Текст книги "Барчестерские башни"

Автор книги: Энтони Троллоп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Что до политики, то мисс Торн прониклась к ней глубочайшим отвращением из-за гнусных деяний, совершенных задолго до споров о хлебных законах, а потому общественная жизнь страны мало ее трогала. Брата она считала пылким юношей, который по молодости лет поддался демократизму. Но теперь, столкнувшись с бесчестностью бездушного мира, он, к счастью, образумился. Сама же она все еще не могла смириться с биллем о реформе и продолжала оплакивать слабость герцога Веллингтона, проявленную им в вопросе о правах католиков. Если бы ее спросили, кого, по ее мнению, королеве следовало взять в советники, она, наверное, назвала бы лорда Элдона; а если бы ей напомнили, что сей почтенный муж уже скончался и помочь нам не может, она со вздохом сказала бы, что ждать спасения мы можем только от мертвых.

В религии мисс Торн была чистейшей воды друидессой. Мы вовсе не хотим этим сказать, будто в наши просвещенные дни она совершала человеческие жертвоприношения или хотя бы отвергала церковь Христову. Она исповедовала христианскую религию, как смягченную форму веры ее предков, и всегда ссылалась на это, желая доказать, что она вовсе не против реформ, когда реформы полезны. Это была новейшая из реформ, какие она одобряла, поскольку считается, что британские дамы перестали краситься и обзавелись подобием юбок еще до дней святого Августина. Но мисс Торн не одобрила следующего шага на этом пути, когда женщины, сохранив юбки, вновь начали краситься.

Она была истой друидессой в том, что вечно оплакивала сама не зная какие перемены в своей церкви. Она иногда говорила и постоянно думала об исчезнувших добрых примерах, хотя, в чем состояли эти добрые примеры, сказать не могла. Она воображала, что некогда существовала исчезнувшая ныне чистота нравов, что наши священники были благочестивы, а народ смиренен, хотя, боюсь, история тут с ней не согласится. Она говорила о Кранмере так, словно это был самый стойкий и прекраснодушный из мучеников, а о Елизавете так, словно единственной заботой этой королевы была чистота протестантской веры ее подданных. Было бы жестоко открыть ей глаза, но никто все равно не смог бы втолковать ей, что первый был угодливым попом, готовым на все, лишь бы сохранить свое место, а вторая – паписткой в сердце своем, при условии, что папой будет она сама.

И мисс Торн продолжала вздыхать и сожалеть, видя в божественном праве монархов основу основ золотого века, и в самой тайной глубине души лелеяла невысказанную надежду на реставрацию какого-нибудь Стюарта. У кого поднялась бы рука лишить ее сладости этих вздохов и радости тихих сожалений?

Ее наружность и туалеты были само совершенство, и она прекрасно это знала. Мисс Торн была изящной маленькой старушкой, щеки которой еще хранили розоватую свежесть юности. Она гордилась цветом своего лица и седыми волосами, которые мелкими кудряшками обрамляли ее лицо под элегантным кружевным чепцом (мысль о деньгах, которые мисс Торн тратила на кружева, терзала сердце бедной миссис Куиверфул, обремененной семью дочерьми). Она гордилась своими зубами, еще белыми и многочисленными, гордилась своими ясными веселыми глазами, гордилась своей упругой семенящей походкой и очень гордилась маленькими точеными ножками, которым она была обязана этой походкой. И еще она гордилась – чрезвычайно гордилась – тяжелыми шелковыми платьями, в которых, шурша, входила в свою гостиную.

Мы знаем, каков был обычай хозяйки Бранксома: в зале ее замка повесили свои щиты двадцать девять рыцарей. Привычки хозяйки Уллаторна были не столь воинственны, но требовали не меньших расходов. Она могла бы похвастать, что ее гардеробная хранит двадцать девять шелковых юбок, и каждая, будучи поставлена на пол, останется стоять! Двадцать девять щитов шотландских рыцарей были куда менее самостоятельны, а в случае нападения не послужили бы более надежной защитой. Мисс Торн в полном туалете была покрыта броней с головы до ног, а насколько могли судить простые смертные, она всегда была в полном туалете.

Своими богатыми одеждами мисс Торн не была обязана щедрости брата. Она располагала собственным кругленьким доходом, который распределялся между ее молодыми родственниками, портнихами и бедняками, причем последним доставалась самая большая доля. А потому понятно, что все эти маленькие чудачества не лишали ее любви ближних. Ее чудачества мы, кажется, перечислили все. Добродетели же ее слишком многочисленны и слишком скучны, чтобы их описывать.

Раз уж мы заговорили о Торнах, то следует сказать несколько слов о доме, в котором они жили. Это был не очень большой, не очень красивый, а по нынешним понятиям и не очень удобный дом, но те, кто любит своеобразные цвета и своеобразные украшения тюдоровской архитектуры, считали его подлинной жемчужиной. Мы осмеливаемся причислить себя к этим последним и пользуемся случаем, чтобы указать, насколько мало англичане осведомлены о шедеврах английской архитектуры. Развалины Колизея, флорентийскую Кампанилу, собор Св. Марка, Кельнский собор, Биржу и Нотр-Дам наши туристы знают как свои пять пальцев, но им неизвестны великолепные здания Уилтшира, Дорсетшира и Сомерсетшира. Многие прославленные путешественники, разбивавшие свои шатры у подножья Синая, даже не слышали о них. Так пусть же приедут и посмотрят!

Дом мистера Торна звался Уллаторном; два его крыла, построенные под прямым углом друг к другу, замыкали прямоугольный двор, который с двух других сторон огораживала массивная стена, футов в двадцать высотой. Она была сложена из тесаного камня – тесанного грубо, потрескавшегося и выщербленного, но зато того неповторимого золотисто-коричневого цвета, какой бывает только у трехсотлетнего лишайника. Верх стены украшали каменные шары того же цвета. Во двор вели ворота, но внушительные чугунные створки были так тяжелы, что их редко тревожили. От ворот по двору расходились две дорожки: левая кончалась у парадной двери в самом углу, а правая поворачивала к черному ходу в дальнем конце более длинного крыла.

Те, кто любит комфорт, конечно, восстанут на Уллаторн-Корт за то, что к его парадному крыльцу не может подъехать карета. Если вы хотите побывать в Уллаторне, прекрасная читательница, вам придется пройти через Двор пешком (или пересечь его в инвалидном кресле). Конные же экипажи останавливаются у чугунных ворот. Но это ничто по сравнению с тем ужасом, который ожидает вас дальше. Войдя через парадную дверь, не поражающую особым величием, вы оказываетесь прямо в столовой. “Как! Не в прихожей?” – воскликнет сибарит, привыкший ко всем удобствам нового времени. О нет, любезный сэр! Если вы посмотрите внимательнее, вы увидите перед собой подлинно английскую залу-прихожую, украшение старинных помещичьих домов, но, безусловно, не нынешнюю столовую.

Мистер и мисс Торн гордились этой особенностью своего жилища, хотя первый чуть было не поддался на уговоры друзей перестроить его. Их пленяла мысль, что они, подобно Седрику, обедают в настоящей замковой зале, пусть даже и с глазу на глаз. И все же, хотя они ни за что не признались бы в этом, им подобная планировка тоже не казалась очень удобной, и они попытались исправить дело. Огромная ширма отгораживала входную дверь и часть залы так, что закрывала и дверь в коридор, тянувшийся со стороны двора по всей длине большого крыла. Либо вам, мой читатель, либо мне не дано пространственного воображения, если до сих пор еще неясно, что большой зал занимает весь первый этаж меньшего крыла, которое вы видите слева от себя, когда входите в ворота. Ясно, конечно, и то, что три окна залы, выходящие на аккуратно подстриженный газон, имеют форму длинных прямоугольников с каменным переплетом, и что они разделены поперечным бруском на две неравные части (причем нижняя больше), которые, в свою очередь, разделены на пять частей вертикальными каменными колонками.

Возможно, есть окна, пропускающие больше света, возможно также, как указывает мой утилитарный друг, что назначение окон – пропускать свет. Я не стану с ним спорить. Это неоспоримо. Но тем не менее, я умру в убеждении, что никакая иная форма окна не способна дать человечеству больше счастья. “Как, даже и окно-фонарь?” – скажет мисс Диана Майдлэйдж. Да, мисс Диана, и окно-фонарь. В нем нет того английского домашнего уюта. Пусть окна-фонари украшают университеты или дворцы пэров, наполовину принадлежащие публике, но для гостиных тихих деревенских дам, для простых людей без светских замашек нет ничего лучше прямоугольных тюдоровских окон с каменным переплетом. Стены залы украшали предки – пустенькие женские личики кисти Лели и невзрачные Торны мужского пола в красных мундирах кисти Неллера; каждый предок, как положено, был вделан в дубовую панель обшивки. В дальнем конце залы находился огромный камин, вечный предмет споров брата и сестры. Их отец снабдил камин старомодной решеткой, способной выдержать центнер угля. Камин же, разумеется, предназначался для дров, и под решеткой в нем еще сохранились медные стоячки, на которые укладывали поленья. Мисс Торн жаждала вернуться к стоячкам. Милая старушка всегда стремилась вернуться к чему-нибудь, и, если бы ей всякий раз уступали, она со временем, несомненно, вспомнила бы, что пальцы были созданы раньше вилок, и вернулась бы к ним. Но в вопросе о камине мистер Торн никуда не желал возвращаться. У всех их соседей в столовых были уютные каминные решетки. Сам он не был склонен вводить новшества, но не видел смысла в том, чтобы изгонять те удобства, какие оставил ему отец. Более того, однажды мистер Торн даже намекнул, что после незначительной перестройки входная дверь могла бы открываться в коридор, но его сестра Моника – ибо так звали мисс Торн – тут же слегла на целую неделю и покинула одр болезни, только заручившись клятвой брата, что до конца ее жизни дверь останется неприкосновенной.

В стене напротив камина была дверь, за которой находилась гостиная таких же размеров и с такими же окнами. И все же она ничуть не походила на залу. Она была оклеена обоями, а потолок был оштукатурен и снабжен современным карнизом – в зале же на нем темнели старинные балки. Гостиная мисс Торн была очень красивой комнатой. Окна ее выходили в очаровательный сад, а прямо под ними располагался цветник – чопорные, величественные, стойкие клумбочки, каждая обложенная камнем; дальше тянулась невысокая балюстрада с урнами и статуями – фавнами, нимфами, сатирами и прочими персонажами из свиты Пана, а еще дальше прелестная лужайка спускалась к скрытой под склоном ограде, которая отделяла сад от парка. За гостиной находился кабинет мистера Торна, а дальше – кухня, кладовые и прочее. Двери гостиной и кабинета выходили в вышеупомянутый коридор, который у кабинета расширялся, давая место черной дубовой лестнице на второй этаж.

Таков был интерьер Уллаторн-Корта. Но, описав его, быть может, со скучной педантичностью, мы хотели бы указать, что отнюдь не считаем его достойным внимания английского туриста, хотя и горячо советуем оному туристу не упустить благоприятной возможности ознакомиться с ним в качестве гостя. Нет, Уллаторн-Корт великолепен снаружи. Пусть турист получит разрешение осмотреть хотя бы сад, пусть он бросится на траву напротив наружного угла дома. Там ему будут видны оба фасада и он получит редкое наслаждение, созерцая архитектурную красоту, свободную от сухой чопорности единой прямой линии.

Поразителен и цвет Уллаторна, этот восхитительный темно-золотой отлив, который придают камню столетия. Хлопните по стене ладонью – и вы решите, что камень ничем не покрыт, но поцарапайте его – и вы увидите этот цвет на своем пальце. Еще ни один колорист не сумел найти на своей палитре эту сочную краску бесконечной череды веков.

Для помещичьего дома Уллаторн довольно высок, так как имеет три этажа; окна каждого этажа подобны уже описанным, но отличаются от них размерами и расположением. Окна первого этажа одинаковы и симметричны, а окна второго и третьего разной величины и расположены несимметрично, что придает зданию своеобразную живописность. Крышу заслоняет невысокий парапет, по углам которого стоят те же фавны и сатиры.

Таков Уллаторн-Корт. Но мы скажем еще несколько слов о подъезде к нему, заодно описав и церковь, чтобы больше к ней не возвращаться. Живописная старинная церковь Св. Юолда стоит как раз напротив чугунных ворот и совсем заслонена густыми ветвями липовой аллеи, с двух сторон ведущей к дому. Аллея великолепна, но в глазах многих ее обесценил бы тот факт, что она не является частной собственностью. Это проезжая дорога, окаймленная живыми изгородями с широкими заросшими травой обочинами, на которых и растут липы. Таким образом, Уллаторн-Корт не со всех сторон окружен владениями мистера Торна, хотя примыкающая к дороге земля и принадлежит ему. Впрочем, это его не огорчает. Подобные вещи заботят тех, кто покупает поместья, а люди, живущие там, где жили многие поколения их предков, просто не замечают этого. Ни мистеру Торну, ни его сестре и в голову не приходило досадовать, что весь свет может при желании прогуливаться пешком или в экипажах возле их чугунных ворот. Впрочем, та часть всего света, которая иногда пользовалась этой привилегией, была весьма невелика.

Таковы года два назад были Торны из Уллаторна. Таковы, думается нам, обитатели многих английских помещичьих домов. Да не уменьшится их число с годами!

ГЛАВА XXIII
Первая служба мистера Эйрбина в церкви Св. Юолда

В воскресенье, как было условлено, архидьякон, Элинор и мистер Эйрбин отправились в Уллаторн. По пути новый священник прихода Св. Юолда объявил, что испытывает некоторую робость при мысли о первой встрече со своими прихожанами. Он признался, что ему свойственна застенчивость, которая не раз заставляла его отклонять непривычные обязанности; и вот теперь он опасается, как бы эта застенчивость не помешала ему служить с должным достоинством. Он уже предчувствует, как мисс Торн будет неодобрительно сверлить его своими проницательными глазками. Архидьякон только высмеял его страхи. Сам он не знал, что такое застенчивость, и не понимал, каким образом мисс Торн, окруженная уллаторнскими работниками и бедняками из ближайшего предместья Барчестера, может смутить человека, привыкшего проповедовать перед учеными-оксфордцами с кафедры церкви Св. Марии. Вот почему скромность мистера Эйрбина вызвала у него недоверчивую усмешку.

Тут мистер Эйрбин начал философствовать. Кафедра церкви Св. Юолда после кафедры церкви Св. Марии, сказал он, кажется не менее грозной, чем кафедра Св. Марии после кафедры Св. Юолда. Наверное, лорд, волей судеб внезапно низвергнутый в общество землекопов, будет опасаться насмешек своих новых товарищей не менее, чем землекоп, вдруг вознесенный в палату лордов. На это архидьякон с хохотом пообещал сказать мисс Торн, что новый священник их церкви уподобил ее землекопу! Элинор, однако, заметила, что такой вывод не оправдан: сравнение указывает лишь на соотношение между предметами, а не на то, что они одинаковы. Но мистер Эйрбин продолжал рассуждать, не заметив ни шутки архидьякона, ни заступничества Элинор. Юная девица, сказал он, будет спокойно играть на фортепьяно самые трудные вещи в комнате, полной чужих людей, и она же не вымолвит ни слова, если ее попросят говорить даже о самых обычных предметах и в присутствии только близких знакомых, но поднявшись для этого на возвышение. Тут все дело в воспитании, а ему в сорок лет трудно воспитывать себя заново.

Элинор не согласилась с ним в вопросе о возвышении, заявив, что могла бы прекрасно говорить о платьях, младенцах или бараньей вырезке с любого возвышения (при условии, конечно, что оно не будет под ней шататься) в присутствии хоть всех своих знакомых. Архидьякон заметил, что она не сумела бы связать и двух слов, но что это отнюдь не доказывает правоты мистера Эйрбина. Мистер Эйрбин предложил как-нибудь возвести миссис Болд на возвышение, когда в Пламстед съедутся гости. Элинор согласилась, но с оговоркой, что гостями будут их близкие друзья, чем заронила в душу архидьякона сомнение, не имеет ли она в виду мистера Слоупа, и он тут же твердо решил, что в этом случае ей не придется подниматься на возвышение в гостиной его дома.

Наконец они подъехали к чугунным воротам Уллаторн-Корта.

Мистер Торн и мисс Торн, уже одетые для церкви, ждали в зале и сердечно с ними поздоровались. Архидьякон давно пользовался благоволением и брата и сестры. Он был священником старой школы, а потому не мог не нравиться мисс Торн. В свое время он был противником свободы торговли, и, как священнику, ему не пришлось публично отрекаться от прошлых убеждений, подобно стольким тори, не облеченным саном. Это делало его как бы сторонником непорочных пятидесяти трех и обеспечивало ему симпатии мистера Торна.

Небольшой колокол негромко звонил, и в аллее, прислонясь к церковной ограде и к древней стене Уллаторн-Корта, уже ждали сельские жители, собравшиеся там, чтобы посмотреть, как новый священник пойдет из господского дома в церковь, куда слуга архидьякона отнес облачения.

Дамы проследовали в храм, но три джентльмена задержались в аллее, пока мистер Торн представлял новому священнику наиболее видных его прихожан.

– Вот наши церковные старосты, мистер Эйрбин. Фермер Гринакр и мистер Стайлс. Мистеру Стайлсу принадлежит мельница на барчестерской дороге. И оба они – прекрасные старосты.

– Но, надеюсь, не очень строгие,– сказал мистер Эйрбин, а церковные старосты, прикоснувшись к шляпам и поклонившись на деревенский манер, заверили его, что рады чести познакомиться с ним и что погода для жатвы отличная. Мистер Стайлс, человек, знакомый с городским обхождением и оберегавший свое достоинство, поспешил вывести их нового священника из заблуждения, будто церковные старосты должны следить за поведением детей в церкви. На эту мысль его навели слова мистера Эйрбина о его строгости, и он тотчас поставил все на место, заметив, что “за мальцами приглядывает причетник Клодхив, и уж он палки не жалеет, особливо как проповедь начнется”. Мистер Эйрбин бросил на архидьякона смеющийся взгляд и улыбнулся про себя невежеству своих старост, не знавших, что надзирать они обязаны за ним.

Мистер Эйрбин прочел главу из Священного писания. Пожалуй, даже самый закаленный проповедник оробел бы, заметив, как насторожились фермеры, готовя критическое суждение о том, уступает ли новый священник недавно усопшему. И, безмолвный сейчас, их приговор скоро станет гласным, когда старожилы Св. Юолда примутся обсуждать службу среди зеленых могил своих детей и прадедов. Впрочем, бедный старичок Гудинаф не был блистательным чтецом, и почти все прихожане сочли, что мистер Эйрбин не так уж плох,– вначале он, правда, нервно запинался, приводя архидьякона в исступление, но потом дело пошло на лад.

Впрочем, главным испытанием была, конечно, проповедь. Мы часто задумываемся, откуда у очень молодых людей берется храбрость, когда им предстоит впервые проповедовать перед незнакомыми прихожанами. Юноши, почти мальчики, только-только с университетской, а в сущности, с семинарской скамьи, привыкшие думать только о крикете, гребле и веселых пирушках, поднимаются на кафедру, возносясь высоко над головами покорной толпы не для того, чтобы прочесть сидящим внизу слово божье, а чтобы просветить их собственным словом. И мы только дивимся, что грозная торжественность их нового положения не лишает их дара речи. Как могу я, двадцатитрехлетний юнец, не проведший еще ни единого целого дня в размышлении с тех пор, как обрел способность мыслить, как могу я наставлять этих седовласых старцев, согбенных годами долгих размышлений, стоящих на краю могилы? Могу ли я учить их, в чем их долг? Могу ли я объяснить им то, что плохо понимаю сам, но что они, возможно, давно постигли? И столь недавно данный мне сан служителя божьего – сделал ли он меня проповедником?

Наверное, все эти мысли приходят в голову молодым священникам, но они, как видно, с легкостью преодолевают трудность, которая нам представляется непреодолимой. Правда, на нас никогда не возлагал рук епископ. Быть может, именно это поднимает дух и рассеивает робость, свойственную юности. Мы же должны признаться, что преподобный Сэмпсон завоевал наши сердца не нежной любовью, которую он питал к своим маленьким питомцам, а той необоримой застенчивостью, которая поразила его бесславной немотой, когда он взошел на кафедру в тщетной попытке обратиться к нам оттуда с божьим словом.

Правила нашей церкви, например, запрещают младшим священникам читать “Отпущение”, и если старший священник отсутствует, то прихожанам приходится довольствоваться только тем отпущением грехов, какое каждый способен дать самому себе. Возможно, это и благое правило, хотя смысл его непосвященным непонятен. Но неплохо было бы распространить его и на проповеди. Правда, при этом возникла бы одна опасность: прихожане начали бы всеми силами мешать своему священнику получить полный сан. Священников без права проповедовать стали бы подкупать, лишь бы они не пытались приобрести это право.

Впрочем, мистеру Эйрбину юношеская робость не мешала и проповедь удалась ему даже лучше чтения. В качестве текста он избрал два стиха из второго послания Иоанна: “Всякий, преступающий учение Христово и не пребывающий в нем, не имеет Бога; пребывающий в учении Христовом имеет и Отца и Сына. Кто приходит к вам и не приносит сего учения, того не принимайте в дом и не приветствуйте”.

Он сказал им, что дом этот – их церковь, в которой он сейчас впервые обращается к ним, и что ему не надо иного приветствия, кроме послушания святому учению, которое он преподаст им, но ждать от них такого послушания он может, только если сумеет приобщить их к великой христианской доктрине единения трудов и веры. Эту мысль он развил подробнее, но достаточно кратко, и через двадцать минут его прихожане уже расходились по домам, где их ждали баранье жаркое и пудинги, весьма довольные своим новым священником.

Он же со своими друзьями удалился под гостеприимный кров Уллаторна. В зале мисс Торн взяла мистера Эйрбина за руку и заявила, что принимает его в дом свой (“в храм свой”,– выразилась она) и приветствует от всей души. Мистер Эйрбин растроганно пожал руку престарелой девицы и промолчал. Затем мистер Торн выразил надежду, что мистеру Эйрбину легко говорилось в церкви, мистер Эйрбин ответил, что ему надо только свыкнуться с резонансом, и все сели за стол.

Мисс Торн была особенно внимательна к миссис Болд. Элинор все еще носила траур, и он придавал ей печальную серьезность, нередко присущую молодым матерям, которые недавно стали вдовами. Доброе сердце мисс Тори исполнилось сострадания, и она принялась опекать свою гостью: собственноручно положила на ее тарелку цыплячье крылышко и ветчину и налила ей полный бокал портвейна. Элинор с удовольствием отпила немного, и мисс Торн тут же вновь его наполнила. Элинор попыталась протестовать, но мисс Торн лукаво улыбнулась и прошептала, что в этом нет ничего такого – напротив, и что она все прекрасно понимает, и пусть миссис Болд выпьет бокал до дна, ни на кого не обращая внимания.

– Ваш долг – беречь свои силы. Они ведь нужны не только вам! – сказала она на ухо молодой матери и продолжала подкреплять силы Элинор холодной курятиной и портвейном.

Почему жены бедняков, не располагающие для подкрепления сил холодной курятиной и вином, легко вскармливают своих детей, а жены богачей, которые едят и пьют все самое лучшее, на это не способны, мы предоставим решать врачам и самим матерям.

Мисс Торн, кроме того, знала все о зубах. Маленького Джонни Болда беспокоил его первый прорезающийся зубок, а так как все дамы в подобных вопросах – тайные союзницы, мисс Торн узнала про это событие еще до того, как Элинор доела крылышко цыпленка. Старушка немедленно прописала ему любимое средство своей бабушки и торжественно предостерегла Элинор против нынешних выдумок.

– Возьмите его коралловое кольцо, милочка,– сказала она,– и хорошенько натрите его морковкой, так, чтобы оно пропиталось соком, а потом дайте кольцо малютке...

– Но у него нет кораллового кольца,– сказала Элинор.

– Как нет?! – вспылила мисс Торн.– Нет кольца... у него же не прорежутся зубки! А эликсир Даффи у вас есть?

Элинор объяснила, что мистер Рирчайлд, барчестерский врач, чьими услугами они пользовались, не прописывал этого эликсира, и перечислила омерзительно новомодные снадобья, которые рекомендовал мистер Рирчайлд, сторонник прогресса.

Мисс Торн строго нахмурилась.

– А вы уверены, милочка,– сказала она,– что этот человек знает, что он делает? Вы уверены, что он не погубит вашего мальчика? Впрочем,– в голосе ее зазвучала грусть, в ее гнев сменился состраданием,– не знаю, кому теперь можно верить в Барчестере. Вот милейший доктор Бампуэлл, он...

– Но, мисс Торн, он умер, когда я была совсем маленькой.

– Да, милочка, да! И это был печальный день для Барчестера. А нынешние молодые люди (мистер Рирчайлд был, кстати, ровесником мисс Торн) – о них не знаешь, откуда они, кто они такие и разбираются ли в своем деле или нет.

– Мне кажется, в Барчестере очень хорошие врачи.

– Может быть, может быть, только я их не знаю, а все согласны, что нынешних врачей не сравнить с прежними. Прежде это были талантливые, умные, образованные люди. А теперь всякий аптекарский ученик величает себя врачом. Образование теперь, по-моему, не считается обязательным.

Элинор была вдовой врача, и этот суровый приговор вызвал у нее досаду. Но сердиться на добросердечную старушку было невозможно, и Элинор отпила еще портвейна и доела крылышко.

– Во всяком случае, милочка, не забудьте про морковный сок и сразу же купите ему коралловое кольцо. У моей бабушки до самой смерти были лучшие зубы в графстве, а скончалась она в восемьдесят лет. И говорила, что это все морковный сок. Барчестерских лекарей она терпеть не могла. Даже милейший доктор Бампуэлл ей не нравился.– Мисс Торн, по-видимому, забыла, что полвека назад доктор Бампуэлл был еще юным врачом, а потому внушал доверие тогдашним уллаторнским дамам не больше, чем нынешние врачи ей самой.

Архидьякон кушал с большим аппетитом и беседовал с мистером Торном об урожае репы и новых жнейках, а мистер Торн, как вежливый хозяин, считал нужным занимать нового гостя и, опасаясь, что виды на урожай репы могут быть ему в воскресенье неинтересны, переводил разговор на духовные темы.

– Такой прекрасной пшеницы, Торн, как на вашем поле за рощей, я давно не видывал. Гуано? – спросил архидьякон.

– Да, гуано. Я получаю его из Бристоля. Вы часто будете видеть у себя в церкви горожан, мистер Эйрбин. Они любят гулять тут, особенно по вечерам, когда не жарко.

– Я очень обязан им, что хотя бы сегодня они не прельстились этой прогулкой,– ответил мистер Эйрбин.– Чем меньше людей присутствует на твоей первой проповеди, тем приятнее.

– Я купил полторы тонны у Брэдли на Хай-стрит,– сказал архидьякон.– Один обман! Там и пяти центнеров гуано не будет!

– Товары Брэдли никуда не годятся,– заметила мисс Торн, шептавшаяся с Элинор.– А какая это была приятная лавка, пока она не попала в его руки! Уилфред, помнишь, какие прекрасные товары всегда бывали у Эблофа?

– С тех пор там сменились три лавочника, один хуже другого,– сказал архидьякон.– А кто ваш агент в Бристоле, Торн?

– В этом году я сам туда ездил и купил прямо с корабля. Боюсь, мистер Эйрбин, что пюпитр хорошо освещается только в солнечные дни. Я прикажу обрубить сучья.

Мистер Эйрбин возразил, что утром пюпитр был освещен прекрасно, и просил пощадить липы. Затем они отправились прогуляться по аккуратному цветнику, где мистер Эйрбин объяснил миссис Болд разницу между наядой и дриадой и пустился в рассуждения о вазах и урнах. Мисс Торн занялась своими анютиными глазками, а мистер Торн, убедившись, что ему не удастся придать беседе воскресный тон, отказался от дальнейших попыток и начал рассказывать архидьякону про бристольское гуано.

В три часа они вновь отправились в церковь: мистер Эйрбин служил, а проповедовал архидьякон. К утренним прихожанам прибавилось несколько отважных горожан, которых не испугала августовская жара. Архидьякон взял свой текст из Послания к Филимону: “Прошу тебя о сыне моем Онисиме, которого родил я в узах моих”. Отсюда нетрудно представить себе эту проповедь, и в целом она была нескучной, неплохой и не неуместной.

Он сказал, что должен был найти им пастыря взамен того, кто так долго был среди них, а потому избранного им для них он считает сыном своим, как святой Павел считал своим сыном юного ученика. Затем он похвалил себя за то, что, не жалея трудов, нашел для них самого лучшего человека и выбрал его только за его достоинства; однако он не объяснил, что, с его точки зрения, самым лучшим был человек, который лучше других способен был усмирить мистера Слоупа и сделать для него Барчестер чересчур жарким. Узы же были те усилия, коих он не пожалел, дабы они получили столь превосходного священника. Он отверг всякое сравнение между собой и святым Павлом, но сказал, что вправе просить их о добром отношении к мистеру Эйрбину, как апостол просил Филимона и его домочадцев об Онисиме.

Проповедь архидьякона вместе с текстом и благословением заняла полчаса. А затем, распростившись со своими уллаторнскими друзьями, они вернулись в Пламстед. Так мистер Эйрбин в первый раз служил в церкви Св. Юолда.