Текст книги "На вершине эволюции (ЛП)"

Автор книги: Эндо Биндер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Эндо Биндер. На вершине эволюции

© Otto Binder (as Gordon A. Giles). Via Intelligence, «Thrilling Wonder Stories», December 1940

Внимание, Земля, Марс и Венера! Говорит Меркурианская Экспедиция Номер Один. Возобновляем связь после трех месяцев молчания. Идет двести сороковой день нашего пребывания здесь. У аппарата Гиллуэй.

Все десятеро живы и здоровы! И, признаться, мы чертовски этим гордимся. Мы торчим на Меркурии уже вдвое дольше, чем планировали – и гораздо дольше, чем хватало бы запасов воздуха, воды и еды по первоначальным расчётам. То, как нам это удалось – долгая история.

Но задерживаться здесь дольше мы не намерены. Мы твердо решили лететь к Земле в это противостояние. Вопрос лишь в одном – как? Наши кормовые дюзы все еще непригодны для долгого космического перелета. На решение этой задачи у нас осталось всего восемнадцать дней.

Мы знаем, что выход есть – если бы только Омега согласился нам его подсказать. Омега – это местный мыслящий растительный организм. Но чтобы объяснить, кто он такой, мне придется вернуться немного назад.

Три месяца назад, после того как мы осушили металлическое озеро ртути и обнаружили наши резервные запасы топлива, мы стартовали. Почти сразу возникли проблемы. Пары меркурианской ртути вступили в реакцию с наружными частями ракетных дюз и разъели их. А ведь дюзы, как всем известно, должны быть сверхпрочными. Их делают из платиново-иридиевого сплава, чтобы они выдерживали и адское пламя сгорающего топлива, и абсолютный холод космоса. Малейшее повреждение – и они превращаются в бесполезный хлам. В нашем же случае пары из ртутного озера превратили металл в хрупкую амальгаму.

Когда кормовой блок реактивных сопел вышел из строя, капитан Этвелл приказал посадить корабль на крошечную луну Меркурия, чтобы провести осмотр.

Фаэтон – так эту луну окрестил Маркерс – совсем крохотный, всего десять миль в поперечнике. Это сплошная глыба из металлических сплавов: совершенно лишённая атмосферы, воды и жизни. При этом он бешено вращается вокруг своей оси, делая полный оборот всего за час. Небесный свод кружился вокруг нас, словно приделанный к гигантскому колесу.

От этого у нас буквально шла кругом голова. Казалось, стоит сделать шаг – и ты сорвешься и полетишь в космическую пустоту, выброшенный центробежной силой, как камень из пращи. Ощущение было неповторимое. Например, фон Целл, едва ступив с корабля, бросился ничком на землю и вцепился в валун, будто пытаясь удержаться. Но при ничтожной гравитации этого спутника огромный валун от прикосновения его рук повёл себя, как воздушный шар, наполненный водородом. Толку от такого якоря было не больше, чем от птичьего пёрышка.

И мы все дружно расхохотались, несмотря на наше отчаянное положение. Пока Тарней и Карсен осматривали ракетные дюзы, остальные развлекались как могли. Мы швыряли в пространство металлические обломки и смотрели, как они улетают в бездну, чтобы никогда больше не вернуться. Вторая космическая скорость здесь была невероятно мала – что-то около тридцати футов в секунду, так что запустить предмет в вечный полет можно было простым мышечным усилием руки.

В каком-то смысле нас даже будоражила мысль, что мы способны забросить камень прямо на Солнце, пусть даже лететь до него ему придется долгие годы. Кое-что мы зашвырнули в сторону Меркурия, создав таким образом рукотворные метеориты, которые со временем обрушатся на планету.

Робертсон в приливе восторга принялся проверять свою прыгучесть. В своём герметичном костюме он помчался вверх, словно выпущенный из пушки снаряд. И признаться, изрядно нас напугал: от мощного толчка он взлетал все выше и выше, уменьшаясь в размерах, пока совсем не затерялся среди звезд! Затем он снова появился в поле зрения, плавно опускаясь, словно пылинка в луче света. Приземлившись, он вцепился в нас, бледный и задыхающийся.

– Господи! – выпалил он. – На мгновение мне показалось, что я совсем улетел отсюда!

И ведь действительно, разбежавшись, человек вполне мог бы это сделать.

Но дольше всего мы просто стояли задрав головы и смотрели, как над нами величественно вращается небосвод. Полчаса дня, полчаса ночи – и так по кругу, без конца. Солнце мчалось от горизонта к горизонту, словно гигантская комета. А звезды летели с такой скоростью, что с непривычки казалось, будто они оставляют за собой едва заметные светящиеся шлейфы. Всё это напоминало киноплёнку, прокручиваемую на сумасшедшей скорости, – незабываемое ощущение. Мы ничуть не жалеем, что нам довелось это увидеть.

Странно думать о том, какой восторг вызывали у нас эти чудеса, в то время как наши шансы вернуться на Землю висели на волоске. Но это прекрасно, что люди способны смеяться и с любопытством глядеть в оскаленные зубы беды. И я говорю это обо всём человечестве, а не только о нас десятерых.

Тарней и Карсен, закончив тщательный осмотр, огласили свой вердикт. Лететь дальше нельзя. Ракетные сопла не выдержат долгого ускорения, но и оставаться на планетоиде мы тоже не могли.

– Возвращаемся на Меркурий, – объявил капитан Этвелл. – Нам предстоит провести там ещё три месяца. И мы должны как-то продержаться весь этот срок.

Двести сорок третий день.

Пять часов спустя мы, совершив маневр, пошли на посадку над Сумеречной зоной. Корабль поднял тучи брызг жидкого металла, плюхнувшись на ртутное озеро, заполнившее долину. Пока мы покачивались на его поверхности, капитан Этвелл приказал провести полную инвентаризацию припасов.

– Наши резервы сверх того минимума, что необходим на обратный перелет, ничтожно малы, – доложил Линг. – Еды хватит недели на три. Воды – дней на десять. Кислорода – на неделю.

Мы потрясенно уставились друг на друга. Воздуха для наших легких осталось всего на семь дней, еды и воды – едва ли больше – а ракетный двигатель почти бесполезен! Негостеприимный Меркурий будто издевался над нами. Фон Целл издал нервный смешок.

– Что ж, по крайней мере, жизнь мы не потеряем. Мы все останемся вместе. Все десятеро – навсегда здесь!

Прежде чем он успел сказать еще хоть слово, капитан Этвелл влепил фон Целлу хлесткую, отрезвляющую пощечину. Но она на самом деле предназначалась всем нам – фон Целл просто озвучил то, что было у каждого на уме.

– Возьмите себя в руки! – отрезал капитан Этвелл. – Все не так плохо, как кажется. На Ночной стороне есть жидкий воздух, мы сможем закачать его в баки. Там же есть чистый водный лед. Сначала добудем воздух, потом воду. Будем решать проблемы по мере их поступления. А насчет еды и двигателя – что-нибудь придумаем.

– Извините, капитан, – пробормотал фон Целл от лица всей команды.

Моральный дух – штука странная: он либо есть, либо его нет. С той самой минуты он у нас появился. Точнее сказать, у нас был капитан Этвелл. Его имя войдет в историю в один ряд с именами Александра, Цезаря и Наполеона, причем с гораздо большим на то основанием. Это моё личное мнение. Если бы Этвелл это услышал, он бы точно посадил Линга на мое место в радиорубке.

А теперь вернемся к Омеге. Вскоре после того, как мы приземлились на ртутном озере, Суинертон вдруг издал восторженный возглас. В следующий миг он выскочил из шлюза в своём воздушном шлеме и заковылял по ртути. Словно неуклюжий конькобежец или человек в кошмарном сне, он бежал изо всех сил, но при этом едва продвигался вперед.

С трудом преодолев футов сто, он подобрал какой-то предмет и повернул обратно. Тяжело дыша, он продемонстрировал находку нам. Это было одно из тех самых растений-мозгов, или растительных разумов – первый, что нам довелось увидеть. Мясистая белая масса, покрытая извилинами, точь-в-точь как обнаженный человеческий мозг, покоилась в чашечке из толстых зеленоватых листьев. Стебель и корень были оборваны. Зоркий Суинертон заприметил, как это существо покачивалось на ртутной поверхности.

Как оно ухитрилось выжить под всесокрушающим, ревущим потоком жидкого металла, затопившем его подземную пещеру? Суинертон попытался это выяснить, задавая ему вопросы вслух. Он утверждал, что именно так и общался с ними мысленно во время своего прошлого приключения. Растения якобы улавливали мысли, сопровождавшие произнесённые им слова, и слали в ответ телепатические импульсы, которые Суинертон воспринимал как голос.

По крайней мере, так он рассказывал. Но сейчас растительный мозг не подавал ни малейших признаков жизни; ни единого мысленного шепота не донеслось до нас, хотя мы все затаили дыхание в ожидании.

– Он мёртв, – скорбно произнес Суинертон. – Омега, венец разумной жизни!

Остальные невольно улыбнулись. Как ни крути, а сама мысль о том, что растение может обладать разумом, казалась нелепой. При более близком рассмотрении этот Омега больше всего походил на кочан цветной капусты. Мы решили, что Суинертону просто почудился тот подземный разговор.

– Живая эта штука или мертвая, – хмыкнул Маркерс, – но ты никогда не разговаривал с ней телепатически.

Суинертон уже собирался гневно ответить, но вмешался капитан Этвелл.

– Экспедиция по поиску жидкого воздуха выступит через час. Со мной идут Парлетти, Тарней, Робертсон и фон Целл. Собирайтесь, парни.

А теперь вернемся к дню сегодняшнему. Спасибо за музыкальную трансляцию, Земля! Мы здесь уже до дыр заездили те немногие пластинки, что у нас были. И спасибо вам, Президент Мира Мейсон, за вашу речь от лица всей планеты и за слова о том, что вы безгранично рады нашему спасению. Нам до сих пор трудно поверить, что вчера, когда мы восстановили связь, вся Земля от полюса до полюса буквально сошла со ума от восторга, и что целую ночь напролет по всем радиостанциям, в газетах и телепередачах праздновали это событие. Мы растроганы до глубины души – так, что у нас просто нет слов.

Двести сорок четвёртый день.

Рассказать о том, как мы пополнили запасы воздуха и воды, можно быстро, хотя за этим стояли недели тяжелого труда и тщательного планирования.

Экспедиция капитана Этвелла на Ночную сторону в обогреваемых герметичных костюмах уже через три дня обнаружила природный резервуар жидкого воздуха. Он подпитывался каким-то подземным источником, бьющим из ледяных пустошей, где безраздельно царил абсолютный ноль.

Как объяснил Парлетти, целые эпохи назад, когда Меркурий окончательно перестал вращаться вокруг своей оси, бóльшая часть его атмосферы просто вымерзла на Ночной стороне. На краях этого полушария, где оно соприкасается с более тёплой Сумеречной зоной, газы снова разжижаются и приобретают текучесть.

Я называю это озерцо «жидким воздухом», но это, конечно, не земной воздух – о таком не стоило и мечтать. На самом деле кислорода там было всего семнадцать процентов. Остальное – в основном азот, но с высокой, до пяти процентов, примесью инертных газов: неона, аргона и криптона. Однако там был живительный кислород, а это главное.

Слаженными усилиями мы за две недели заполнили все наши пустые баллоны. Парлетти и Робертсон вычерпывали жидкость из водоема в открытый чан с круглым дном, наскоро сооруженный из листового металла. Затем они тащили его за пять миль, в Сумеречную зону, где их ждали Тарней и Линг со своим заправочным оборудованием.

Устроено оно было просто: труба засасывала жидкость, та испарялась прямо на ходу, а насос под давлением закачивал получившийся газ в баллоны. Насосом служила гироскопическая моторная система, временно снятая с корабля. Питание шло от моих радийных аккумуляторов, непрерывно заряжавшихся от селеновых фотоэлементов под незаходящими лучами Солнца.

Мы с Маркерсом таскали баллоны туда и обратно, от корабля к заправочному пункту. Место было выбрано стратегически: вне зоны действия прямых солнечных лучей, на широте, где край Солнца как раз находился чуть ниже горизонта. Чуть южнее – и жидкий воздух закипал бы слишком быстро.

Так что вскоре наш корабль наполнился новой воздушной смесью. Пониженное содержание кислорода мы компенсировали тем, что подняли общее давление. Кессонной болезни и прочих неприятных симптомов удалось избежать, поднимая давление постепенно, в течение суток. Вот уже три месяца мы дышим этим сжатым воздухом с низким содержанием кислорода, и никаких побочных эффектов. Человеческий организм – на редкость адаптивная штука. Впрочем, если дышать такой смесью годами, это, пожалуй, скажется на здоровье.

С водой всё было гораздо проще. На Ночной стороне, куда Солнце не заглядывало веками, в вечной мерзлоте лежат огромные ледяные глыбы. Вода в кристаллической форме всегда чиста и свободна от солевых примесей. Мы просто перетаскивали ледяные блоки к кораблю и давали им растаять в наших баках.

А вот провизия оказалась орешком покрепче. И тут нам и помог Омега.

Привет, Венерианская Экспедиция Номер Два! Рады получить от вас весточку. Вы пишете, что отдали бы правую руку за возможность хоть раз увидеть Солнце или звёзды сквозь сплошные облачные покровы Венеры? Вам бы не понравилось наше Солнце – даже та его половина, что висит над горизонтом в Сумеречной зоне. Оно жжёт нестерпимо. Мы тут все уже почернели от загара.

Двести сорок пятый день.

Пока остальные пополняли запасы воздуха и воды, капитан Этвелл, фон Целл и Суинертон бились над продовольственной проблемой.

Сперва они совершили стомильный переход вдоль Сумеречной зоны, обнаружив еще одну низинную долину с ее эндемичной фауной и флорой. Очевидно, Меркурий опоясан целой цепью таких долин, укрывающих остатки древней биосферы, которая, по всей видимости, процветала здесь еще до того, как планета перестала вращаться.

Подстрелив несколько образцов крылатых тварей, охотящихся друг на друга, они доставили их на корабль для изучения. Химические анализы фон Целла показали, что их плоть буквально пропитана металлоорганическими соединениями.

Жизнь на Венере, Земле и Марсе эволюционировала так, что ее формы пригодны в пищу друг для друга. Но Меркурий, под завязку забитый тяжелыми элементами, породил совершенно уникальную ветвь эволюции. Протоплазма меркурианских существ насыщена медью, цинком, свинцом и даже платиной. Это промежуточная стадия между чисто углеродной жизнью Земли и кремниевой формой жизни, что тоже существует на Меркурии.

Суинертон хмуро качал головой и с досадой пожимал плечами: мясо меркурианских животных было для нас смертельным ядом.

Отчаявшись – ведь наши запасы провизии таяли на глазах, – он часами вываривал эту плоть, надеясь осадить металлы. Но тесты фон Целла раз за разом показывали, что в мясе по-прежнему остается слишком много отравы. В ход шли кислоты, щелочи, но проклятые металлы упрямо отказывались выпадать в осадок. В сложных цепочках органических соединений металлы удерживаются намертво.

Месяц спустя нам пришлось распечатать неприкосновенный запас провизии. Чем мы будем питаться в космосе, если – и когда – все-таки взлетим? Воздух и вода у нас были, но вот еда…

Все мы пребывали в дурном настроении, особенно Суинертон. Иногда он часами стоял перед Омегой и молча смотрел на него. К слову, Омега не умер. Суинертон опустил обломанный стебель в водный раствор сахара и фосфатов. Растение-мозг пустило корешки и, казалось, заметно посвежело.

– Омега, – часто бормотал Суинертон, – услышь меня! Поговори со мной! Как ты спасся от ртутного потопа?

Фон Целл и Суинертон пошли на крайние меры. Они попытались обжарить меркурианское мясо в кипящем свином жире, но металлы, разумеется, и не думали выпадать в осадок.

– Всё ещё яд! – простонал фон Целл. – Ладно, признаю: сделать это мясо съедобным невозможно.

– А вы не пробовали осадить металлы электрическим путем? – спросил кто-то.

Фон Целл так и застыл на месте, ошеломленный.

– Вот оно! – чуть не закричал он. – Металлы легко перейдут в ионную форму, и тогда их можно будет вывести из раствора! Тарней, ты нас спас!

– Не приписывай это мне, – возразил Тарней. – Это Карсен сказал.

– Да ничего я не говорил, – удивился Карсен. – Это ты сказал… Или ты, Парлетти?

Внезапно мы все растерянно уставились друг на друга. Так кто же это сказал?

– Это был Омега, – тихо произнёс Суинертон. – То есть… он сказал это телепатически.

Он торжествующе обвел нас взглядом – ведь мы, по сути, уже считали его сумасшедшим. Мы все это слышали, пусть и не именно эти слова. Я воспроизвёл их весьма вольно. Это было скорее едва уловимое впечатление, прокравшееся в наши мысли – словно едва уловимый звук.

Тарней и вовсе утверждал, будто первым делом расслышал слова «безмозглые глупцы».

Так или иначе, решение было найдено. Выполняя нетерпеливые указания фон Целла, я соединил все свои батареи вместе. Он погрузил кусок меркурианской плоти в солевой раствор, служивший электролитом, и пустил ток.

Час спустя на дне сосуда выпал тёмный осадок металлов. Анализы показали, что оставшаяся ткань очищена от тяжёлых металлов! Фон Целл попробовал мясо сам – став нашим подопытным кроликом. Кто-то должен был рискнуть, и он настоял на своей кандидатуре, будучи абсолютно уверенным в надежности своего метода очистки.

– На вкус – как отличный стейк, – сообщил он.

Три часа спустя он по-прежнему чувствовал себя прекрасно, и мы все наконец перевели дух. Продовольственная проблема была решена. Ежедневно охотничий отряд приносил добычу. Мои селеновые фотоэлементы установили на постоянной основе рядом с чаном для осаждения, чтобы они питали систему током и очищали меркурианское мясо от тяжелых токсичных металлов.

Вот только в порыве энтузиазма фон Целл изрядно приврал. Мясо оказалось невероятно жестким, неаппетитным и довольно склизким, но мы все равно были ему рады. Оно насыщало наши желудки, пусть и не баловало вкусовые рецепторы. Мы даже разнообразили рацион меркурианскими травами и кореньями – их мы тоже обрабатывали электрическим способом.

Двести сорок шестой день.

Теперь мы уверены в нашем дальнейшем существовании: под рукой есть воздух, вода и еда – три главных столпа жизни. Первая трапеза из очищенного меркурианского мяса превратилась в настоящий праздник. Мы подняли стаканы с водой, провозгласив тост за Омегу.

Никому не хотелось портить веселье и вспоминать про ракетные дюзы. Однако этот дамоклов меч по‑прежнему висел над нами. Проблема с двигателями высилась перед нами непреодолимой горой, пусть даже мы уже и одолели ее подножие, разобравшись с воздухом, водой и пищей.

Но вернёмся к Омеге…

Разумеется, Суинертон был в восторге от того, что его подопечный наконец прервал затянувшееся молчание. Но вместе с тем он на него и злился.

– Омега, – потребовал он, – почему ты так долго хранил молчание?

– Я думал, – последовал ответ, который я бы охарактеризовал как крайне флегматичный по своей «тональности».

Разговор, который я здесь привожу – это обобщённая версия того, что «услышали» все мы. Каждый из нас «слышал» поразительную телепатическую речь Омеги немного по-своему.

– О чём же? – не унимался Суинертон.

– Ты бы не понял.

– Разве ты не знал всё это время о нашей продовольственной проблеме? Почему не подсказал решение раньше?

– А какая разница, решили бы вы эту проблему или нет? – невозмутимо спросил Омега. – Я заговорил только потому, что меня поразила ваша невероятная глупость: вы не видели столь очевидного варианта.

Омега был крайне прямолинеен. Суинертон покраснел за всех нас и сменил тему.

– Как тебе удалось спастись от ртутного потопа? – спросил он.

– Я волевым усилием создал вокруг себя силовой щит. Едва успел: поток оторвал мои корни. Окружённый защитным полем, я всплыл на поверхность.

Суинертон попытался расспросить подробнее об этом силовом щите, но ответ оказался совершенно непостижимым. Тарней пробормотал что-то о «направленной вибрационной оболочке», но вскоре тоже махнул рукой.

– Нам пришлось спустить то ртутное озеро, чтобы спастись самим, – сказал Суинертон, словно пытаясь извиниться. – Ну, или нам тогда так казалось. Мы сожалеем, что тебе оторвало корень.

– Это не имеет значения, – равнодушно ответил Омега.

– А остальные… они тоже спаслись?

– Нет.

– Почему же они не окружили себя силовыми щитами?

– Они не захотели.

– Ты хочешь сказать, – потрясённо выдохнул Суинертон, – что они даже не попытались избежать смерти, хотя могли сделать это без труда?

– Избежать смерти? Зачем? Мы бы все давным-давно покончили с собой, если бы не одно обстоятельство: самоубийство требует усилий, которые мы не желали прилагать.

Мы в недоумении уставились друг на друга. Пытаясь понять эту опасную, сводящую с ума философию, мы оказались в полном замешательстве.

– Но разве ты не предпочёл бы быть живым, а не мёртвым? – вспотев от напряжения, допытывался Суинертон.

– Какая разница?

Мы не знали, как воспринимать этот ответ – как фигуру речи или буквально. Казалось, Омега беззвучно и совершенно безрадостно над нами потешается.

– Но ведь ты спас себя, – возразил Суинертон. – Значит, у тебя была причина, желание жить.

– Нет, у меня не было причин, и это не был инстинкт самосохранения. Я сделал это просто потому, что сделал.

– Но почему? – взревел Суинертон.

– Ни для чего не существует «почему». Ни для чего не существует причины. Миллион лет назад наш род перестал задавать этот бесполезный вопрос.

Суинертон ошеломлённо покачал головой и поспешил вернуться к более понятным вещам.

– Как долго ты существуешь?

– Миллион ваших так называемых лет.

– Я имею в виду тебя лично, как индивидуума. Не твою расу.

– Я и имею в виду себя лично. Я был один в той пещере десять тысяч лет.

– Невероятно, – неуверенно пробормотал Суинертон. – Чем же ты питаешься? Да на мили вокруг не хватит питательных веществ в почве, чтобы поддерживать твою жизнь так долго.

– Я не растение, поэтому не питаюсь химическими элементами. Я извлекаю чистую энергию напрямую из материи. Кубического фута любого вещества мне хватает на тысячу лет. Химикаты, которые ты подсыпал в воду, излишни. Мне нужна только вода. А в ее отсутствие подойдут воздух, пар или даже просто космические лучи.

– Да ты бессмертен! – благоговейно выдохнул Суинертон.

– Если я так решу.

– Вы размножаетесь?

– Нет.

– Значит, твоя раса вымирает, раз вы даже не пытаетесь избегать случайной смерти?

– Да, – бесстрастно подтвердил Омега.

– А сколько вас осталось? Ты знаешь?

– Да. Я нахожусь в телепатической связи со всеми своими собратьями. Нас осталось сто двадцать девять.

Пауза.

– Нет – уже сто двадцать восемь, – поправился он. – В тысяче миль отсюда, в пещере, одного только что насмерть придавило обломком скалы. Он не пожелал жить.

Суинертон задавал ещё вопросы, но Омега снова замолчал. Он не разговаривал еще три дня. Впоследствии он всегда вёл себя так же: говорил несколько минут, а затем закрывал свой разум от нас, словно нас вообще не существовало.

Наверное, вам всё это покажется коллективной галлюцинацией. Возможно, так оно и есть. Доказательств у нас нет. Фон Целл вполне мог и сам догадаться об электролитическом осаждении металлов.

Привет, Марсианская Экспедиция Номер Два! Пишете, что у вас началась зима и вы теперь безвылазно сидите по хижинам? Да, марсианская зима – штука долгая и лютая, целых полгода тянуться будет. К счастью, у вас, помимо карт и шахмат, есть книги. А вот у нас их не было. Если и они вам наскучат – попробуйте игру в бесконечную историю, где каждый по очереди продолжает приключения вымышленного героя. Дайте ему сверхкорабль и весь космос для странствий. Отличное развлечение.

Двести сорок седьмой день.

Покончив с первоочередными жизненными потребностями, мы полностью сосредоточились на проблеме с ракетными дюзами.

Из наших шестидесяти четырёх маршевых двигателей девять вышли из строя при предыдущем старте. У нас осталось двенадцать запасных. На Земле не предполагалось, что потребуется больше. Тарней говорит, что оставшегося запаса в три сопла недостаточно. Если мы снова попытаемся взлететь, выйдут из строя ещё по меньшей мере от десяти до двадцати штук.

Воздействие ртутных паров значительно размягчило металл дюз. Ртуть легко образует амальгаму практически с любыми металлами, в результате чего получается мягкий сплав. Однако первые же вспышки ракетного пламени попросту выжгли эту амальгаму, оставив глубоко изъеденную кавернами поверхность. Нашей единственной надеждой было заново покрыть ослабленные дюзы более твердым металлом, и для этой цели подходил исключительно платиново-иридиевый сплав.

Металл у нас есть. Парлетти обнаружил самородки почти химически чистой платины и иридия. На не подверженном эрозии Меркурии они валяются повсюду, точно желуди. Куда труднее оказалось отыскать необходимую нам глину.

Мы способны расплавить эти металлы, хотя они и относятся к числу самых тугоплавких в мире: температура их плавления составляет 1800°C и 2300°C соответственно. Для этой цели Тарней, Маркерс и я соорудили аппарат дуговой плавки.

Но мы не можем расплавить сразу достаточное количество металла. Наша установка плавит всего по нескольку граммов за раз, непосредственно в точке горения дуги. Нам же каким-то образом нужно расплавить и удерживать в жидком состоянии несколько фунтов сплава в нашем глиняном тигле. Ракетные дюзы необходимо одну за другой полностью, на всю длину, погружать в этот расплав, чтобы они целиком покрылись новым платиново-иридиевым слоем. Чтобы построить электродуговую печь такого размера и мощности, потребовалось бы в десять раз больше оборудования, чем у нас есть. К этому неумолимому выводу мы пришли ещё шесть недель назад.

Очередной удар судьбы окончательно лишил нас присутствия духа. Карсен проболел три дня, и Парлетти поставил диагноз – отравление мышьяком! Как выяснилось, наш электролитический метод не способен полностью удалить все металлы из меркурианской пищи. Следы мышьяка все равно остаются, но куда страшнее микроскопические дозы свинца. Свинец – это кумулятивный яд. Он накапливается в организме до тех пор, пока не приводит к летальному исходу.

По расчетам Парлетти, два или три месяца на меркурианской диете – и мы все получим тяжелейшее отравление свинцом и мышьяком. И в конечном счете оно нас убьет. Карсена удалось выходить, но на это ушли драгоценные остатки наших земных продуктов.

Вдобавок ко всему, охотничьи отряды часто попадают в короткие, но страшные бури, что бушуют на границе между Ночной и Дневной сторонами, сопровождаясь металлическим градом. Однажды Робертсон и Линг вернулись из такой вылазки избитыми и окровавленными, после чего три дня не могли подняться.

Казалось, Меркурий собрал в кулак всю свою мрачную ярость, недвусмысленно требуя, чтобы чужаки убирались восвояси. Мы должны во что бы то ни стало улететь в следующее астрономическое противостояние. Оно наступит через две недели, а мы до сих пор не починили ракеты.

Привет, Венера! Не вешайте нос, парни. Плесневый грибок у нас в свое время тоже уничтожил половину припасов. Но вам повезло – венерианская фауна вполне съедобна. Жаль, что мы не можем сказать того же о Меркурии…

Двести сорок восьмой день.

Суинертон провел еще несколько «бесед» с Омегой – в те часы, когда тот был расположен разговаривать. Бывало, мы благословляли Омегу за то, что он отвлекал нас от собственных бед. Но порой мы проклинали его, ибо его вкрадчивая, тлетворная философия представляла для нашего морального духа куда большую опасность, чем любые внешние невзгоды, с которыми нам приходилось бороться.

У Омеги и его собратьев нет ни амбиций, ни желаний, ни инстинкта к действию или самосохранению. По всей видимости, они представляют собой тупиковую ветвь развития – конечный продукт эволюции всякого разума. Они могли бы стать величайшими учеными и править всей Солнечной системой, если бы целые эпохи назад просто-напросто не позволили своим хватательным конечностям атрофироваться, полностью утратив любой внутренний стимул. Они превратились в чистый разум – разум, который грезит бесконечно и существует без малейшей на то причины, просто потому, что несуществование требует усилия, на которое они не идут.

Из чего же состоят их мысли? Чем заполняли они этот жуткий, невообразимый отрезок времени с тех пор, как превратились в подобие растений? Только представьте: миллион лет абсолютного физического бездействия! Как они ухитрились не сойти с ума или не умереть от скуки?

Они и умирали от скуки! Вот он – ответ. И все же, почему они не предпринимали никаких попыток спастись? Почему их ни капли не интересовало установление контакта с нами или с марсианами, побывавшими здесь до нас?

– Послушайте, – объяснял Суинертон. – Это как если бы червь обратился к нам: «Эй, человек! Зачем ты живешь там, наверху, в этой пустоте? Спускайся к нам! Здесь отличная, черная, лишённая света земля – в ней можно копошиться, жрать ее и рыть ходы. Вот это я понимаю – жизнь! А что ты забыл там, где всё слепит глаза, где вокруг пустота и ничего не происходит?» Понимаете, червь ведь понятия не имеет ни о солнце, ни о звездах, ни о вещах куда более великих. Так вот, сейчас мы – те самые черви, уговаривающие Омегу спуститься из его горних ментальных сфер и поваляться с нами в грязи.

Будучи по натуре человеком чутким и ранимым, Суинертон подолгу вынашивал в себе эти зловещие идеи. В прошлый раз, проведя неделю в подземной пещере наедине с растительным разумом, он вернулся оттуда со взглядом на мир, присущим этим растениям.

Капитан Этвелл однажды даже пригрозил выбросить Омегу за борт – настолько все мы были встревожены состоянием Суинертона.

– Нас совершенно не волнует, о чем там грезит этот мыслящий сорняк, – сурово отрезал капитан Этвелл. – Наша задача – починить ракетные дюзы и убираться отсюда.

Суинертон так и подскочил на месте.

– Боже правый! – прошептал он. – И почему я не подумал об этом раньше? Омега – вот наше спасение! Он знает всё. Он даже управляет атомной энергией. Омега может подсказать нам, как починить ракеты!

Мы решили, что Суинертон окончательно сошел с ума. Тем не менее, когда Омега в следующий раз снизошел до разговора, тот попытался расспросить растительный разум.

– Омега, скажи, как нам отремонтировать нашу ракету? – спросил Суинертон. Он вкратце описал устройство корабельного двигателя и принцип работы ракетной тяги.

– Зачем вам чинить ваш корабль? – поинтересовался Омега.

– Чтобы улететь, разумеется! – резко ответил Суинертон.

– Зачем?

Омега издевательски бил нас нашим же собственным оружием. Это был первый раз, когда он потребовал обосновать причинно-следственные связи.

– Чтобы мы могли вернуться на Землю, нашу родную планету, и отчитаться об экспедиции, – упрямо проговорил Суинертон.

– Какой в этом прок?

– Тогда космические путешествия смогут продолжаться.

– И что после космических путешествий?

– Человечество будет расширять свои границы, двигаться вперед.

– К чему?

Суинертон беспомощно посмотрел на нас. Значили ли хоть что-то для Омеги эти дежурные, шаблонные ответы?