Текст книги "Реквием в Брансвик-гарденс"
Автор книги: Энн Перри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
– Откуда вы знаете?
– Он женат на сестре моей покойной жены. Мы – давние знакомые.
– Вашей жены?
– Да, которая умерла. Ее убили… десять лет назад.
– Ах… да, конечно. Простите. Забыл на мгновение, – извинился Парментер. Аккуратно высвободив свою руку из пожатия Доминика, он провел ладонью по голове, как бы для того, чтобы пригладить слишком редкие для этого волосы. – Увы, сейчас мне очень трудно собраться с мыслями. Я словно бы оказался посреди кошмара. Все время обо что-то спотыкаюсь.
Его собеседник поднялся на ноги:
– Что ж, пойду с обходом по этим людям. И пожалуйста… пожалуйста, не отчаивайтесь.
Рэмси тускло улыбнулся:
– Не буду. Во многом благодаря вам, не так ли?
Кордэ промолчал. Долг оставался за ним, и он понимал это. Выходя, он аккуратно притворил за собой дверь.
В первую очередь он нанес визит мисс Эдит Третован, леди, чей возраст было трудно определить из-за того, что нездоровье отобрало у нее ту жизненную силу, которой она в противном случае обладала бы. Кожа ее поблекла, а волосы стали почти совсем серебряными. Доминик сперва подумал, что ей уже за шестьдесят, однако одно или два сделанных ею замечания заставили его смутиться из-за допущенной им неловкости, и он понял, что собеседнице его, скорее всего, было не больше сорока пяти лет. Боль, а не время оставила свой отпечаток на ее лице, согнула ее спину и плечи.
Эдит была полностью одета, но лежала в шезлонге, как, очевидно, поступала и в лучшие времена. Она явно была рада его приходу.
– Входите, мистер Кордэ! – без промедления воскликнула женщина, и в глазах ее вспыхнул огонек. Она указала тонкой, в синих венах, рукой в сторону другого комфортабельного кресла. – Рада видеть вас. – Она внимательно посмотрела на гостя. – Но вы кажетесь мне усталым. Вы опять очень много работаете?
Улыбнувшись, священник сел в предложенное кресло. Он уже готов был рассказать ей о причинах собственной усталости, однако подобная повесть только расстроит ее. Мисс Третован любила слушать о приятных вещах. Ей было достаточно и собственных испытаний.
– Пожалуй, да, – согласился мужчина, чуть пожимая плечами. – Но меня это не угнетает. Впрочем, возможно, что я ошибаюсь. Но сегодняшний день предназначен для визитов к друзьям. Как вы себя чувствуете?
Его собеседница также скрывала истину:
– O, спасибо, очень хорошо. И я нахожусь в превосходном настроении. Я только что прочитала несколько замечательных писем одной леди, которая путешествует по Египту и Турции. Какую интересную жизнь она ведет! Читая, я восхищаюсь ею, однако боюсь, что на ее месте умирала бы со страха. – Она чуть поежилась. – Разве не великолепно, что мы можем путешествовать мысленно, посредством других людей? Узнаем все интересное, и никаких тебе мух, жары и болезней.
– Абсолютно согласен с вами, – поддержал ее гость. – Никаких дорожных болезней, никакого болтания и тряски на спине мула или верблюда, никаких ночлегов на земле. А знаете, мисс Третован, честно признаюсь, превыше всего я ценю исправный водопровод…
Эдит бодро хихикнула:
– Согласна с вами. Итак, мы с вами оба не принадлежим к породе путешественников?
– Ну, если путешественников никто не будет ждать дома, кому будут они выкладывать свои впечатления после возвращения?
Мисс Третован была в высшей степени удовлетворена. С полчаса она, лежа, пересказывала прочитанное, а Кордэ внимательно слушал ее и вставлял уместные реплики каждый раз, когда она делала достаточно продолжительную паузу, чтобы дать ему слово. Пообещав ей подобрать несколько книг на ту же самую тему, он оставил женщину вполне довольной. Доминик не стал заговаривать с ней на религиозные темы и только подумал, что это придется сделать потом. Сейчас это казалось ему неуместным.
Следующим он посетил мистера Ленделлса, вдовца, остро чувствовавшего одиночество и день ото дня впадавшего во все большую тоску.
– Доброе утро, мистер Ленделлс, – бодро проговорил священник, когда его провели в зябкую гостиную. – Как поживаете?
– Мой ревматизм сегодня ужасен, – недовольным тоном ответил хозяин. – От доктора никакого толка. Такого сырого года я не упомню, а я их могу насчитать достаточно много. Надо полагать, лето также будет прохладным. На противоположное шансов немного.
Он неловко опустился в кресло, и Доминик сел напротив него. Этот разговор обещал быть нелегким.
– Что пишет ваша дочь из Ирландии? – поинтересовался Кордэ.
– Там еще более сыро, – удовлетворенным тоном проговорил его собеседник. – Уж и не знаю, чего ради она отправилась туда.
Наклонившись вперед, он подложил крошечный кусок угля в огонь.
– Мне казалось, вы говорили о том, что ее муж занимает там важное положение. Или я вас неправильно понял? – попытался поддержать беседу священник.
Ленделлс посмотрел на него полными ярости глазами:
– А я полагал, что вы пришли, чтобы ободрить меня! Разве не для этого нужна Церковь, чтобы убеждать нас в том, что все каким-то образом переменится к лучшему? Бог всё сделает чего-нибудь да стоящим! – Он погрозил ревматической рукой всему миру в целом. – Вы не можете объяснить мне, почему моя Бесси умерла, а я сижу тут один без всякого дела, и никто не заплачет, если завтра я умру… Вы пришли сюда потому что это ваш долг. – Он фыркнул и гневно взглянул на Доминика: – Вы обязаны это делать. Вот и преподобный Парментер приходит, потому что обязан. Рассказывает мне о Боге, искуплении и тому подобном. Говорит мне, что Бесси воскреснет, и мы встретимся снова, но верит в это не больше меня! – Он оскалился. – Я вижу это по его лицу. Мы сидим друг напротив друга, говорим о всякой ерунде, которой оба ни на грош не верим. – Выудив из кармана большой носовой платок, он шумно высморкался. – Что вам известно о старости, когда тело перестает повиноваться тебе, когда твои любимые умерли, а тебе самому нечего ждать, кроме собственной смерти? Я не хочу слышать ваших банальных рассуждений о Боге.
– Конечно, – согласился с улыбкой Кордэ, пристально посмотрев на разгневанного мужчину. – Вам хочется кого-нибудь обвинить. Вам одиноко, вы боитесь, и проще рассердиться, чем признать это. Гнев освобождает. Если вы выдворите меня униженным из вашего дома, то ощутите, что обладаете властью над кем-то… пусть хотя бы властью причинить боль.
Он не знал, по какой причине говорит эти слова. Их словно бы произносил незнакомец. Рэмси был бы в ужасе, услышь он такое.
Ужаснулся и Ленделлс. Лицо его побагровело.
– Вы не имеете права говорить со мной подобным образом! – запротестовал он. – Вы священник, вы обязаны быть со мной вежливым. Это ваша работа! За нее вам платят!
– Нет, мне платят не за это, – возразил Доминик. – Мне платят за то, чтобы я говорил вам правду, a вы не хотите ее слышать.
– Я ничего не боюсь, – резко проговорил старик. – Как вы смеете говорить, что я боюсь?! Я расскажу о вас преподобному Парментеру. И мы скоро узнаем, что он на это скажет. Он приходит и молится за меня, почтительно говорит со мной, рассказывает мне о воскресении, после его посещений я чувствую себя лучше. Он не критикует меня.
– Вы только что сказали мне, что не верите его словам, как и он сам, – заметил Кордэ.
– Ну, не верю, но дело же не в этом! Он старается.
– А я верю. Верю в то, что все мы воскреснем – я, вы и Бесси, – ответил Доминик. – Судя по тому, что я о ней слышал, ваша жена была очаровательной женщиной, благородной и мудрой, честной, счастливой и веселой… – Заметив слезы, прилившие к глазам Ленделлса, он не стал обращать на них внимания. – Если б вы умерли первым, она тосковала бы по вам, но не засела бы в этой комнате, с каждым днем озлобляясь все больше и больше и хуля Господа. Просто предположите, что воскресение действительно состоится… Вашему телу возвратят молодость и силу, но дух ваш останется прежним. Готовы вы снова встретиться с Бесси таким вот… не говоря уже о встрече с Богом?
Пожилой собеседник молча смотрел на него. Огонь за каминной решеткой погас. Надо было подбросить угля, но в ведерке его оставалось слишком мало.
– Так вы верите в это? – неспешно произнес старик.
– Да, верю, – отозвался священник без тени сомнения в голосе.
Он не знал причину этой уверенности: просто она гнездилась в самой сердцевине его существа. Он верил в то, что читал про Пасхальное Воскресенье и про Марию Магдалину в саду. Он верил в рассказ об учениках, шедших с воскресшим Христом по дороге в Эммаус и обнаруживших это только в самый последний момент, когда тот преломил с ними хлеб.
– А как насчет мистера Дарвина с его мартышками? – потребовал ответа Ленделлс. Выражение его лица колебалось между надеждой и отчаянием, между недолгой победой и непрекращающимся поражением. Часть души его добивалась победы в споре, но другая часть, более честная, отчаянно хотела проиграть.
– Я этого не понимаю, – признался Доминик. – Но он не прав, когда говорит, что Бог не создавал землю и все, что находится на ней, или что мы не особо дороги Ему, а просто являемся случайно возникшими на земле существами. Только посмотрите на то чудо и красоту, которая наполняет вселенную, мистер Ленделлс, и скажите мне, может ли она оказаться случайной и не имеющей смысла?
– Смысла нет теперь в моей жизни. – Лицо старика исказилось. Он побеждал в споре и не хотел этого.
– После того, как из нее ушла Бесси? – спросил Кордэ. – А прежде он был? Или она была не случайной правнучкой обезьяны, добившейся славного успеха?
– Мистер Дарвин… – начал было Ленделлс, но осел в недра кресла, с появившейся наконец на губах улыбкой: – Ну, хорошо, мистер Кордэ. Я верю вам. Не то чтобы я вас понял, но верю. А скажите, почему преподобный Парментер не сказал мне этого? Он ведь старше вас… много старше. А вы всего лишь начинающий в своем деле.
Доминик знал ответ на этот вопрос, но не намеревался сообщать его собеседнику. Вера Рэмси коренилась в разуме, а разум его капитулировал перед лицом более искусного аргумента, выросшего в поле науки, которой он не понимал.
– Просто я не колеблюсь в своей вере, – твердым тоном проговорил священник, вставая на ноги. – Так что возьмите свою Библию и читайте ее, мистер Ленделлс… и улыбайтесь, когда будете делать это.
– Да, мистер Кордэ. А не передадите ли ее мне? Что-то я совсем закостенел в своем кресле. – В глазах старика вспыхнул веселый огонек, прощальный победный выпад.
После этого Доминик посетил мистера и миссис Норланд, с ними вкусил поздний ланч и остаток дня провел с мистером Рендлшемом. В Брансвик-гарденс он вернулся к раннему обеду, ставшему самой отвратительной трапезой, которую он мог припомнить. За столом собрались все, и все присутствующие находились в чрезвычайно нервном расположении духа. Отсутствие новостей из полиции лишь раздувало страхи, и общее раздражение можно было ощутить еще до того, как унесли первое блюдо и подали второе. Разговор то начинался, то затихал; часто двое заговаривали одновременно и вместе смолкали, не продолжая беседу.
Одна только Вита пыталась поддержать некое впечатление нормальной обстановки. Она сидела в конце стола, бледная и испуганная, однако с безукоризненной, как всегда, прической. Ее светло-серое платье с черной оторочкой вполне соответствовало траурной обстановке в доме, связанной со смертью чужого человека. Доминик опять не смог не заметить, насколько она очаровательна, насколько ее изящество и осанка превосходят обыкновенную красоту. Обаяние этой женщины не блекло, не становилось скучным.
Трифена, напротив, выглядела ужасно. Она даже не потрудилась привести в порядок свои обычно очень красивые волосы. В данный момент они потускнели и были приведены в полный беспорядок, а глаза юной женщины опухли и покраснели. Она пребывала в угрюмом состоянии духа, словно бы доказывая остальным, что им далеко до тех глубин горя, в которых она пребывала. На ней было полностью черное, без малейших украшений платье.
Кларисса тоже явилась к столу в полном беспорядке. Впрочем, эта девушка никогда не обладала утонченным вкусом матери в одежде или манерах. Ее темные волосы нередко находились в подобном хаосе, однако естественный блеск и волнистость все равно придавали им некую красоту. Она была очень бледна, то и дело окидывала взглядом всех остальных и без необходимости часто заговаривала с отцом, словно бы изо всех сил старалась вести себя с ним, как обычно, показывая тем, что не верит в то, о чем могут думать остальные. На самом же деле она только напоминала всем о недоговоренном.
Мэлори был погружен в размышления и отвечал только на обращенные к нему вопросы. Чем бы ни был занят его ум, он не намеревался знакомить остальных с темой своих размышлений.
Стол, как всегда, был сервирован серебром и хрусталем, а в центре его стояли цветы из зимнего сада.
Доминик попытался придумать что-нибудь такое, что можно было сказать, не показавшись слишком уж бесчувственным, словно никакой трагедии не было. Ведь наверняка все собравшиеся за столом могли вполне спокойно разговаривать друг с другом, не ссорясь, даже если речь шла не о погоде. Трое присутствующих за столом мужчин посвятили себя службе Богу, и все они механически ели, избегая смотреть друг другу в глаза. Воздух наполняли страх и подозрительность. Всем было известно, что один из них убил Юнити, но только кто-то один, кто именно это сделал, и нес на своих плечах гнет вины и прилагавшегося к ней ужаса.
Прожевывая мясо, казавшееся ему опилками, и не зная, как его проглотить, Кордэ украдкой поглядывал на Рэмси. Тот казался старше и утомленнее, чем обычно, и, быть может, столь же испуганным, однако Доминик не видел на его лице и следа вины. Ничто не изобличало в хозяине этого дома убийцу, изворачивающегося с помощью лжи и перелагающего собственное преступление на плечи друга или, что еще хуже, сына.
Повернувшись к Мэлори, Доминик, напротив, отметил, как напряжены его плечи и окаменела шея. Глаза молодого человека обращены в тарелку, избегая чужого взгляда. Он ни разу не посмотрел на отца. Признак вины? Кордэ не особо симпатизировал Мэлори Парментеру, однако считал его честным человеком, правда, лишенным чувства юмора и подчас нудноватым. Быть может, все дело было в бессердечии Парментера-младшего? Время исцелит этот порок, научит его тому, что можно служить Богу и смеяться, и даже наслаждаться красотами и нелепостями жизни, богатством природы и разнообразием людей…
Неужели он действительно такой трус, что готов позволить своему отцу принять наказание за преступление, порожденное его… Чем же?.. Страстью?
– Надо думать, в Риме сейчас очень жарко? – нарушил течение мыслей Кордэ голос Клариссы. – Ты попадешь туда в разгар лета. – Она обращалась к брату.
Тот обратил к ней мрачное и недовольное лицо:
– Если я вообще попаду туда.
– А почему, собственно, нет? – спросила Вита, в недоумении наморщив лоб. – Я думала, что все уже обговорено.
– Было, – ответил ее сын. – Однако я не «обговаривал» смерть Юнити. Теперь там могут посмотреть на мои перспективы иначе.
– С какой стати? – отважно воскликнула Трифена. – Она не имеет к тебе никакого отношения. Неужели там настолько несправедливы, чтобы обвинить тебя в том, чего ты не совершал? – Забыв про еду, она опустила вилку. – Вот в чем беда с вашей религией: вы считаете, что каждый из нас несет ответственность за грех Адама, a теперь, похоже, что он и не существовал вовсе, но вы по-прежнему повсюду макаете младенцев в воду, чтобы смыть с них этот грех… А они не имеют ни малейшего представления о том, что происходит. Им известно только, что их переодевают, передают чужому дяде, который поднимает их вверх и говорит что-то над ними, но не для них, а затем вручает их обратно родителям. И считается, что эта процедура способна все уладить? За всю свою жизнь не встречала более идиотского суеверия. Всему этому место в Средних веках, вместе с судом Божьим, утоплением ведьм и солнечными затмениями, которые принимают за конец света. Понять не могу, как вы можете быть такими доверчивыми!
Мэлори открыл рот.
– Трифена… – вступила в разговор Вита, наклоняясь вперед.
– Когда мне потребовались шаровары, чтобы кататься на велосипеде, – продолжила, не обращая внимания на мать, миссис Уикхэм, – просто потому, что так удобнее, папу едва не хватил апоплексический удар. – Она взмахнула рукой, чуть не задев собственный бокал с водой. – Однако никто не скажет, что немножечко странно, если все в длинных юбках с бусами на шее поют что-то там вместе и пьют вино, которое, по-вашему, превращается в кровь, что выглядит абсолютно отвратительно, а к тому же богохульно. A вы еще называете каннибалов дикарями, которым надо…
Мэлори затаил дыхание.
– Трифена! Довольно! – резким тоном произнесла миссис Парментер. Она повернулась к Рэмси, и на лице ее проступило раздражение: – Бога ради, скажи ей что-нибудь. Защищай себя!
– Мне казалось, что она нападает на Мэлори, – кротко заметил ее муж. – Учение о преосуществлении даров принадлежит Римской церкви.
– Тогда для чего вы это делаете? – продолжила натиск Трифена. – Вы должны верить в то, что ваши обряды что-то представляют. Или почему вы одеваетесь в расшитые одежды и проделываете всю эту процедуру?
Глава семейства с печалью посмотрел на нее, но ничего не ответил.
– Это напоминание о том, кто вы есть, и о тех обетованиях, которые вы давали, – обратился к миссис Уикхэм Доминик самым терпеливым тоном. – К несчастью, нам необходимы такие напоминания.
– Тогда безразлично, что вы кладете в чашу – хлеб и вино или печенье и молоко, – бросила ему дочь Рэмси вызов, победоносно сверкая глазами.
– Абсолютно безразлично, – согласился Кордэ с улыбкой. – Если ты исполняешь свое слово и приходишь в должном расположении духа. Куда более важно приходить к чаше без гнева и чувства вины.
Трифена покраснела. Победа ускользала от нее.
– Юнити говорила, что все это просто отличный театральный спектакль, предназначенный для того, чтобы производить впечатление на остальных и держать их в трепете и повиновении перед вами, – возразила она, словно бы ссылка на слова мисс Беллвуд что-то значила. – Полная показуха, не имеющая в себе никакого содержания. С вашей стороны это стремление к власти, с их стороны – суеверие. Им просто удобно, когда они исповедуют свои грехи и вы прощаете их, после чего они могут снова грешить. A если они не исповедуются, то живут в страхе перед вами.
– Юнити была дурой! – взвился Мэлори. – И хулила Бога!
Сестра повернулась к нему:
– Знаешь, при ее жизни я что-то не слышала от тебя таких слов. А теперь ты что-то вдруг расхрабрился, когда она больше не может постоять за себя. – Презрение ее сделалось уничтожительным. – Тогда ты спешил выполнить все, что она просила. И я не помню, чтобы ты когда-нибудь противоречил ей на людях таким тоном. Какую убежденность в своей вере ты вдруг выработал! И с каким огнем ее защищаешь!
Парментер-младший побледнел и занял оборону. Взгляд его наполнился жаром.
– Спорить с Юнити не было никакого смысла, – произнес он слегка дрогнувшим голосом. – Она никогда не слушала никого, потому что всегда начинала разговор с уже готовым мнением.
– А ты сам? – возразила Трифена, бросив на брата взгляд над белой скатертью, бокалами и тарелками.
– Ну конечно! – Молодой человек поднял брови. – Мое мнение основано на вере. Это совершенно другое дело.
Миссис Уикхэм бросила вилку, по счастливой случайности не разбив тарелку:
– Ну почему все вокруг считают, что их собственная вера основана на таком достойном предмете, как религия, a вера Юнити полна скверны и неискренности и основана на эмоциях или невежестве? Вы настолько самодовольны, что от этого просто тошнит… Но это нелепо! Если бы вы увидели себя со стороны, то расхохотались бы. – Она бросала эти слова, как вызов, с лицом, искаженным яростью и пониманием собственной беспомощности. – Вы увидели бы в себе пародию. Но вы слишком жестоки, чтобы быть смешными. Однако победа за вами! Вот что нестерпимо. Победа за вами! Повсюду, вокруг, суеверие, угнетение и невежество. И катастрофическая несправедливость! – Она вскочила, посмотрев на всех со слезами в глазах. – Вот вы сидите здесь и обедаете, a Юнити лежит в саване на холодном столе и ждет, когда ее закопают. А вы разоденетесь…
– Трифена! – Вита безрезультатно попыталась остановить дочь, после чего с отчаянием на лице посмотрела на Рэмси, который по-прежнему молчал.
– …в свои великолепные облачения, – продолжала молодая женщина уже прерывающимся голосом, – органист сыграет свою музыку, хор споет гимны, и вы нараспев произнесете над ней молитвы. Почему вы не можете говорить обычным голосом? – Она все так же с вызовом посмотрела на отца. – Как вы можете говорить подобным образом, если и впрямь имеете в виду то, что говорите? Вы будете проводить свою скверную ораторию, и это при том, что один из вас убил ее! Я все надеюсь проснуться и обнаружить, что все это кошмар, и каждый раз понимаю, что он длится годами – тем или иным образом. Может быть, это и есть ад?
Она взмахнула руками, едва не задев голову Доминика.
– Все это… ханжество! Впрочем, считается, что в аду жарко, однако, возможно, это не так. Быть может, там светло, и он бесконечен… до тошноты. – Миссис Уикхэм повернулась к матери: – И не надо утруждать себя, требуя, чтобы я оставила комнату… Я сама уйду. Если я останусь, меня стошнит.
Опрокинув стул, она вылетела из столовой.
Кордэ поднялся и поставил кресло на ножки. Предлагать какие-то извинения за нее было бесполезно.
Рэмси с несчастным видом смотрел себе в тарелку. Кожа вокруг его губ побелела, а на щеках пятнами вспыхнула краска. Кларисса смотрела на отца, не скрывая страдания. Вита уставилась в одну точку перед собой, не имея больше сил переносить ситуацию, но и не зная выхода из нее.
– Для личности, столь пренебрежительно относящейся к театру, – внезапно охрипшим голосом проговорила мисс Парментер, – представление она устраивает в высшей степени драматическое. Впрочем, несколько переигрывает, вам не кажется? Кресло, пожалуй, было излишним. Кому понравится актриса, переигрывающая всех остальных?
– Она, может быть, и играет, – возразил Мэлори, – а вот я серьезен!
Кларисса вздохнула:
– Какая жалость. Это могло бы стать твоим лучшим оправданием.
Доминик быстро посмотрел на нее, однако девушка снова повернулась к Рэмси.
– В чем? – Ее брат не хотел прекращать разговор.
– Во всем, – ответила она.
– Я ничего не делал! – проговорил молодой человек оборонительным тоном, а затем склонил голову в сторону отца.
На щеках Клариссы проступили два лихорадочных пятна:
– Ты хочешь сказать, что не сталкивал Юнити? Я думала об этом. Должно быть, интрижка у нее была с Домиником.
Вита окинула комнату яростным взглядом. Круглые глаза ее были полны гнева. Она набрала воздуха в грудь, чтобы что-то сказать, однако ее дочь продолжила громко и отчетливо:
– Теперь, если хорошенько подумать, я могу припомнить много мгновений, когда она искала его общества… все эти взгляды, кокетство, желание встать рядом с ним…
– Это не так! – возразила наконец хозяйка дома таким тугим голосом, как будто горло ее едва пропускало слова. – Ты говоришь невозможные и безответственные вещи, которые не следует повторять. Ты меня поняла, Кларисса?
Девушка с удивлением посмотрела на мать:
– Если Трифена может едва ли не открытым текстом говорить, что это папа убил Юнити, почему мне нельзя сказать, что у Юнити не было романа с Домиником? Разве такое невозможно?
Кордэ ощутил, что лицо его пылает. Он также вспомнил мгновения, о которых говорила мисс Парментер, и яркость воспоминаний ужаснула его, заставив пожалеть о том, что он в данный момент присутствует за этим столом… перед Витой, задетой и разочарованной, Мэлори, пренебрежительно прикусившим губу, и Рэмси, избегающим смотреть всем в глаза и утопающим в своих собственных страхах и одиночестве.
– Могу предположить, что она ему надоела, – продолжала безжалостная Кларисса. – Все эти политические проповеди сделались несколько утомительными. Наступает такой момент, когда все становится практически предсказуемым, а это такая скука! Она не слушает, понимаете, a мужчины ненавидят женщин, которые хотя бы не прикидываются, что слушают их слова, даже если умом находятся в это время где-то далеко. Это искусство. Вот мама в нем – мастерица. Я это видела не одну сотню раз.
Вита покраснела и как будто собралась что-то сказать, однако так и застыла в смущении.
Кроме Доминика, никто не заметил, что дверь отворилась и на пороге появилась Трифена.
– Могу предположить, что он заметил, что мама весьма привлекательна, – продолжила ее сестра в колком молчании. – Вот так. Доминик влюбился в маму…
– Кларисса… прошу тебя… – проговорила, потупив глаза, миссис Парментер с отчаянием в голосе, сделавшемся едва слышным.
Мэлори взирал на сестру с неподдельным интересом.
– Буквально вижу все это, – разогревала драму Кларисса, зажмурив глаза и подняв подбородок. Она также давала превосходное представление. – Юнити влюблена в Доминика, однако ему скучно с ней, и его тянет к особе более женственной, более привлекательной. – На лице ее царила полная сосредоточенность, полнейшая собранность. – Однако она не намеревается отказываться от него. Оказаться отвергнутой – это не для нее. Она шантажирует его их связью, угрожает все рассказать – всем, папе, Церкви… Его вышвырнут оттуда.
– Полнейший вздор! – в гневе возразил Кордэ. – Прекратите! Вы говорите жуткие, абсолютно невозможные, даже немыслимые вещи.
– А разве нельзя? – широко распахнув глаза, девушка повернулась к нему. – Разве вас нельзя обвинить? Если можно спокойно обвинять папу, то почему вы или Мэлори… или я, в конце концов, оказываемся вне подозрений? Я знаю, что не убивала ее, но не могу сказать этого обо всех остальных. Разве не поэтому мы сидим здесь, подозревая друг друга, вспоминая все, что придет в голову, и пытаясь придать смысл этим воспоминаниям? Разве не этого все мы боимся? – Она резко взмахнула руками. – Это мог сделать любой из нас. Каким образом можем мы оправдать себя, как не доказав, что преступление совершил кто-то другой? Насколько хорошо мы знаем друг друга, знаем тайные сущности, скрывающиеся за знакомыми лицами? Не надо затыкать мне рот, Мэлори!
Брат наклонился к ней, и мисс Парментер нетерпеливым движением оттолкнула его.
– Все верно! – Она расхохоталась, пожалуй, излишне бурно. – Возможно, Юнити надоела Доминику, он влюбился в маму, a когда Юнити не захотела отпустить его, убил ее. A теперь он просто рад тому, что в убийстве обвиняют папу, потому что теперь его не отправят на виселицу, а кроме того, он одновременно избавляется от папы. Мама получает свободу и может выйти за него, и…
– Это нелепо! – произнесла задержавшаяся в дверях Трифена полным ярости громким голосом. – Нелепо и невозможно.
Кларисса повернулась к сестре:
– Почему? Людям нередко случалось убивать из-за любви. И это куда разумнее, чем предполагать, что папа убил ее потому-де, что она атеистка. Боже милостивый, мир полон атеистов! Христиане должны обращать их, а не убивать.
– Рассказала бы ты это инквизиции! – отрезала миссис Уикхэм, сделав еще один шаг в комнату. – Это невозможно уже потому, что Доминик не стал бы толкать Юнити. Если бы она даже и испытывала к нему подобную симпатию, что чрезвычайно маловероятно, то первой бы ощутила скуку и разорвала связь. И она не опустилась бы до шантажа. Столь низменный поступок был бесконечно недопустим для нее. – Она с ненавистью посмотрела на мисс Парментер. – Все, что ты говоришь, лишь обнаруживает скудость твоего мышления. Я спустилась, чтобы извиниться в том, что нарушила мир за столом, обнаружив плохие манеры. Однако теперь я вижу, что поступок мой не имеет смысла, так как Кларисса только что обвинила нашего гостя в тайной интрижке с другой нашей гостьей и в последующем убийстве ее, чтобы свалить вину на моего отца и жениться на моей матери. Моя несдержанность – пустяк рядом с подобным обвинением.
– Юнити не была гостьей в нашем доме, – педантично поправила ее сестра. – Она была наемным работником, которого папа нанял, чтобы помочь ему с переводом.
Поднявшись из-за стола, Кордэ с удивлением обнаружил, что его бьет дрожь. Собственные ноги не вполне надежно держали его. Вцепившись в спинку кресла так, что костяшки его пальцев побелели, священник обвел присутствующих взглядом:
– Кларисса правильно сказала одно: все мы боимся, и страх заставляет нас плохо вести себя. Я не знаю, что произошло с Юнити, за исключением того, что она мертва. Знает это только кто-то один из присутствующих здесь, и потому все мы не вправе изображать невинность или обвинять кого-то другого, не имея на этот счет точных доказательств.
Доминику хотелось добавить, что никаких интриг с мисс Беллвуд он не крутил, однако это привело бы к новому кругу бесполезных и бессмысленных отрицаний, которых он не хотел.
– Надеюсь позаниматься какое-то время, – сказал Кордэ, после чего повернулся и направился прочь от стола, все еще сотрясаясь и всей кожей ощущая холодный страх. Предположение Клариссы было немыслимым, иначе просто не могло быть. И тем не менее оно было вполне возможным. Ее версия предлагала мотив, куда более убедительный, чем то, что можно было приписать Рэмси.
Жуткий и без того вечер довершило появление епископа Андерхилла в четверть десятого. Доминику и Рэмси не оставалось другого выхода, кроме как спуститься в гостиную и принять его. Реджинальд наносил визит в своем официальном качестве, чтобы выразить сочувствие и поддержку всему дому в самое трудное время после утраты.
Встретить его собрались все – благодаря церковному рангу гостя. И все без исключения ощущали себя очень неуютно – хотя каждый по-своему. Трифена жгла Андерхилла взглядом. Бледная Вита сидела с отрешенным видом, и глаза ее наполнял ужас. Мэлори пытался изобразить, будто его вообще нет в комнате, а Кларисса милостиво молчала: не меняя позы, она изредка посматривала на Доминика.
Епископ стоял в неловкой позе, не зная, что делать с руками. Он то сводил их вместе, то широко разводил, а потом бессильно ронял и все начинал сначала.
– В час этого сурового испытания все наши симпатии находятся с вами, – звучно проговорил он, как если бы обращался ко всей конгрегации. – Мы будем молиться за вас всеми… и всякими возможными способами.
Прикрыв ладонями лицо, Кларисса постаралась подавить нечто вроде внезапного чиха. Впрочем, Кордэ не сомневался в том, что на самом деле это был смех, и прекрасно представлял при этом те картины, которые могли являться перед ее внутренним взором. Он пожалел о том, что не может позволить себе ничего похожего и вынужден слушать гостя с полной серьезностью и выражать на лице глубокое почтение.
