Текст книги "Пологий склон"

Автор книги: Энти Фумико

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Часть вторая

Глава 1
Месяц в двадцать шестую ночь

– Невеста, невеста! Вон везут невесту! – зычным голосом выкрикнул один из прислужников. Одетый в хаппи [32]32
  Xаппи – короткое кимоно.


[Закрыть]с гербом хозяина, он гордо возвышался у ворот.

Рикши пробежали по дуге подъездной дороги, обсаженной кустарником, и замерли у парадного входа. Поднялся невероятный шум, словно в небо взмыла стая птиц.

Кормилица Маки приложила к груди младенца. Она находилась в одной из самых тихих комнат дальнего крыла дома, но крики со двора были слышны даже здесь. Крохотная детская головка лежала на изгибе ее руки. Покормив малыша, Маки нежно переложила его на постель, запахнула кимоно на белой полной груди и вышла на балкон.

Обычно Томо не выпускала ребенка из вида. Лишь сегодня она сделала исключение и распорядилась разместить Такао и Маки в дальнем крыле – в день свадьбы мальчик не должен своим плачем нарушать покой юной невесты, которая, быть может, когда-нибудь заменит ему мать.

С балкона второго этажа особняка, построенного на вершине холма, открывался прекрасный вид на море в Синагаве [33]33
  Синагава – район Токио. ( Примеч. ред.)


[Закрыть]. До самой линии горизонта простиралась лазурная водная гладь. Весенний вечер набросил на волны и берег легкую вуаль тумана. Окутанные зыбкой дымкой, деревья в саду казались темно-синими великанами.

По холму змеилась узкая дорога. У обочин яркими пятнами сквозь пелену проступали, как большие раскрытые зонтики, вишневые деревья в цвету – еще одно море, бело-розовое.

Рикши один за другим медленно поднимались к дому. Из-под зонтика цветущей сакуры показалась коляска с опущенным верхом. Невеста с низко склоненной головой была отчетливо видна в сгущавшихся сумерках: волосы уложены в высокую сложную прическу и украшены множеством гребней и шпилек, алое кимоно поблескивает золотой вышивкой.

У входа в дом повсюду на шестах висели фонари. В руках слуг также мерцали фонарики, их тусклый оранжевый свет тонул в золотистой дымке заката. Свадебная процессия казалась чем-то нереальным, сказочно прекрасным.

Маки любовалась красочным зрелищем, мечтательно улыбаясь. Внезапно нахлынувшие размышления развеяли очарование мгновения, от радостного возбуждения не осталось и следа. Поникшая фигурка невесты во всем блеске праздничного великолепия показалась ей воплощением скорби. Кормилица тяжело вздохнула. Собственный неудачный брак вызывал в ней досаду и горечь, к юной же красавице в свадебном убранстве она испытывала щемящую жалость. Бедняжка ведь даже не подозревает, что ее ждет. Каково ей будет, когда она познает истинную сущность своего супруга?

Маки взяли кормилицей к Такао примерно год назад, когда мать малыша умерла от послеродовой горячки. Маки была простой, необразованной женщиной, но давно уже сумела разобраться в мрачных и запутанных отношениях членов семьи Сиракава.

Юкитомо Сиракава покинул свой пост вскоре после провозглашения новой конституции.

Генерал-суперинтендент Кавасима умер от инсульта в возрасте пятидесяти лет. Потеряв верного друга и покровителя, Сиракава немедленно подал в отставку. Среди других начальников не было никого, перед кем он согласился бы склонить голову.

Сиракава очень преуспел за последние годы: и карьеру сделал, и обеспечил себе безбедное существование до конца дней. Служить очередному хозяину у него не было ни желания, ни необходимости. Более того, Сиракава, впитавший с молоком матери боевой дух, мораль и традиции самурайского клана Хосокава, воспитанный на принципах учения Конфуция, неожиданно ощутил свое полное несоответствие требованиям нового времени. Он понял, что уже не может всерьез конкурировать на политической и государственной арене с молодыми чиновниками-бюрократами, которые вознеслись на гребне революционных перемен эпохи Мэйдзи к вершинам власти. Эти едва оперившиеся дилетанты, нахватавшись кое-каких знаний в Европе, вернулись на родину. Они ловко болтали по-английски, бредили новомодными западными теориями и даже пытались применить их на практике.

Сиракава был раздавлен своей некомпетентностью, почти что невежеством. Он чувствовал, что подчиненные смотрят на него свысока, и глубоко страдал от этого. Позор бесчестья наполнял его душу ужасом. Но еще больше его пугало политическое брожение в стране. Если рано или поздно будет созвано Национальное собрание и сформировано правительство из лиц, получивших депутатский мандат на свободных выборах, то такие выскочки, как Ханасима, скоро встанут у рычагов власти.

Сиракава обладал достаточной проницательностью и хитростью, чтобы избежать полного краха и не рисковать своей репутацией, поэтому добровольно ушел в отставку.

Он владел огромной усадьбой в Готэнияме, некогда принадлежавшей иностранному дипломату. Это было надежное убежище от шума и суеты. Особняк на вершине холма стал его крепостью. Здесь же он окончательно распрощался с честолюбивыми замыслами и надеждами, похоронил разбитые вдребезги мечты.

В стенах своего дома Сиракава был деспотичным владыкой, эдаким феодалом старых времен. Гнетущая атмосфера средневекового замка душила домочадцев. Выжить в этих золоченых стенах было нелегко, но Томо и обе наложницы как-то приспособились, научились не реагировать на злобные выпады хозяина.

Эцуко год назад выдали замуж за молодого юриста, который получил степень бакалавра в одном из европейских университетов и недавно вернулся в Японию.

Единственным человеком в усадьбе, кто не мог найти общего языка с Сиракавой, был его родной сын Митимаса.

Томо родила мальчика в первый год после свадьбы. Семья жила тогда в глухой провинции. Сиракава медленно продвигался по служебной лестнице, получал назначения в отдаленные районы и объездил всю северо-восточную часть Хонсю. Ребенка пришлось отдать на воспитание родственникам, жившим в Кумамото на острове Кюсю. К тому времени, как семья обосновалась в Токио, сыну исполнилось шестнадцать лет. Юкитомо решил дать ему хорошее образование: сначала отправил в Английскую академию, потом определил в только что открывшийся Токийский императорский университет. Но из этого ничего не вышло.

Митимаса не был в полном смысле слова душевнобольным. Но его поведение, странные выходки, внешняя непривлекательность вызывали в людях неприязнь и отвращение. Он был не в состоянии сблизиться с кем-нибудь, завоевать дружескую симпатию. Как в академии, так и в университете все отворачивались от этого гнусного в своей специфической ущербности существа.

Постепенно родные смирились с тем, что помочь Митимасе ничем нельзя, и оставили парня в покое. Так и жил он вечным затворником, отгороженный от всего остального мира стенами отчего дома.

Собственный отпрыск, этот плод с червоточиной, вызывал у Сиракавы, человека гордого, самолюбивого, отнюдь не жалость, а дикую, безудержную брезгливость. Любое уродство даже в чужих людях порождало в нем глубочайшее презрение. А тут собственный сын, его плоть и кровь, являл собой такое убожество. Какое унижение, какой позор для всего семейства! Сиракава стыдился родного сына и всячески избегал его. Он никогда не садился с ним за один стол. По распоряжению отца Митимаса до самой свадьбы жил в крошечной комнатке для слуг вместе с каким-то дальним родственником из деревни.

«Мальчик не может считаться настоящим мужчиной до тех пор, пока не обретет независимость от родителей», – любил повторять Сиракава.

Томо очень страдала. Сугэ и Юми, служанки-наложницы, жили в роскоши, а Митимаса, единственный сын и наследник рода, ютился в грязной каморке со старой мебелью и пожелтевшими от времени татами.

Любимым занятием Митимасы было сидеть на циновке и жадно поглощать свою порцию риса. При этом он дергался всем телом, широко открывал рот и неловко орудовал хаси [34]34
  Xаси – палочки для еды.


[Закрыть], с силой сжимая их в кулаке.

Это зрелище вызывало в Томо такое болезненное отчаяние, что ей хотелось закрыть глаза и забиться в какой-нибудь дальний угол.

Если же Митимаса, бесцельно блуждая по дому, натыкался на отца, тот мгновенно напрягался и долго не спускал с сына тяжелого немигающего взгляда. В глазах Сиракавы разгорался огонь отвращения и ненависти при виде этого неуклюжего уродливого существа. Какое безобразное лицо с выпуклым лбом, огромным кривым носом! Да это и не лицо вовсе, а потешная маска, одна из тех, что в старину надевали на себя придворные шуты и танцовщики!

Томо всегда пристально следила за мужем, чтобы уловить малейшие перемены в его настроении. Она нервничала, места себе не находила всякий раз, когда Митимаса оказывался в опасной близости от отца, – боялась, что сын скажет или сделает какую-нибудь глупость и окончательно выведет Сиракаву из себя.

Если бы Митимаса был нормальным и отец невзлюбил его по каким-то труднообъяснимым причинам, Томо, естественно, встала бы на сторону сына и отдала бы ему всю свою любовь. Но манеры, поведение Митимасы, его бессвязный лепет вызывали даже у матери боль и омерзение. Томо ни в чем не винила мужа, она сама испытывала к сыну точно такое же отвращение и ничего не могла с этим поделать. Ей приходилось постоянно напоминать себе, что Митимаса – ее плоть и кровь.

Это жалкое существо, казалось, любило только себя. Его сердце не знало трепета нежной привязанности, преданности. Умственная и душевная неполноценность обрекла его на полнейшую изоляцию, люди отворачивались от него, как от прокаженного. Всеми отверженный, никем не любимый, он неприкаянно блуждал по жизни.

Томо понимала, что так не должно быть, но ничего не могла изменить. Почему в семье родился такой ребенок? Почему он стал таким? Неужели это кара за то, что родители в детстве бросили его, отдали на воспитание в чужой дом?

У всех родственников и знакомых росли дети; сыновья взрослели и становились мужчинами. Не все обладали выдающимися способностями, но каждый из них был хорошим, порядочным человеком. «За что судьба дала мне такого сына?» – спрашивала себя Томо. Пытаясь найти ответ, она без устали копалась в своем прошлом, терзалась сомнениями, страшными предположениями.

Да, она отдала малыша на воспитание дяде и тете, да, он много лет прожил вдали от родной матери, в глухой деревне. Но разве материнскую заботу можно считать преступлением? Томо хотела добра своему ребенку, стремилась оградить малыша от невзгод и мытарств неустроенной кочевой жизни. О боги, почему же он вырос таким чудовищем?!

Томо никогда не жаловалась детям на отца, никогда не раскрывала его тайн, дабы его пример не оказал дурного воздействия на неокрепшие души.

В конце концов, Томо пришла к печальному выводу: инфантилизм Митимасы, его замедленное развитие связаны с тем, что это она не смогла выносить и родить здорового младенца. В свои пятнадцать лет Томо ни физически, ни эмоционально не была готова к материнству. Она зачала ребенка, не успев стать зрелой женщиной, и малыш родился с замутненным сознанием, психические отклонения и душевная ущербность не позволили ему вырасти нормальным человеком.

Какая несчастная доля выпала этому существу! Казалось бы, родители должны были окружить свое дитя особым вниманием и заботой. Но даже родная мать не могла подарить сыну нежность и теплоту. Он шел по жизни одиноко и сиротливо, точно ребенок, заблудившийся в лесу. Его умственное развитие словно остановилось на уровне пятилетнего возраста. Какое жуткое, кошмарное явление: ум ребенка заключен в теле взрослого мужчины!

Митимаса служил для Томо вечным источником страданий. Но она была не в силах что-либо изменить. Любое физическое и психическое уродство, умственная неполноценность всегда вызывали в ней брезгливость.

Годы шли, и Томо придумала, как помочь сыну. Она решила подыскать ему жену, чтобы он мог вести более или менее нормальный образ жизни, обзавестись детьми. Путем всевозможных ухищрений ей удалось заразить этой идеей мужа. И вскоре у Митимасы появилась первая жена.

К слабоумному детине в доме стали относиться намного лучше. Во имя соблюдения внешних приличий за ним ухаживали как за молодым господином.

Всех подробностей кормилица не знала, но ходили разные слухи, да и Сэки, и другие служанки не умели держать язык за зубами. Сначала Маки испытывала гнев и презрение к господам Сиракава, которые пренебрегали своими родительскими обязанностями. Но позже даже она изменила свое мнение. Ее перестало удивлять то, что отец и мать сторонятся родного сына.

Кормилица уже освоилась в этом доме и могла по достоинству оценить каждого его обитателя.

Аристократизм Юкитомо, предельная честность Томо, своенравие и отстраненность Сугэ и Юми – все это находило понимание у Маки. Но с Митимасой дело обстояло иначе. Чем лучше она его узнавала, тем отчетливее понимала, насколько бы всем легче дышалось, если бы этот человек жил отдельно.

Митимаса был резок, злобен, нечистоплотен и ужасно прожорлив. Со слугами держался грубо и по-хамски заносчиво. Когда для него накрывали стол, он набрасывался на еду, как дикое изголодавшееся животное. Стоило ему разинуть рот, чтобы изречь очередную мерзость, как у всех неизбежно появлялось чувство гадливости, будто само дыхание его было зловонным и ядовитым. Одного его появления было достаточно, чтобы ввергнуть всех окружающих в уныние.

Привязанность Юкитомо и Томо к новорожденному внуку вызывала у Митимасы ревнивую досаду и злость. Когда он видел своего ребенка на руках у кормилицы, тотчас приходил в бешенство. В его глазах не было ни любви, ни радости, там полыхала лютая, безудержная ярость и злобная настороженность хищника, защищающего свою территорию. Обычно он с угрозой в голосе шипел: «Зачем все время переодевать этого сопляка в чистые тряпки? Лишние траты!» – и хмуро вглядывался в безмятежное детское личико дикими, бессмысленными глазами. Казалось, он вот-вот зарычит и вопьется острыми клыками в нежную розовую плоть.

Маки становилось не по себе. У нее возникало неприятное ощущение, что злобная ненависть Митимасы распространяется и на нее саму. В такие минуты она невольно думала: возможно, молоденькая мать Такао избежала многих страданий, умерев так рано. Одно кормилица знала точно: никакая женщина, будь она святой или грешницей, не сможет жить нормальной, счастливой жизнью с таким супругом, как Митимаса.

Мия, вторая жена Митимасы, была дочерью владельца ломбарда. Томо понимала, что скаредный ростовщик, выбирая себе зятя, будет прежде всего интересоваться его финансовым и социальным положением, а не личными качествами.

Отец первой жены Митимасы был торговцем тканями из Нихонбаси [35]35
  Нихонбаси – район Токио. ( Примеч. ред.)


[Закрыть].

Сваты неоднократно встречались с родственниками Мии и подробно рассказывали им о высоком служебном положении и богатстве господина Юкитомо Сиракавы. Семья невесты получила также заверения посредников в том, что ответственность за воспитание маленького Такао дед полностью берет на себя и эта проблема никоим образом не будет касаться Мии. Согласие на брак было дано незамедлительно.

Молодоженам отводились покои в особняке Сиракавы. По завещанию основная недвижимость в черте города после его смерти переходила сыну. Эта перспектива показалась матери Мии столь заманчивой, что она охотно закрыла глаза на факт существования ребенка от первого брака Митимасы и на явную неполноценность жениха, не имевшего к тому же работы. Эта тщеславная, напыщенная и жадная женщина пришла в неописуемый восторг, узнав, что Сиракава отказался от приданого невесты.

Для брачной церемонии мать принесла дочери из ломбарда красное верхнее кимоно, рукава которого оказались намного короче рукавов нижнего кимоно из белого шелка.

Когда Эцуко выходила замуж, Томо лично руководила всеми приготовлениями. Она тщательно продумала весь гардероб дочери: от ленточек и шнуров до мельчайших деталей нижнего белья. Ей хотелось, чтобы Эцуко вошла в дом мужа спокойно, достойно и не сгорала от стыда перед свекровью за свое приданое. Поэтому Томо была неприятно поражена алчностью матери Мии. Надо же, какой обманчивой бывает внешность! На вид эта женщина казалась такой милой, благовоспитанной. И откуда только в ней столько черствости и безразличия к собственной дочери? Томо пронзила мысль: ведь именно это ледяное равнодушие, граничащее с жестокостью, позволило почтенной матери семейства выдать дочь замуж за Митимасу. «Бедная, бедная девочка!» – с состраданием подумала Томо о своей невестке.

Когда Мия убежала к гостям в большой зал, Сугэ шепотом обратилась к хозяйке:

– Госпожа, взгляните, – и протянула ей белое исподнее кимоно, которое только что сняла невеста, чтобы переодеться в праздничное одеяние для торжественного ужина.

Томо нахмурилась, разглядев плохо отстиранное пятно на подоле. Направляясь вслед за Мией в зал, она обронила на ходу:

– Сугэ, ничего не говори слугам. Пожалуйста, вместе с Юми сложите все эти вещи аккуратно. Будет ужасно, если Мия догадается, что мы кое-что заметили и поняли.

Позже Сугэ так сосредоточенно расправляла складки на белом кимоно, что даже не услышала, как в комнату вошла Юми и принялась вертеться перед зеркалом, подобрав волосы в пучок и накинув на плечи красное свадебное кимоно Мии.

– Юми! Что ты делаешь?!

Тонкие руки, прямая спина, милые черты лица, густые, как у юноши, брови – отраженная в зеркале Юми, сверкнув глазами, ответила:

– Гляди, какая из меня бы вышла невеста! Правда, вид у меня какой-то неженственный, а? Мне, пожалуй, только меча не хватает или еще чего-нибудь такого…

– Ты вылитая Сидзука-годзэн! [36]36
  Сидзука-годзэн – легендарная возлюбленная полководца Минамото-но Ёсицунэ (1159 – 1189), героиня многих пьес театра Но и Кабуки. Годзэн один из титулов придворных дам. (Примеч. ред.)


[Закрыть]– подхватила шутку Сугэ с несвойственным ей оживлением. – Но лучше поскорее сними кимоно. Вдруг хозяйка войдет? Она очень рассердится.

– Не волнуйся, две гейши из Симбаси как раз сейчас исполняют поздравительный танец. Все внимательно смотрят… Ой, Сугэ, а что, если ты тоже примеришь это кимоно? Нам ведь с тобой вряд ли когда-нибудь придется надевать свадебный наряд. – Юми быстро сняла церемониальное одеяние и накинула подруге на плечи.

Сугэ испуганно вздрогнула, но, пересилив себя, встала и медленно подошла к зеркалу.

– Ох, оно такое тяжелое! Да и не умею я держаться с таким достоинством, как ты. По-моему, оно мне не к лицу.

– Неправда, оно тебе очень идет! Ты такая хорошенькая! И выглядишь намного лучше, чем молодая хозяйка.

– Правда? – с сомнением в голосе спросила явно польщенная Сугэ. Она поправила воротник и стала задумчиво изучать свое отражение в зеркале. Да, ей следовало бы всегда носить красное: лоб и щеки порозовели, засияли нежной, теплой жизнью.

Сугэ и Юми…

Первую купили за деньги для любовных утех; вторую наняли в дом на работу и возвысили до статуса наложницы… Милые, прекрасные, они тоже мечтали о брачной церемонии, о сказочном женихе, о шуме и блеске и конечно же безумно завидовали той, которая сейчас была окружена всеобщим вниманием, той, которая стала законной женой.

Они завидовали, сами не зная чему, совершенно не представляя себе, что такое брак. Они просто не успели познать этот мир. Их вырвали из наивного детского неведения слишком юными, неокрепшими, чистыми девочками.

Сиракава разбудил в девочках женщин. Они взрослели в стенах его дома.

– Гм, странно, можно подумать, что это кимоно взяли из ломбарда. Смотри, красная подкладка рукава сильно потускнела, – удивленно проговорила Юми, внимательно разглядывая наряд. – Кто-то его уже носил, да? Я думаю, если кимоно попало в ломбард, значит, невеста, которой оно принадлежало, так и не обрела счастья.

– Нашу невесту тоже не ждет безоблачное будущее, – вздохнула Сугэ, снимая кимоно. Конечно, нельзя было произносить такие слова в праздничный день, но в ее душе кипела обида на Митимасу. Он был груб, заносчив и дурно обращался с ней.

– Вот именно, – закивала Юми. – Выйти замуж за такого человека… Стать его второй женой… Кимоно с чужого плеча – это цветочки, то ли еще будет! Если бы он сделал предложение мне, я бы ему отказала! И не важно, сколько у него денег, единственный он наследник или нет одна мысль о браке с таким полоумным мужланом повергает меня в ужас. – Она содрогнулась, будто по ее телу проползла отвратительная каракатица. – Интересно, почему он таким уродился? Ведь хозяин и хозяйка страшно умные… Наш господин как-то раз сказал, что госпожа Томо была слишком юной, когда родила его. Может быть, поэтому он не в себе? Чудище, а не человек! А Сэки говорит, сын расплачивается за зло, которое его отец причинил женщинам.

– О нет, перестань, пожалуйста! – воскликнула Сугэ, страдальчески нахмурив брови. Взгляд ее потух, по лицу словно тень скользнула.

Юми повторила чужие слова, особо не вникая в их смысл. Но реакция Сугэ была мучительной. Звуки дрожали в воздухе и, как призрачные духи зла, насыщали пространство ядом проклятий и злобы.

Вещие слова, мрачное предсказание, легкомысленность Юми самым странным образом подействовали на Сугэ. Она внезапно почувствовала дикое отвращение к самой себе: она ощущала себя грязной сточной канавой, отвратительной клоакой, в которой копятся мерзкие отбросы и нечистоты.

Несколько дней после свадебной церемонии Томо с тревогой наблюдала за невесткой. Мия, бледная, потерянная, с затравленным взглядом и скорбно сжатыми губами понуро слонялась по дому. Всем своим видом она напоминала слабый цветок, поникший от порыва ледяного ветра.

Даже Юкитомо, хорошо разбиравшийся в женской психологии, начал испытывать беспокойство. Он прекрасно понимал, какую ужасную душевную и физическую травму мог нанести молоденькой жене грубый, неотесанный Митимаса своими разнузданными речами и необузданной похотью. Страшно подумать, что творилось в покоях новобрачных!

На этот раз Сиракава решил, что не имеет права самоустраняться от проблем, и сделал все, чтобы задобрить сына. Он подарил Митимасе золотые швейцарские часы на толстой цепочке, о которых тот долго мечтал. Из лучшего ресторана на дом поставляли изысканные блюда европейской кухни. Отцу хотелось доставить удовольствие своему великовозрастному отпрыску, побаловать его чем-нибудь новым, необычным.

Сиракава понимал, что давать сыну ценные советы и указания – дело бесполезное. Он и слушать не пожелает, как надо холить, лелеять и беречь молодую жену. Проще было подкупать его вкусной едой и безделушками. Получив очередной подарок, Митимаса становился на время тихим и покладистым. Сиракава знал, что сын никогда не перевоплотится в милого, приятного человека, но, по крайней мере, будет меньше придираться к жене, перестанет постоянно обижать ее дикими выходками и нелепым бредом.

Тактические усилия отца дали результаты: Митимаса впал в блаженное состояние и оставил жену в покое. Мия ожила, повеселела, стала опять громко смеяться, при этом ее глаза превращались в искрящиеся щелочки, которые, казалось, вот-вот исчезнут в нежной припухлости щек.

Мия не обладала такой яркой, броской красотой, как Сугэ и Юми, но она была очень привлекательна: нежные тонкие черты лица, изящная фигура и удивительная, светло-розовая, как лепестки сакуры, кожа. Когда улыбка скользила по ее мягким губам и радостным блеском озаряла вытянутые к вискам глаза, Мия сказочно преображалась и сияла какой-то эфемерной прелестью редкого тепличного цветка. Тоненькая, миниатюрная, она двигалась легко и грациозно. Ее чистый мелодичный голос, веселое щебетание вносили оживление в строгую, чопорную атмосферу дома Сиракавы.

Томо первой пала жертвой обворожительной, чарующей женственности Мии.

Однажды после встречи, организованной сватами и посредниками, Томо и Мия собирались домой. Внезапно девушка просто, без лишней суеты и жеманности сказала: «Матушка, позвольте-ка…» – подошла к будущей свекрови и поправила ей воротник. И столько в Мии было теплоты и заботы, что сердце Томо дрогнуло, в душе вспыхнула безумная надежда: а вдруг это прелестное существо сможет растопить ледяную скорлупу, под которой она, Томо, затаилась, спрятавшись от родных и близких, от бесконечных проблем и треволнений? Это волшебное упование на чудо, трепетное ожидание понимания и нежности были сродни любовному единению мужчины и женщины.

Томо обратилась с молитвой к богам, она так хотела, чтобы свадьба состоялась.

Эцуко выдали замуж год назад. В доме мужа ее берегли как бесценное сокровище, как бриллиант чистой воды. Но Томо чутким материнским сердцем улавливала в глазах дочери лишь холодный блеск и твердость бездушного алмаза.

Замкнутость и мрачная отстраненность Сугэ только росли год от года. А ее мрачный взгляд, взгляд прекрасной, недоверчивой кошки, вызывал у Томо все больше и больше тревоги.

У Юми душа нараспашку. Из всех обитателей дома она казалась самой бесхитростной, открытой, беззаботной, легкой, точно цветущее персиковое деревце на ветру. Но она была начисто лишена чувственной, пронзительной прелести, которой так жаждало сердце Томо.

Юные любовницы Сиракавы развели супругов по обе стороны бездонной пропасти, интимные отношения между ними прекратились давным-давно.

Надежды старенькой матери Томо оправдались – дочь постепенно стала обретать отдохновение в молитвах. Вера во всемогущество будды Амиды давала ей силу выжить в аду душевных терзаний.

Томо минуло сорок лет. Выносливая, физически здоровая, она была в самом расцвете сил. Несмотря на ее стойкое сопротивление, природа брала свое: женщина изнывала от чувственной жажды. Томление, зов плоти становились непереносимыми. Томо изнемогала, страстно мечтала всем своим изголодавшимся, трепещущим телом почувствовать чужую горячую плоть. Любовник на стороне? Нет, даже мысли такой не возникало у нее, добропорядочной супруги и хозяйки дома. Она как будто сама не осознавала, что с ней происходит. Но постепенно все ее нереализованные сексуальные фантазии и желания каким-то непостижимым образом сконцентрировались на существе женского пола.

Томо смотрела на Мию не глазами женщины, а глазами охваченного страстью мужчины. Ранимая, беззащитная в своем чувственном влечении, Томо интуитивно искала спасения во всепоглощающей, торжествующей, извечной женственности. Нежность без грубости, мягкость без твердости – такое могла дать только женщина!

Чарующая, трепетная прелесть Мии нашла отзвук в сердце Томо, всколыхнула ее самые сокровенные чувства и мысли.

Подбирая сыну жену, она не забывала об одном очень важном моменте. Такао! Малыш остался без матери сразу после рождения. Все заботы о нем взяла на себя Томо. Потребность любить никогда не умирала в этой женщине, и она страстно привязалась к Такао. Невинное детское личико, трогательная улыбка обездоленной крошки порождали в ней безмерную жалость, нежность и дарили ощущение вечного обновления жизни.

Нелюбовь к собственному сыну терзала Томо. Чувство вины грызло ее изнутри.

Она часто с любопытством всматривалась в лицо маленького Такао, наблюдала, как он мило резвится, и сердце ее заходилось от умиления и радости. Томо была поражена: она не предполагала, что может так остро чувствовать и так глубоко любить, любить ребенка Митимасы.

Удивительно, но Юкитомо тоже привязался к внуку. Когда подрастали его родные дети, он мало интересовался ими. Сын и дочь всегда выводили отца из себя, и он отсылал их в дальние комнаты, чтобы не слышать детские голоса, крики и плач. Теперь же дед брал внука на руки, поднимал в воздух и приговаривал: «Лети, Такао, лети высоко-высоко в небо!» Лицо грозного Сиракавы расплывалось в улыбке, и он начинал хохотать.

Поскольку хозяин не скрывал своих нежных чувств к Такао, Сугэ и Юми тоже с восторгом возились с маленьким господином. Ребенка буквально не спускали с рук. Всеобщий любимец, он всегда был в центре внимания. Лепет малыша, его пухлые ручонки и невинная улыбка творили чудо: лед отстраненности начинал таять. Юкитомо сбрасывал маску чопорной сдержанности и мило, по-дружески, совсем как в старые времена, болтал с женой о том о сем.

Этот ребенок, сын Митимасы, был прямым доказательством родственной связи между Юкитомо и Томо, которые во всем остальном оставались супругами лишь на бумаге. Спасительную мысль внушила Томо ее мать. Увидеть правнука она так и не успела. Незадолго до рождения мальчика ее не стало.

Юкитомо души не чаял в Такао. Он объявил внука своим наследником и часть собственности переписал на его имя.

Пока были живы дед и бабушка, ничто не угрожало малышу. Но мысли о его дальнейшей судьбе не давали Томо покоя. Как сложится жизнь Такао, когда рядом не окажется близкого человека? Она понимала, что большую роль в жизни мальчика может сыграть приемная мать, и Мия казалась ей безупречной кандидатурой.

Месяца не прошло, как Мия покорила всех домочадцев. Специально она ничего для этого не делала. Она была прекрасным цветком, от которого веяло сладким манящим ароматом.

Не только хозяева, но даже Сугэ и Юми подпали под волшебное влияние прелестницы.

Мия подбегала к кормилице, державшей на руках Такао, и звонко кричала: «Ах, какой хорошенький! Дай мне его на минуточку!» Она нежно прижимала малыша к себе, целовала его в пухлые щечки и заливалась смехом, задорно поблескивая щелочками глаз. По всей видимости, печальная судьба матери Такао абсолютно не волновала простодушную Мию. Супруги Сиракава возводили глаза к небесам и благодарили богов за бесценный дар.

В хорошие ясные дни Мия любила выходить на балкон и любоваться сияющим великолепием Синагавы. Она радовалась, как ребенок, солнцу, теплому ветру, лазурным просторам и с горечью вспоминала темный, маленький, со всех сторон зажатый другими строениями домишко, в котором родилась и выросла.

Мия обладала чудесным голосом и прекрасно исполняла баллады токивадзу [37]37
  Токивадзу – японский музыкальный стиль, аккомпанемент для танца в театре Кабуки.


[Закрыть]. Как-то раз вечером, поддавшись на уговоры, она выбрала печальную песню о трагической любви и роковой кончине Осоно и Рокусы [38]38
  Осоно, Рокуса – персонажи пьесы Намбоку Цуруя «Сога кёдай омои-но хариюми» для театра Кабуки. В основе одной из сюжетных линий лежит печальная история взаимоотношений плотника Рокусы и гейши Осоно. (Примеч. ред.)


[Закрыть]. Юми, когда-то изучавшая тонкости стиля токивадзу, аккомпанировала ей на сямисэне.

Чистым сильным голосом Мия пела о несчастных влюбленных, наполняя каждую фразу страстной мольбой и грустью. Скорбно запрокинутое лицо сияло чувственным воодушевлением, белая изогнутая шея дрожала от рыданий.

Ее голос хватал за душу, проникал в самое сердце, потрясенные слушатели с жадностью ловили каждое слово и верили: перед ними страдает и плачет сама Осоно.

Хрустальный голос замер на последней ноте. Мия откинула длинные пряди волос на спину и устало вытерла платком лоб.

В это мгновение мертвецки пьяный Митимаса застонал, изверг содержимое своего желудка прямо на татами и завалился набок.

Мия замерла в ужасе, не зная, что делать. Юкитомо успокоил бедняжку и велел служанкам все немедленно убрать. Мия тут же пришла в себя, на коленях подползла к свекру и преспокойно уселась рядом с ним.

– Позвольте налить вам сакэ. От моего ужасного пения молодому господину стало совсем плохо, – прощебетала она, протягивая хозяину на раскрытой ладони маленькую бутылочку сакэ.

В ее движениях было столько игривого кокетства, что Томо, наблюдавшая за этой сценой, невольно ахнула: Мия вела себя как типичная хангёку.