Текст книги "Самое ужасное путешествие (с илл.)"
Автор книги: Эпсли Джордж Беннет Черри-Гаррард
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]
Конечно, тухлую пищу вообще не следует есть, но, по мнению Нансена, образующийся на первой стадии разложения продуктов птомаин, возбудитель цинги, разрушается ферментом, появляющимся на дальнейших стадиях гниения. Следовательно, если уж есть испорченные консервы, то те, что в наихудшем состоянии.
Уилсон был уверен, что цингу способно остановить только свежее мясо; на «Дисковери» ее лечили тюлениной, и участники южного похода этой экспедиции, по мнению Скотта, избежали цинги. Но, помню, Уилсон во время нашего зимнего путешествия рассказывал, что Шеклтон, выходя из палатки, несколько раз терял сознание и вообще производил впечатление тяжело больного человека. Уилсон и сам был болен цингой и понял это раньше, чем заметили остальные, – его десны побледнели не сразу. А вот у собак, по его мнению, была не цинга, а отравление в результате питания рыбой, которая пересекла тропики в трюмах корабля. Участники санных походов, возвращаясь на борт «Дисковери», как говорил Уилсон, ошибочно приняли за симптомы цинги такие признаки, как появление пятен на теле, отечность ног, опухание суставов – это скорее были последствия усталости. Могу от себя добавить, что то же испытывали и мы, когда возвратились из зимнего путешествия.
Дебенем прочел лекцию о геологии, Уилсон – о птицах и животных, а также об основах рисования, Эванс – о картографии. Но, пожалуй, ни одна не врезалась в мою память так глубоко, как беседа Отса, которую мы назвали «Как не следует обращаться с лошадьми». Всем нам, возлагавшим большие надежды на участие пони в первой стадии полюсного похода, эта тема бесспорно была и нужна, и интересна, но еще больший интерес вызывал сам лектор: никто, конечно, не предполагал, что молчаливый Титус обладает даром красноречия, к тому же было известно, что вся эта затея с лекцией ему претит. Вообразите, однако, нашу радость, когда оказалось, что он подготовил обстоятельный доклад со множеством выписок, причем никто не видел, когда он их делал. «Мне удалось выкроить дополнительную ночь», – отпарировал он наши шуточки, и когда все отсмеялись, приступил к очень занимательному и глубокому по содержанию рассказу об особенностях физического строения и интеллекта лошадей вообще и наших пони в частности. В заключение он рассказал смешной случай, происшедший на обеде, где он, наверное, против своей воли, был в числе гостей. Одна из приглашенных, молодая женщина, опаздывала, и в конце концов решили ее больше не ждать и сели за стол. Вскоре она явилась, красная от смущения. «Извините, – сказала она, – но лошадь попалась невыносимая. Она…» «Была с норовом», – пришла ей на помощь хозяйка дома. «О нет, она была… Я слышала, как извозчик несколько раз ее так называл».
Титус Отс, на редкость веселый и милый человек, был при этом заядлым пессимистом. Во время похода по Барьеру мы, накормив и привязав лошадей на стоянке, не раз наблюдали за возвращением в лагерь собачьих упряжек. «Псы и десяти дней не протянут», – бормотал он тем самым тоном, каким многие встречают сообщения о победе английского оружия на театре военных действий. Я плохо знаю драгун и не представляю себе, что это за люди. Однако вряд ли у многих драгун такая неуклюжая тяжелая походка, какую усвоил себе наш Титус, и уж наверное они не обедают в такой рваной шляпе, что мы ее снимали с гвоздя и передавали по кругу как достопримечательность.
Его взяли в экспедицию для работы с лошадьми, и он, офицер Иннискиллингского драгунского полка, был, наверное, великолепно тренирован. Но он умел не только скакать верхом. Он знал о лошадях все или почти все, что можно знать. И очень жаль, что он не выбирал для Скотта пони в Сибири – у нас были бы совсем иные лошади. Мало ему было общих обязанностей по конюшне в целом, он еще взвалил на себя такое бремя, как уже упоминавшийся Кристофер, сущий дьявол, которого Отс готовил для южного похода. Мы еще услышим о Кристофере – временами казалось, он послан преисподней в Антарктику специально для того, чтобы приобщить ее благонравных обитателей ко всем порокам цивилизации. С самого начала обращение Отса с этим животным могло бы послужить примером для любого служителя сумасшедшего дома. Его такт, терпение и отвага, да-да, отвага, потому что Кристофер был очень опасным зверюгой, неизменно фигурируют в моих самых ярких воспоминаниях об этом доблестном джентльмене.
Тут уместно сказать, что никакие животные в мире никогда не были окружены такой заботой, таким, часто самоотверженным вниманием, как наши пони. Поскольку им надлежало участвовать в деле (я не собираюсь обсуждать это обстоятельство), то их кормили, объезжали, даже одевали слишком по-доброму, а не как обычных тягловых животных. Их никогда не били – а это им было явно непривычно. Им жилось намного лучше, чем в прежней жизни, хотя создавать им такие условия было нелегко. Мы привязались всей душой к нашим животным, но не могли не замечать их недостатков. Разум лошади очень ограничен, его заменяет главным образом память. По отсутствию интеллекта она может соперничать разве что с нашими политическими деятелями. Поэтому попадая в новую, незнакомую для нее обстановку, она плохо к ней приспосабливается. Добавьте к этому обледенелые попоны и упряжь со всеми ее шнурками, пряжками, ремешками; невероятную способность лошади жевать все что угодно, будь то ее собственный недоуздок, привязь или край попоны соседнего пони; вспомните скудость наших кормовых запасов и присущее всем лошадям стремление делать не то, что от них в данный момент требуется, – и вы поймете, что у каждого погонщика было полно поводов для огорчений. И тем не менее между погонщиками и их подопечными установились наилучшие отношения (исключая, может быть, Кристофера), что не удивительно – погонщики были моряками, а моряки, как известно, любят животных.
К северной стене нашего дома пристроили и с трех сторон огородили навес для лошадей. Помещение обложили брикетами угля, служившими топливом, метели занесли их снегом, и получилась хорошо защищенная, даже теплая конюшня. Пони помещались в стойлах, головой к дому, отделенных от него коридором; запирались стойла калитками с подвесными кормушками. Пони обычно стояли – лежать им было холодно; по мнению Отса, положение не изменили бы и подстилки, найдись им место на корабле, ибо полом конюшни служила та самая галька, на которой стоял дом. Впредь, может быть, стоит подумать для удобства лошадей о конюшне с деревянным полом. Коридор был узкий, полутемный, мы ходили по нему мимо ряда вытянутых голов, причем многие пони так и норовили тебя укусить, в конце его стояла ворваньевая печь, ее сделал Отс, несколько усовершенствовав, по образцу той, что мы с горем пополам соорудили в хижине на мысе Хат: кусочки тюленьей шкуры с ворванью кладутся на решетку, жир под действием тепла растапливается и капает вниз, на пепел, где возгорается. Огонь не только обогревал конюшню, на нем также растапливали снег, чтобы поить пони и заваривать отруби. Неудивительно, что это теплое уютное помещение влекло к себе лошадей все время, пока их в темноте, на морозе, под ветром тренировали на морском льду; они непрестанно старались освободиться от своего мучителя и, если им это удавалось, прямым ходом мчались к дому. Здесь они всячески изворачивались, чтобы не попасть в руки своего преследователя, а когда тому надоедала эта игра, спокойно входили сами в конюшню, приветствуемые ржанием и ударами копыт своих товарищей.
О тренировках я уже говорил. Теперь о зимнем рационе питания пони:
8 часов утра. Солома.
Полдень. Снег. Солома, один день с овсом, другой – со жмыхом.
5 часов вечера. Снег. Горячие заваренные отруби со жмыхом, или заваренный овес с соломой; и наконец немного сена.
Весной мы начали приучать их к твердой холодной пище, постепенно увеличивая нагрузки при подготовке к походу. Во второй половине весны они уже привыкли тащить сани с небольшими грузами.
К сожалению, я не записал, какие изменения в рацион считал бы целесообразным внести Отс, будь это возможно. Бесспорно одно: нам не следовало брать с собой тюки прессованного фуража, который теоретически считался молодой пшеницей (об этом говорилось выше), фактически же совершенно не годился как корм, зато был лишним весом. Возможно, Отс увеличил бы долю сена в рационе на зимовке, будь его у нас побольше; сено занимает слишком много места на судне, где каждый квадратный дюйм трюмового пространства на счету. Из Новой Зеландии мы вышли с такими запасами фуража: прессованной соломы – 30 тонн; сена – 5 тонн; жмыха – 5–6 тонн; отрубей – 4–5 тонн; два вида овса – черный и белый, последний более высокого качества. Хотелось бы иметь больше отрубей. Но этим не исчерпывается список того, что ели пони: Сниппетс, например, охотно лакомился ворванью и, насколько я знаю, без каких-либо последствий.
В момент выхода из Новой Зеландии у нас было девятнадцать пони, семнадцать из которых предназначались для главной партии, а двое – в помощь партии Кемпбелла при исследовании Земли Короля Эдуарда VII. Два пони сдохли еще на борту, не вынеся штормов, и в январе мы выгрузили на мыс Эванс пятнадцать пони. Шестеро погибли в походе по устройству складов, а вредная бестия Хакеншмидт заболел в наше отсутствие и стал чахнуть по причине, так и оставшейся невыясненной. В конце концов пришлось его пристрелить. Таким образом, к началу зимы из семнадцати пони, предназначавшихся главной партии, оставалось всего лишь восемь.
Я уже рассказывал, что, пока мы ходили устраивать склады, Пеннелл пытался высадить Кемпбелла с его партией на Землю Короля Эдуарда VII, но паковые льды не дали ему подойти к суше. Идя вдоль берега в поисках места для высадки, судно наткнулось в Китовой бухте на корабль Амундсена. Тогда Кемпбелл решил не высаживаться здесь и попытаться пристать к северному берегу южной части Земли Виктории, что ему в конечном счете удалось. «Терра-Нова» вернулась на мыс Эванс – сообщить о встрече с Амундсеном, и Кемпбелл, понимая, что на пересеченной местности выбранной зимовки лошади ему ни к чему, вплавь отправил лошадей к берегу: судно не могло подойти ближе чем на километр, а морской лед уплыл. Итак, на пороге зимы у нас было два пони Кемпбелла (Джию и Чайнамен), два выживших в походе по устройству складов (Нобби и Джемс Пигг), шесть пони, ожидавших нас на мысе Эванс (Снэтчер, Сниппетс, Боунз, Виктор, Майкл и Кристофер) – итого десять.
Из этой десятки Кристофер один отличался отвратительным нравом, но это был сильный конь; если бы удалось его обуздать, из него вышел бы толк. Боунз, Снэтчер, Виктор и Сниппетс тянули вполне прилично. Майкл был красивым нервным животным, но как он себя поведет, никто не знал. Чайнамен вызывал еще большие сомнения. Джию также был под вопросом – иногда казалось, что он и вовсе не сможет идти в упряжке. Оставались Нобби и Джимми Пигг, участвовавшие в походе по устройству складов. Из них двоих Нобби был сильнее. Он единственный из пони пережил катастрофу на морском льду, и не исключено, что его спасение имело решающее значение для похода к Южному полюсу. Джимми Пигг медленно приходил в себя после возвращения из Углового лагеря, жизнь его была вне опасности. Он не отличался особой выносливостью, но в походе к полюсу проявил себя исключительно хорошо. Возможно, только по чистому совпадению эти две лошади, участвовавшие в санных походах, тянули лучше остальных, но я все же склонен думать, что именно благодаря пребыванию прежде на Барьере они не испытывали чрезмерного физического и нервного напряжения.
Теперь вы понимаете, какое беспокойство причиняли нам болезни и травмы пони. Правда, травмы, и то незначительные, случались редко, так как мы старались с величайшей осторожностью выгуливать их в темноте на морском льду, далеко не гладком. Замечу, кстати, что морской лед почти всегда покрыт хотя бы тонким слоем снега, и ноги на нем не скользят. Среди ночи время от времени из конюшни сквозь стену доносился грохот и треск. Дежурный кидался туда сломя голову, Отс поспешно натягивал сапоги, Скотт в волнении шумно ворочался на своей койке. Обычно это Боунз или Чайнамен лягали перегородки стойл, может быть, чтобы согреться, но, ворвавшись в конюшню, дежурный видел перед собой лишь ряд сонных морд, жмурящихся в свете электрического фонаря, и на каждой было выражение полной невинности. А между тем лягаться, особенно же менять позу, было опасно для пони, это могло закончиться катастрофой; сколько раз мы находили несчастного пони, зажатого самым невероятным образом в стойле или даже лежащего на полу! Головы их с обеих сторон были привязаны к стойкам, попытка лечь могла закончиться трагически. Еще страшнее были болезни: одна лошадь захворала серьезно, у другой несколькими днями раньше наблюдались аналогичные симптомы, но в более легкой форме. Джимми Пигг в середине июня перенес приступ болей, но к вечеру того же дня оправился и ел нормально. Примерно через месяц, 14 июля, занемог Боунз. Лошадь явно испытывала острую боль. «Она все старалась лечь. Отс, наконец, счел за лучшее позволить ей это. Она растянулась на полу и только время от времени вздрагивала, корчилась от боли, поднимала голову, даже порывалась подняться на ноги. Никогда до того я не представлял себе, как жалка лошадь в таком положении. Она не издает ни звука. Ее страдание выражается вздрагиванием и движениями головы, которую она обращает к людям с несомненным выражением мольбы»[11]. В полночь казалось, что мы теряем Боунза, а ведь, не говоря уже о всех других соображениях, если не уберечь уцелевших пони, шансы экспедиции на успех сильно уменьшатся.
«Вскоре после полуночи мне [Скотту] донесли, что больная как будто успокоилась. В 2 часа 30 минут я опять был в конюшне и нашел заметное улучшение. Лошадь все еще лежала на боку, вытянув шею, но спазмы прекратились. Глаза глядели спокойно, уши настораживались на шум. Пока я на нее смотрел, она вдруг подняла голову и без усилия встала на ноги. Затем, точно пробудившись от злого кошмара, начала принюхиваться к сену и соседке. Через три минуты она выпила ведро воды и принялась за корм»[11]. Непосредственный повод к недомоганию выявил «небольшой ком полупереваренного, прокисшего сена, подернутый слизью и содержащий несколько маленьких ленточных глистов. Это бы еще ничего, но к этой массе пристала полоска внутренней слизистой оболочки кишки»[11].
Боунз выздоровел окончательно. Спустя два дня заболел и улегся на пол другой пони, но вскоре и он пришел в себя.
Основная причина этих болезней так и не была выявлена. Некоторые из нас видели ее в плохой вентиляции, и действительно – оба переболевших пони помещались рядом с ворваньевой печью; так это или нет – не знаю, но на всякий случай мы поставили большой вентилятор, обеспечивший приток свежего воздуха. Другие усматривали главное зло в недостатке воды – животные, мол, не в состоянии съесть столько снега, сколько они выпили бы воды. Мы заменили снег водой. Кроме того, увеличили выдачу соли. Но какова бы ни была первопричина болей, они более не повторялись, и до начала санных походов лошади не болели.
Всем лошадям выводили глистов. У всех нашли вшей. Длительное время их истребляли протиранием смесью воды с табаком. Отс, знаю, сожалел, что в начале зимы не постриг пони – тогда их шкура покрылась бы новым, более густым, волосом.
Рассказ о наших лошадях не будет полным, если я не скажу о русском конюхе, Антоне. Он был невелик ростом, но необыкновенно силен, объем его груди составлял около 100 сантиметров.
Насколько я помню, Антон и каюр Дмитрий, тоже русский, были наняты первоначально для присмотра за нашими животными только на пути из Сибири в Новую Зеландию. Но они так хорошо себя проявили и приносили такую пользу, что их с радостью зачислили в береговую партию. Боюсь, что если не оба, то, во всяком случае, Антон плохо себе представлял, что его ожидает. Когда «Терра-Нова» приблизилась к мысу Крозир и впереди выросли две гигантские вершины острова Росса и барьерный утес, сплошной стеной уходивший на востоке за линию горизонта, он решил, что это и есть Южный полюс, и обрадовался чрезвычайно. Когда же с наступлением зимы на землю опустилась тьма, этот явно неестественный порядок вещей вызвал в его суеверном уме серьезную тревогу. Перед нашим домом, там, где морской лед соединяется с сушей, находилась, как и должно быть, приливно-отливная трещина. Иногда в ней проступала вода, и, видя танцующие над морем фосфоресцирующие огоньки, Антон был уверен, что это нечистая сила. Он принес ей искупительную жертву: высыпал в море самое заветное свое богатство – несколько припрятанных сигарет. Он, естественно, все время вспоминал свой уютный дом в Сибири, одноногую женщину, на которой собирался жениться, и ужасно расстроился, узнав, что нам предстоит еще целый год провести на Юге. Тогда он спросил у Отса: «Если я в конце года уйду, капитан Скотт лишит меня наследства?» Он не знал английского и, чтобы выразить свою мысль, несколько дней спрашивал всех: «Как это называется, если отец умирает и ничего не оставляет своему сыну?» Бедный Антон!
Он долго с нетерпением ждал судна, в числе первых с вещевым мешком через плечо пересек морской лед и встретил «Терра-Нову». Антон попросился на работу, и, когда его взяли, не было человека счастливее на борту; он не покидал его ни на минуту до самой Новой Зеландии. И тем не менее, всегда веселый, всегда при деле, он оказался чрезвычайно полезным человеком в нашем маленьком коллективе.
Принято считать, что супруги живут душа в душу, если ссорятся лишь раз в неделю; так, во всяком случае, утверждает мистер Бернард Шоу. Если я скажу, что с момента выхода из Англии и до возвращения в Новую Зеландию, то есть почти три года, мы жили вообще без каких-либо трений, то рискую навлечь на себя обвинения в лицемерии или сокрытии истины. Так вот, я осмелюсь заявить во всеуслышание, что ни того, ни другого в моих словах нет, я говорю сущую правду. Ну, если уж быть абсолютно точным, то признаюсь, что однажды видел одного участника экспедиции в очень нервозном состоянии. И все. Причем, помнится, длилось оно недолго и было обоснованным; в чем было дело, я забыл. Трудно сказать, почему нам в этом повезло больше, чем другим полярным путешественникам, но несомненно, что могучим миротворческим фактором было отсутствие свободного времени – нам просто некогда было ссориться.
Перед нашим отъездом многие говорили: «Вы там друг другу опротивеете. Что вы будете делать всю долгую темную зиму?» В действительности же трудность состояла в том, что мы не успевали переделать все дела. Офицеры после ночного дежурства, трудного и длинного, считали своим долгом на следующий день доделать то, что не успели за ночь. Днем ни читать, ни отдыхать не удавалось, в лучшем случае можно было выкроить для этого часок-другой после ужина. Рабочий день не был ограничен определенными часами, и обычно все трудились от завтрака до ужина.
Все члены нашего содружества страстно желали одного – получить научные результаты. Какой-нибудь юный пессимист, заядлый циник, возможно, удивлялся: с чего это группа здоровых и вовсе не глупых людей столь единодушно старается внести в общую мировую сокровищницу естественнонаучных и географических знаний свой, пусть небольшой, вклад, не видя в ближайшем будущем перспективы его практического применения? И ученые, и неспециалисты с равным рвением стремились выполнить задачи экспедиции.
Я думаю, что нас в этой деятельности поддерживала идея. Людям, которые не верят в то, что знание само по себе ценность, я не рекомендую вести подобный образ жизни. Пока мы не покинули цивилизованный мир, нас то и дело спрашивали: «Зачем вы едете? Там есть золото?» Или: «Там есть уголь?» Коммерческий дух нашего времени не видит пользы в чистой науке; английский фабрикант не заинтересован в изысканиях, которые в течение одного года не принесут ему прибыли, горожанину они кажутся пустой тратой энергии, непроизводительным трудом – воистину эти люди привязаны к колеснице повседневности.
Пока человек не откажется от этой точки зрения, ему нечего делать на дальнем Юге. Наши магнитные и метеорологические наблюдения еще имеют прямое касательство к торговле и судоходству; что же до остальных работ, то я действительно не представляю себе, какое применение они могут найти кроме того, что пополнят общую копилку сведений, лишенных прикладного значения. Тем не менее участники экспедиции видели глубокий смысл в том, чтобы открыть новую землю и новую жизнь, достичь Южного полюса, провести сложные магнитные и метеорологические наблюдения и широкие геологические изыскания, осуществить исследования во всех других областях науки, для которых мы были оснащены. Ради этого они были готовы переносить любые лишения, некоторые пожертвовали своей жизнью во имя этих идей. Без них в нашем маленьком сообществе не смог бы восторжествовать тот высокий дух, который в нем царил.
Спокойное течение нашей жизни объяснялось главным образом терпимостью и увлеченностью членов нашего коллектива; и все же вряд ли бы нам удалось избежать трений, отравлявших существование других экспедиций, если бы не высокие нравственные качества некоторых людей, которые подавали пример своей самоотверженной напряженной работой.
При всех своих тяготах это была хорошая жизнь. Вернувшись с Барьера, мы дружно его проклинали и уверяли друг друга, что нет такой силы, которая заставила бы нас посетить его еще раз. Но сейчас мы часто вспоминаем Барьер с его чистой жизнью под открытым небом, с запахом примуса, здоровым крепким сном. Как часто нас вводят в заблуждение воспоминания – память человека удерживает лишь половину происходящего.
Мы забыли – или почти забыли, – как утрата крошек от галет вызывала обиду на целую неделю; как самые близкие друзья до того раздражали друг друга, что из опасения поссориться не разговаривали по несколько дней; как мы сердились на повара, преждевременно израсходовавшего недельный рацион; как все заболели от переедания после первых же обильных трапез; как волновались за товарища, когда он захворал в сотнях километров от дома, а пурга мела две недели подряд и не найди мы в пургу склады – все погибли бы от голода. Зато мы помним возглас «Привал!», обещавший чашку чая, а затем еще восьмикилометровый переход; чувство товарищества, охватившее всех к концу ужина после того, как мы благополучно одолели трудный участок с трещинами; маленький кусочек плам-пудинга по случаю Рождества; песни, которые мы распевали, ведя под уздцы пони по Барьеру.
Мы путешествовали во имя Науки. Три маленьких эмбриона с мыса Крозир, мешок ископаемых останков с острова Бакли и масса других материалов, менее сенсационных, но собранных по крупицам с таким же тщанием в темноту и мороз, в ветер и снег – вот была цель, к которой мы стремились; чтобы человечество узнало чуть больше и руководствовалось знаниями, а не домыслами.
Были среди нас и честолюбцы; некоторые хотели денег или славы; одни надеялись возвыситься в науке, другие – получить звонкий титул. Почему бы и нет? Но были и такие, кто деньги и славу ни в грош не ставили. Вряд ли Уилсон огорчился, узнав, что Амундсен достиг полюса на несколько дней раньше его, а если огорчился, то ненадолго. Пеннелл, получи он дворянство, умер бы со скуки. Лилли, Боуэрс, Пристли, Дебенем, Аткинсон и многие другие – тоже.
Но между классом людей, покидающих родные пределы для такой работы, и властями предержащими, которые распоряжаются на родине их материалами, нет особой приязни. Помню разговор в доме, происходивший в последнюю, плохую, зиму. Мои спутники горячо доказывали, что профессионально много потеряли от путешествия на Юг, что они отстали от текущей работы, лишились шансов выдвинуться и т. д. В этом есть доля правды. Заговорили и о публикации результатов, о том, кто как это себе представляет. «А» сказал, что не намерен публиковать свою работу, чтобы его не осмеяли в таком-то учреждении такой-то и такой-то. «Б» его поддержал – он не хочет отдавать свой научный труд в музей, где его похоронят на полках и никто никогда не увидит; «В» же заявил, что опубликует свои результаты в научных изданиях. Я думаю, у кабинетных ученых, в чьи руки могли бы попасть добытые нами с таким трудом коллекции и результаты исследований, в ту ночь горели уши.
Тогда подобные разговоры вызывали у меня некоторое раздражение. Эти люди, казалось мне, должны считать себя счастливцами уже хотя бы потому, что вообще попали на Юг; ведь тысячи других мечтают оказаться на их месте. Но теперь я многое понял. Наука – великая вещь, если ради нее предпринимаешь зимнее путешествие и не жалеешь об этом. Но, вероятно, ее величие еще больше, чем я себе представляю. Иначе как могли бы те, кто соприкоснулся с некоторыми деятелями науки, продолжать следовать по ее стезе?
