его за плечо.

– Боже, – сказал он хриплым со сна голосом, – только что перед моим внутренним взором витал прелестный образ, и вдруг я вижу твою физию! Такие потрясения вредны для старого человека. Оставь меня, юноша. Пожалей мое дряхлое сердце.

– Ничего, оно переживет, – грубо заявил Альберт. – Где ты вчера шатался? Судя по всему, ты явился на рассвете?

– Не спрашивай, не спрашивай, не выканючивай, – Евгений сладко потянулся и уперся головой и ногами в борта койки, – мне дико повезло, дорогой мой, я встретил человека, благодаря которому мое пребывание здесь приобретает особый смысл и значение. Эта девушка – воплощение жизнерадостности и веселья. А ты знаешь, как я люблю веселых людей!

– О господи, – сказал Альберт, – ты забываешь, где мы находимся. Это по меньшей мере легкомысленно.

– Ох, не говорите мне о здравом смысле, я вас умеляю! Мне надоел здравый смысл и все разновидности здравомыслия. Хочу быть диким и свободным, поросшим шерстью и чешуей!

– Это невозможно, – сказал Альберт, – чтоб чешуя и шерсть одновременно...

– А вот и возможно, а вот и возможно! – запел Евгений, соскакивая с койки.

– Женька, не дурачься! Послушай...

– Старого, умудренного? Не хочу, не хочу слушать, не хочу слышать. Я все знаю, все понимаю, но остаюсь при своем твердом убеждении, что мне очень-очень повезло: я встретил существо удивительное, достойное почестей царских, лучших в мире стихов и моего ухаживания.

– Ну смотри сам. Как знаешь. Ты человек взрослый. Самостоятельный. И прочее. Только напрасно, мне кажется, ради ветреных красавиц ты позабросил своих мальчиков-зайчиков.

– А что? Что-нибудь случилось?

– А вот что. Сегодня утром, пока ты отсыпался после рандеву, я прогуливался по палубе и видел, как нас догнал вертолет и на «Святую Марию» спустили еще одного пассажира. Это было очень эффектно. Лайнер и вертолет в океане.

– Еще одного пассажира? Это становится интересно. И кто же наш новый пассажир? – Евгений вновь стал серьезным настолько, насколько это было ему доступно.

– Некто Сэм Смит.

– Откуда ты узнал?

– Я случайно слышал, как он представился капитану.

– Ты не находишь, что наш корабль представляет интерес для слишком большого количества людей? Моя интуиция подсказывает, что за всем этим что-то скрывается. Какая-нибудь афера в международном плане.

– Теперь и я начинаю так думать. Поэтому твое увлечение тем более мне не представляется своевременным.

– Ах, не скажи, ничего нельзя загадать. Да и когда любовь была своевременной? Она всегда кому-то или чему-то мешала. Нет, но все же хотелось бы понять, почему они все так рвутся на «Святую Марию»?

– Может быть, ты представишь меня своей пассии?

– Я слишком плохо говорю по-английски, чтобы найти для этого слова.

– This is a friend of mine[13]13
  Это мой друг (англ.).


[Закрыть], Женечка.

– Я подумаю над вашим предложением, мистер Альберт.

20

Живчик и Ленивец в помятых костюмах (они спали, накрывшись брезентом, на дне бассейна, откуда на ночь спускали воду) прошли по знакомому коридору к злополучной четыреста первой каюте.

Живчик ощущал во рту отвратительный металлический привкус после вчерашней драки, после почти бессонной ночи, после всей этой суеты и кутерьмы, связанной с розысками проклятого Дика Рибейры.

«Я стар. Я устал. Я болен. И чего еще хочет от меня этот набитый здоровьем боров?» – Слушай, вельо, я шагу не могу ступить: расползаются брюки,смущенно шептал Ленивец.

– Я ж тебе дал булавку! – прошипел Живчик.

– Она не держит!

– Ну не знаю. Потерпи. Мы не можем сейчас идти в бюро обслуживания. Вот увидим Миму, я попрошу ее зашить дыру. А пока закройся ладошками спереди и сзади и шагай.

Они прошли, как могли, с независимым видом мимо портье и его доски с ключами и проникли в заветный отсек.

– Смотри, огнетушитель повесили!

– Тише ты!

– А кондуктора убрали, – с некоторым сожалением произнес Ленивец.

– Если Миму выполнила наш приказ, Дик уже дожидается в своей каюте.

На этот раз Живчик быстро справился с капризным замком. Они вошли в каюту.

На койке Дика лежал здоровенный негр и читал газету. Огромные ноги в грубых матросских шкрабах он изящно примостил на полированной спинке кресла.

– Ты кто такой? – в отчаянии заорал Живчик. – Как сюда забрался?

– Это не Дик?

– Какой к черту Дик! Дик белый!

Негр с не меньшим изумлением взирал на посетителей. Он снял ноги со спинки кресла и сказал:

– Меня зовут Даниил. Что вам угодно, сеньоры?

– Будь ты проклят и прокляты твои родители! Что ты здесь делаешь, в чужой каюте?

– А что делаете здесь вы, сеньоры? Эта каюта вам тоже не принадлежит, насколько мне известно.

– Заткнись, ублюдок! Отвечай на вопросы, или мы свернем тебе шею!

В это время и даже несколько раньше техник Альдо Усис подошел к портье и спросил:

– Не приходил пассажир из четыреста первой?

– А? Кто? – портье с трудом оторвался от увлекательного детектива, сочиненного неким Питером Иком.

– Я говорю о четыреста первой. Там есть кто-нибудь?

– Есть, есть. Донья Мимуаза брала ключ, а еще кто-то с ней был. Есть там люди.

Когда техник приблизился к четыреста первой, из-за двери доносились звуки передвигаемой мебели. Альдо извлек браунинг из кармана и повернул ручку.

– Руки вверх! Что здесь происходит?

– Ox и надоел ты со своими вопросами, – ответил Ленивец, вставая с человека, крепко обнявшего стонущего Живчика. Человек выпустил неудачливого гангстера и обернулся.

– А вам не надоело кататься на посторонних... его, Даниил, как ты сюда попал?

– Ох, сеньор техник, – сказал Даниил, отталкивая Живчика, – не надо было мне соглашаться!

– Соглашаться? С кем соглашаться, Даниил?

Дверь четыреста первой каюты распахнулась еще шире, совсем широко, как только возможно широко, и на пороге ее появились две новые фигуры. Войти в каюту они не могли, так как перевернутые кресла и люди наполняли ее до отказа. Они остановились у входа, и тишину прорезал начальственный возглас:

– Что здесь происходит? Кто из вас Дик Рибейра?

Ленивец только головой помотал.

«Дался им этот вопрос. Весь мир интересует, что здесь происходит. И всему миру нужен Дик Рибейра».

Живчик все еще хватал ртом воздух, как выловленная рыба.

«Все. Ну и пусть! Хоть отдохну немного. В тюрьме и то спокойнее. Дурацкая скачка с препятствиями! Педро может быть доволен. Мы сделали что могли. Не получилось. Бывает».

Даниил в ужасе смотрел на пришедших.

«Это же сам сеньор помощник капитана. Он лишит меня работы. Они выгонят меня с корабля. Зачем только я послушался эту страшную женщину? Паршивая сотня долларов отнимет у тебя работу, Даниил! Ты погибнешь как собака. Ты снова будешь месяцами околачиваться в порту. Господи, пронеси! Господи, покарай эту сладкоголосую фурию, донью Мимуазу! Господи, услышь меня».

Альдо Усис все еще сжимал браунинг.

«Сейчас будет наведен порядок. Это хорошо, что сеньор помощник капитана увидит меня здесь. Я не только исполняю свои обязанности как техник. Я забочусь о порядке на „Святой Марии“. Я ловлю нарушителей порядка с оружием в руках. Пусть он видит меня с оружием в руках. Это хорошо, что сеньор помощник капитана увидел меня в данную минуту».

– Что же вы молчите? – сказал Сэм Смит. – Вас спрашивает сеньор помощник капитана. Кто из вас носит имя и фамилию Дика Рибейры? Отвечайте.

Первым заговорил Усис.

– Сеньор помощник капитана, я не знаю, кто из них Дик Рибейра, но оба они гангстеры, хулиганы и драчуны. Они создают непорядок.

– Опусти браунинг, Альдо, – поморщился помощник капитана, – он у тебя ведь всегда заряжен? А как сюда попал Даниил?

– Сеньор помощник, – начал было негр, но Сэм Смит перебил его:

– Почему Дик Рибейра не отвечает за себя?

– Здесь нет Дика Рибейры, – угрюмо сказал Ленивец.

– Ах вот как? – Смит щелкнул пальцами. – Тогда представляет интерес разобраться, как вы сюда попали и что вы все здесь делаете.

Он протиснулся в каюту, поставил перевернутое кресло на три уцелевшие ножки и пригласил помощника:

– Садитесь, кэп, и начинайте следствие.

Помощник капитана неодобрительно посмотрел на Смита. Фиглярничает парень. Он сразу ему не понравился. Еще когда капитан представил их друг другу в рубке. Не понравился потому, что перед тем, как войти в рубку, слышал голос капитана и его слова «Вы можете меня купить, но не испугать».

Нужно сильно довести старика, чтобы он сказал так. А старика не следовало доводить. Старик, это известно всем, очень хороший. Поэтому помощник капитана, с трудом втиснув грузное тело в кресло, еще раз неодобрительно посмотрел на Сэма Смита. «Нет, не нравишься ты мне, парень. И рост у тебя подходящий, и улыбка, и спортивная фигура, да что мне твоя фигура, я не женщина, а со стариком ты обошелся плохо, и посему грош тебе цена».

– Пусть только говорит помедленнее, – сказал Сэм.

– Хорошо, сеньор... конселэйро[14]14
  Советник (португ.).


[Закрыть], – кивнул помощник.

– Рассказывай, Альдо.