Текст книги "Звезда (сборник)"

Автор книги: Эммануил Казакевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Ну и хорошо, что не пускают! Умница комиссар. Вот побегу и расцелую его за это.

– Духу у тебя не хватит.

– Еще как хватит! Комиссар наш такой, что… Вот и не похуже он тебя, а работает здесь. И никаких рапортов никому не пишет. А ты воображалка!

– Ийка, но если я правда хочу на передний край…

– А я вот нисколечко не хочу! – отрезала Ийка. – Ни за какие коврижки. Пожить я еще хочу, вот что! И чтоб все было так, как мне нагадали.

Ийка опустила руку в корыто, мазнула ладонью по Наташиному лицу, оставляя на щеках и на носу полосы мыльной пены, и убежала.

* * *

Стирке не видно конца. В соседнюю палату кто-то вошел. До Наташи доносились отдельные слова:

– Действия на фронтах Европы… Задачи весны сорок второго года…

Продолжая работу, она стала прислушиваться. Кто-то незнакомый рассказывал бойцам о последних событиях.

«А мне вот все некогда», с раздражением подумала Наташа, заливая белье кипятком. С позавчерашнего дня она не читала в своих палатках газет, и занятия с Ийкой велись тоже урывками, торопливо.

Гость вышел из палатки.

– Здравствуйте, – сказал он дружелюбно. – Будем знакомы. Корреспондент армейской газеты Гольдин. О вас я уже слышал. Наташа Крайнова, да?

Это был высокий худощавый юноша с лейтенантскими кубиками в петлицах. На длинном лице желтовато-землистого цвета выделялись большие черные глаза и добрые выпяченные толстые губы. Лейтенант носил большие роговые очки и заметно сутулился. Обмундирование сидело на нем неловко. Несмотря на форму и портупею, он больше походил на студента, чем на командира. Весь он показался Наташе каким-то нелепым, неуместным в боевой обстановке.

– Видите ли, в чем дело, товарищ Крайнова: нашей редакции нужен еще один литсотрудник. Ваш комиссар только что сказал мне, что вам не нравится работа в госпитале, и он не протестует против перевода.

– Как это не нравится? – возмутилась Наташа. – И почему комиссар не протестует?

И хотя час тому назад ее огорчила резолюция на рапорте, сейчас было обидно, что комиссар так легко ее отпускает. Что же значило это бесповоротное «убедительно прошу»?

«Это потому, что я просила о переднем крае, а здесь – редакция», подумала она.

– Наоборот, мне очень нравится работа в госпитале, – сказала Наташа. – И дело совсем не в том. И если я завидую кому-нибудь, то не вам, – добавила она резко.

– А кому? – нисколько не обидевшись, с интересом спросил Гольдин.

– Им, – она кивнула в сторону палатки. – Людям переднего края. Ведь я ни разу еще не была в настоящем бою. И вот только эта работа меня и успокаивает.

Наташа с силой выкрутила огромную гимнастерку, быстро слила в ведро мыльную воду и, не простившись с Гольдиным, гремя ведрами, побежала к реке.

Она вернулась, неся ведра с чистой водой. Гольдин стоял на том же месте и внимательно рассматривал груды выстиранного белья.

Наташа громко и не слишком вежливо рассмеялась.

– Изучаете? – спросила она, снова принимаясь за стирку.

– Да, вы хорошо работаете, – простодушно ответил Гольдин, не обращая внимания на иронию, которую нельзя было не заметить.

Это обезоружило ее.

– Знаете, товарищ лейтенант, – сказала она уже дружески, – война и сейчас, как и в первый день, кажется мне огромным субботником, где каждый должен браться за работу потяжелее, не думая о своих склонностях Верно ведь?

– Нет, неверно, – неожиданно твердо ответил мягкосердечный Гольдин. – Совсем неверно, – повторил он.

Получив отпор, Наташа снова почувствовала желание спорить.

– Я думаю, на войне нужно быть или солдатом, чтобы бить врага, или сестрой, чтобы помогать солдату. Все остальное – второстепенное.

– А вам никогда не хочется написать о солдате? – спросил Гольдин, пристально поглядев на нее.

– Хочется, – против желания призналась Наташа. – Но еще больше хочется делать то, о чем стоит писать.

– Одно не так далеко от другого, – сказал Гольдин.

Наташа долго смотрела вслед его удалявшейся сутулой фигуре.

Откуда бралась такая спокойная, твердая уверенность в себе у этого, как ей казалось, неуместного здесь человека?

* * *

По ночам, в редкие минуты, когда кошмары оставляли раненых и в палатке устанавливалась хрупкая тишина, Наташа садилась на пол у железной печурки и писала несколько строк Сергею. Письма скапливались в ее походном мешке. Куда отправлять их, она не знала. С тех пор как Сергей получил направление в десантную часть, только одна открытка пришла от него – открытка с дороги.

«Где ты сейчас? Пишу тебе каждый день, без направления, без адреса, просто потому, что не могу не говорить с тобой…».

Она отложила листок и вынула из комсомольского билета его фотографию. В углу заскрипела койка. Наташа оглянулась. В палатке снова стало совсем тихо.

На койке у окна проснулся Митяй. Он полежал минуту с закрытыми глазами и медленно поднял веки. Привычная темнота, в которой он жил уже тридцать пять дней, неожиданно расступилась. Из недр темноты на Митяя надвинулось светлое пятно… Митяй почувствовал резь в глазах. Пятно раскололось. Митяй зажмурился, выждал и снова открыл глаза. Трепещущий круг света стоял перед ним. К центру свет сгущался, искрился и наконец загорался огнем. Края таяли в полутьме палатки. Световые блики, приобретая четкие контуры, стали превращаться в предметы. Огонь казался пламенем, рвущимся из открытой дверцы железной печурки. Над огнем склонялась русая голова. Митяй вгляделся. Девушка держала в руках кусок картона и задумчиво улыбалась.

Кому? Митяю хотелось, чтобы это ему она улыбалась.

Кто-то вскрикнул во сне. Девушка быстро встала. Вдоль спины упали тяжелые косы. Освещенная пламенем печки среди полутьмы палатки, она показалась Митяю продолжением сна. Девушка бесшумно вышла из светлого круга. Теперь Митяй не видел ее.

Кто-то подошел к койке, подвинул подушку, поправил бинты.

– Наташа! – узнал Митяй руки дежурной сестры.

– Спи, Митяй, – тихо сказала сестра.

Девушка снова вошла в светлый круг и заняла свое место у печурки. Отблеск пламени ударил в открытый лоб. Значит, то, что он видел, вовсе не было сном, – неожиданно понял Митяй. Это живая девушка, Наташа Крайнова, дежурная медсестра. Значит, он видит? Митяй не поверил себе. Он резко мотнул головой. Пламя метнулось из печки. Сквозь закушенную губу вырвался стон. Девушка исчезла из поля зрения Митяя. Знакомые руки повернули его голову. Боль утихла. Девушка снова улыбалась над пламенем печки. Кусок картона выскользнул из ее рук.

«Чья-то фотография», подумал Митяй.

Жизнь начиналась заново. Но он не кричал, не двигался. Он боялся пошелохнуться и разрушить вновь обретенный мир. Он хотел, чтоб сестра еще раз прикоснулась к нему. Но теперь он стеснялся ее позвать.

Наташа спрятала фотографию и окинула взглядом палатку. Ее глаза остановились на Митяе. Он смотрел не мимо, как обычно, а прямо в упор. Наташа бросилась к его койке:

– Да ведь ты видишь!

Митяй сжал ее руки.

Она раскрыла маленькое окошечко, вырезанное в брезенте палатки над изголовьем Митяя.

– Видишь?

Она подставила ему свое плечо. Митяй оперся на него и привстал.

Ярко-оранжевый тонкий месяц уже зачерпнул горизонт. Через палатку дугой перекинулся Млечный путь. Дрожали и наливались силой яркие звезды. У Наташи было такое чувство, словно она дарит Митяю это звездное небо.

Она отыскала созвездие Большой Медведицы:

– Видишь? Большой ковш. Первая звезда рукоятки – это, Митяй, тебе от меня в подарок. Где бы ты ни был, посмотришь на эту звезду – вспомнишь меня.

* * *

Госпиталь располагался в школе.

Стоял ясный весенний день В классах-палатах было спокойно. Только теплый апрельский ветерок пробегал по марлевым шторам. У раскрытого окна класса-посудной стояла Ийка. В ее руках ловко скользили блестящие тарелки и мелькало свежее полотняное полотенце. Работая, Ийка пела, и ее неправильный голосок, как всегда, добирался до самых дальних палат. В палатах подпевали. На подоконнике лежала надкусанная горбушка черного хлеба.

Временами Ийка завистливо поглядывала на хлеб, не прекращая работы, уговаривала себя:

– Вот уж управлюсь, тогда поем в свое удовольствие.

Ийка составила тарелки горкой. Вытирая последнюю, она отошла полюбоваться ими, и ее голосок, сразу перескочив через целую октаву, поднялся до самой верхней возможной для нее нотки. В это время потолок у окна с грохотом повалился вниз и в наполненной солнцем посудной внезапно погас свет.

Ийка упала навзничь.

Надвое раскололась мокрая тарелка. Недоеденная горбушка попрежнему лежала на подоконнике.

В окна соседнего класса ворвался грохот. Со столиков посыпался хирургический инструментарий. На пол упали осколки. Хирург пошатнулся.

– «Фокке-вульф»! – крикнул кто-то из санитаров.

Хирург прислонился к стене. Люди метнулись к выходу. Раненый лежал на операционном столе неподвижно. С раскрытой полости живота соскользнула хирургическая салфетка.

Наташа подняла голову и вопросительно посмотрела на хирурга.

Осколок с визгом пролетел между ножками стола.

– Будем продолжать, – с трудом произнес хирург.

Наташа подбежала к двери и загородила собой выход. Она хотела что-то крикнуть, но у нее захватило дыхание, и она сказала совсем тихо:

– Доктор говорит: будем продолжать. – Она испугалась, что ее никто не услышит, но кончила уже совсем шопотом: – Никто не уйдет, пока мы не кончим работу.

В этом грохоте, может быть, только шопот и можно было услышать.

В комнату вывалилась оконная рама. Хирург попросил, чтобы его подвели к столу и посадили на табурет.

– Два кохера и один пеан, – сказал он операционной сестре.

Рядом с госпиталем рвались мины. В палату принесли новых раненых.

Операция продолжалась. Наташа помогала операционной сестре. Передний край, к которому она так стремилась, проходил теперь здесь, через операционную, раскинутую в этом классе.

Когда операция подходила к концу, ее толкнуло, ногу чем-то обожгло, горячая волна подкатилась под горло. Во рту стояла теплая кровь. Столик с наркозом закружился вдоль стенок класса и опрокинулся. Ее подняли и положили на стол.

– Хлорэтил! – приказал хирург.

Наташе надели маску.

– Считайте!

Что-то холодящее прошло по щеке. Она не то провалилась, не то улетела куда-то – стола под спиной не было.

– Четыре… пять… семь… пять… восемь…

Сквозь сон Наташа услышала гул, и кто-то рядом сказал.

– Опять «фокке-вульф»! Над самой крышей залет.

Больше она ничего не слышала…

К вечеру Наташа проснулась.

Залитая по грудь гипсом, она лежала молча и чуть заметно улыбалась.

– Больно? – спросил сосед.

Она не расслышала.

– Верно, очень больно?

– Да нет, ничего.

Она посмотрела в окно и почему-то вспомнила: «Чувствовать себя сильным и способным к борьбе – это и есть счастье». Где-то она читала это – кажется, у Сергея. Ну да, это было написано поперек обложки на его обшей синей тетради, а дальше, кажется, шли задачки по химии.

То ли небо склонилось ближе к окну, то ли Наташу кто-то приподнял к небу, только луна и звезды в тот вечер были и крупнее и ярче. Стоит лишь протянуть руку – и дотронешься до Млечного пути. Ей казалось, что она может все. Она чувствовала себя очень счастливой.

* * *

О гибели подруги Наташа не знала. Ей сказали, что Ийку срочно вызвали в санотдел армии и оттуда отправили на курсы учиться. Наташа скучала по Ийке, ждала от нее писем и присматривалась к соседям по палате.

Рядом с Наташей лежали два командира. Оба были из одной дивизии, оба ранены в череп. Они ни разу не видели один другого, хотя их носилки стояли вплотную.

Майор воевал третью войну. Младший лейтенант недавно кончил училище.

– Это – сынок мой, – любил говорить майор. – Теперь никуда его от себя не отпущу. А скажи, сестричка, ты ведь видишь, – спросил майор у Наташи: – похож младший лейтенант на меня или нет?

Оба соседа были одинаково слепы, одинаково терпеливы. Одинаковая повязка – «шапка Гиппократа» – белела у обоих на голове. А главное – у обоих была одна судьба.

Прямые вороного цвета волосы с упорной проседью падали на лоб майора. Лицо изможденное, землистое, с резко обозначенными углами скул. У младшего лейтенанта – круглое веснушатое лицо. Сквозь бинты пробивались огненные вихры.

– Да, товарищ майор, младший лейтенант удивительно походит на вас, – убежденно сказала Наташа и сама поверила в это. – Просто вылитый сын. А у вас есть сын? – спросила она.

– Был у меня сын, – глухо сказал майор.

И Наташа подумала: вот ведь смешной девчонкой была она прежде, все ей хотелось сделать что-то особенное, чем-то отличиться, чтобы ни в коем случае не походить на подруг. А теперь, наоборот, люди стараются отличиться, чтобы походить на других и не отставать от соседей.

…Ногу жгло. Огонь из ноги разбегался по всему телу, охватывая койку, палату и дом.

– Откуда ты, парень, родом? – крикнул майор через всю палату раненому, которого только что внесли и положили у входа.

– Из Хабаровска, – отвечал новичок.

– А я с Урала. Да мы ж совсем земляки! – обрадовался майор.

Наташа уже много раз слышала подобные разговоры, но только сейчас она поняла, почему все вновь прибывающие раненые ищут прежде всего своих земляков, потом ровесников, потом тезок, пытаясь в каждом «своем» найти что-то родственное, почему пожилые бойцы называют молодых сестер дочками, а молодые бойцы пожилых сестер величают матушками.

Она попросила у майора листок бумаги и стала писать матери.

На батарее

После ранения Наташа долго лежала в тыловом стационаре.

Летом 1942 года немцы подходили к Харькову, к Воронежу, к Сталинграду. В такие дни постельный покой и бездействие были особенно невыносимы.

В сентябре Наташа вернулась в распоряжение штаба армии.

У начсанарма она получила направление в дивизию для использования в санбате. У начсандива она выпросила направление в полк «для использования в санчасти».

– Очень прошу вас, направьте меня в боевые порядки, – обратилась Наташа к начальнику санслужбы полка.

– Обязательно в боевые порядки? – переспросил начальник, просмотрев ее документы.

К роще, где был расположен блиндаж санчасти, подъехал невысокий, но ладный и крепкий, сильно загорелый капитан с двумя орденами и медалью «За отвагу».

Это был Никитин, начальник штаба полка.

Капитан приветливо поздоровался с Наташей, выслушал ее и, подведя к обрыву оврага, вынул из кобуры наган.

– Умеете пользоваться? Приходилось?.. А ну, покажите… Ишь ты… Умеет!.. Так, значит, на передний край захотелось?

Капитан задумался.

– Что касается линейной батареи, – сказал он после минуты молчания, – прямо говорю: не советую. Оставайтесь в санчасти. Или, хотите, я возьму вас в штабную к себе? На батарее трудно физически и к тому же небезопасно.

Капитан говорил искренне и просто. Незаметно для себя самой Наташа рассказала ему и об институте, и о матери, и даже о Сергее. Узнав, что Наташа знает немецкий, Никитин попросил ее прочесть ему немецкие письма, которые сегодня разведчики доставили в штаб.

Затем он приказал подать второго коня.

Через полчаса они были в штабной батарее.

Наташу поразили чистота и порядок в блиндаже начальника штаба, куда, по его словам, никогда не входила женщина. Стены были оклеены чистыми газетами. Землянку наполнял свежий запах хвои. На столике лежали книги.

Никитин достал из планшетки аккуратно сложенные газетные вырезки.

– Вот, посмотрите, что о моих солдатах пишут Это дивизионная газета. А это – из фронтовой. А вот и в «Правду» наши ребятишки попали. Маловато, четыре строчки всего, – добавил он с сожалением. – Ладно, когда-нибудь больше будет…

– Товарищ капитан, расскажите, пожалуйста, за что и когда вы получили медаль «За отвагу», – попросила Наташа. Эту медаль она ценила выше многих других наград.

– Да что обо мне! – отмахнулся Никитин. – Вот у меня разведчик есть один, так у него три таких… Сам его представлял. Такой это хлопец!..

И он с увлечением стал рассказывать о своих «хлопцах».

– Боги войны, одним словом. Сами увидите.

* * *

В штабном блиндаже пятой батареи было шумно. Наташа спустилась по ступенькам и нерешительно остановилась на пороге блиндажа. В тесной землянке артиллеристы, сидевшие вокруг столика, казались особенно рослыми. Наташа почувствовала себя маленькой и невзрачной. До сих пор она имела дело только с больными и ранеными. Как примут ее эти крепкие, сильные люди? Наташа оглянулась, чувствуя на. себе пытливые, пристальные взгляды. В блиндаже замолчали.

– А мы уж тут спорили, к кому вы попадете. Я об заклад бился, что к нам!

Блиндаж тонул в полумраке. Задетый кем-то фонарь покачнулся. Пятно света скользнуло по лицу говорящего.

Это было мягкое, чем-то знакомое Наташе лицо.

Юноша, улыбаясь, шагнул к Наташе, протянул было руку, но тут же опустил, оглянувшись на сидящего у стола капитана:

– Прости, комбат, забыл: тебе знакомиться первому.

С нар медленно поднялся широкоплечий великан.

«Старший сержант Крайнова явилась в ваше… – промелькнули в памяти слова, которые она повторяла всю дорогу, – в ваше…» Дальше следовало какое-то уставное слово. Она никак не могла его вспомнить. «В ваше…».

– Ладно уж, тебя первого познакомим, – пробасил комбат. – Как самого нетерпеливого. И за то, что заклад свой выиграл…

Комбат повернулся к Наташе:

– Это мой заместитель, ваше прямое и непосредственное начальство…

Юноша недовольно дернул комбата за гимнастерку. Комбат посмотрел на него с усмешкой и, сжалившись, добавил:

– Так что прошу жаловать и любить старшего лейтенанта…

Старший лейтенант сделал еще шаг вперед, всматриваясь в Наташу.

– Митяй! Митяйка! – закричала Наташа, перебивая комбата.

– Наташа, неужели ты? – взволнованно проговорил Митяй.

– Да вы уж, вижу, без меня успели познакомиться, – насмешливо сказал комбат. – А я-то, дурак, стараюсь, первого его представляю.

– Это та самая сестра, – застенчиво сказал Митяй. – Помнишь, я говорил?

– Та самая богачка, что звезду с Большого ковша тебе подарила? – воскликнул комбат.

И Наташа поняла, что эти люди знают друг о друге все до мелочей.

– Хоть ты, Митяй, и старый знакомый, а все же посторонись, – пробасил комбат. – Будем и мы знакомиться. Моя теперь очередь. До сих пор капитаном Ваневым был. Ну и пошли по часовой стрелке. Следующий!

– Старший сержант Ермошев, – назвал себя смуглый мужчина лет тридцати, в гимнастерке, аккуратно и строго заправленной, несмотря на то что в этот час в блиндаже отдыхали.

– Следующий! – скомандовал комбат.

С нар соскочил приземистый паренек, совсем еще мальчик с виду, и, смутившись, забыл назваться.

И сразу вслед за ним соскочил с нар, задев плечом голову товарища, высокий светловолосый парень.

Так и стояли они оба молча, пока комбат не объявил:

– А это – наши Каряги.

– Каряги? – удивилась Наташа.

– Видите, какой у нас Топорок приземистый, коренастый, – сказал капитан. – Вот и прозвали его Карягой.

Топорок покачал головой:

– Вот уж вы какой, товарищ капитан…

– Гайдай-то парень ладный, просто хоть куда, – продолжал комбат.

– Товарищ капитан… – умоляюще посмотрел на него Гайдай.

– А ты не перебивай. Никто бы к тебе такого прозвища не приклеил. – Комбат повернулся к Наташе: – Из дружбы, видите ли, принял эту кличку. Так и зовем их обоих – Каряги. Топорка – Короткий, Гайдая – Длинный. Приземляйтесь, ребята! Следующий!

Сидевший у телефонной трубки связист что-то крикнул. По батарее зычно пронеслось:

– По местам!

Блиндаж опустел.

Старший лейтенант Митяй, стоя у блиндажа, громко и отчетливо произносил цифры, повторяемые на несколько ладов у каждого из четырех орудий.

Схватив санитарную сумку, Наташа побежала туда, где, как ей показалось, было больше народу.

– Огонь!

Мгновение – и четыре пушки выбросили в тьму полотнища ослепительного огня. Грохот вылетел из стволов, вытянулся в струны и снова на том краю собрался в тяжелый гул разрывов.

Через несколько минут все смолкло.

– Расчет, в укрытие! – повторялось на разные голоса.

Митяй разыскал Наташу:

– Как рад я, что встретились мы с тобой, Наташа!.. Почему стреляли? С наблюдательного пункта сообщили, что немцы топят баню на переднем крае. Вот мы и задали гансам баню!

Подошел капитан Ванев:

– Заходите в блиндаж. Если противник засек вспышки выстрелов, не миновать артдуэли.

Не успели они спуститься в землянку, как фонарь описал полукруг и упал. С потолка посыпалась земля. У входа в блиндаж разорвался снаряд.

– Засек, подлец, чтоб его… – в полную меру отпечатал Ванев, забывая о присутствии Наташи.

Связист что-то крикнул, и снова раздалось зычное:

– По местам!

– А вы здесь оставайтесь, Наташа! – крикнул Ванев, выбегая из блиндажа.

– Артдуэль? – спросила Наташа и, не получив ответа, побежала за комбатом.

Противник в течение получаса методическим огнем бил по площади батареи. Расчеты вели ответный огонь.

У четвертого орудия, упав на бок, хрипел наводчик расчета, мужчина широкой кости, лет сорока. Наташа подтянула под раненого плащ-палатку. Тащить его было трудно. Грузное тело сопротивлялось, задерживаясь на кочках.

В блиндаже Наташа разрезала на раненом гимнастерку, наложила на грудь повязку и впрыснула камфору.

Раненый дышал тяжело, с присвистом.

– Если до санбата доживу, значит жив буду, – сказал он. – Постарайся, додержи меня до санбата, сестричка! Я тебе каждую осень буду яблоки присылать. Из Алма-Аты я… Сад у меня какой!.. Постарайся…

Налет продолжался. За землянкой шумел глухой смоленский лес.

– Додержу, – уверенно сказала Наташа. – За подводой уже послали. Обязательно додержу.

Она взяла в свои руки руку наводчика.

– Полегче мне стало, – говорил раненый в полусне.

– Ой, зовут меня! – сказала Наташа. – Слышишь? Неужели еще кого ранило?

Она снова побежала к орудиям. Снаряд разорвался в нескольких шагах от нее. В плечо ударил комок глины, и сразу усталость, которую она ощущала в ногах и в спине, исчезла. Она почувствовала какое-то освобождение, почти радость, может быть оттого, что снова наступало настоящее испытание.

Наташа оттащила нового раненого в землянку. Раненый наводчик спал. Дыхание его стало спокойнее и ровнее. Наташа вернулась к орудиям.

Орудия заряжались, бросали перед собой рваный огонь, осыпавшийся вниз горстями искр, тяжело откатывались и снова заряжались. Одно за другим следовали быстрые движения ящичных, заряжающих, замковых. И только когда наводчик впивался в окуляр панорамы, все на мгновение замирали, выпрямив мокрые под гимнастерками спины. Затем все начиналось снова.

Подносчики не поспевали.

– Снарядов! – кричали командиры орудий, пользуясь секундной паузой в стрельбе.

Мимо Наташи пробежал тяжело нагруженный боец. Нога его подвернулась, и он едва не выпустил из рук своей ноши. Наташа подхватила у него снаряды и пошатнулась. Хотелось положить снаряды на землю и лечь самой.

Она сделала над собой усилие и побежала за бойцом.

Обстрел прекратился. Снова дали команду:

– Расчет, в укрытие!

В темноте к Наташе подходили незнакомые люди и с любопытством вглядывались в ее лицо.

– Спасибо, дочка, вовремя давеча мне со снарядами помогла, – сказал пожилой боец. – Будем знакомы – Степан Ванев. Тебе в батьки гожусь, а может, и в дедушки.

Подъехала подвода.

Обоих раненых осторожно вынесли и положили в телегу на свежее сено. Наташа уселась между ними.

– Дай руку, сестренка, – просил наводчик. – Не так страшно, когда за руку держишься. Зовут меня Андреем. Первухин Андрей. Запомнишь?..

Через час она вернулась на батарею.

У входа в блиндаж ее встретил командир батареи.

– Это было больше, чем артдуэль, – сказал комбат. – Били сразу три неприятельские батареи. И видите, все три замолчали… Но вот что я хочу вам сказать. – Он отвел Наташу в сторону. – Мне не понравилось ваше поведение во время обстрела. Почему вы ходите в полный рост под огнем?

– Неприятно кланяться каждому выстрелу.

– На войне вообще приятного мало. Имейте в виду: для начала всем понравилось, что вы смелая девушка. Но в дальнейшем храбрость, проявленная без нужды, просто из бахвальства, будет вызывать раздражение. Учтите.

Они вошли в землянку.

– Придется вам сегодня в обшей землянке отдыхать, – сказал комбат. – А завтра, если хотите, отдельную откопаем.

– Нет, уж лучше я в общей буду. Можно?

– Где ж себе место выберете? – с нескрываемым любопытством спросил Ермошев.

Наташа забралась в угол землянки, натянула на себя шинель и тут же заснула.

* * *

Утром ее разбудил ломаный громкий голос:

– Карячий, карячий! Из землянки выбегай! Ложки-кружки доставай! Карячий, карячий! Самый кароший!

– Лапта приехал! Ложки в атаку! – крикнул кто-то.

Бойцы выбегали из землянок с такой же поспешностью, как вчера во время тревоги. Перед блиндажами остановилась походная кухня. Рядом с кухней лихо приплясывал пожилой круглый, как мяч, боец с широким, в рябинках, скуластым лицом. Он размахивал белым черпаком и гостеприимно приглашал к себе всех, у кого есть «курсак».

Вокруг кухни собралась вся батарея. Многих Наташа вчера не видела. Она стояла у входа в землянку и стеснялась подойти ближе. Заметив Наташу, боец крикнул:

– Здравствуй, товарищ врач! Подходи, проверяй, все ль порядок. Помощник главного повара рядовой Абдулла Юсупов, образца тысяча восемьсот девяносто пятого года, – представился он.

Наташа подошла к повозке.

«Главный» и он же единственный повар батареи Борис Лапта, человек подвижной, худощавый (что делало его исключением в упитанной семье фронтовых и нефронтовых поваров), стоя на передке, раздавал хлеб Старшина Кузнецов, невысокий, тучный, весь в скрипучих ремнях и, как полагается всякому доброму старшине, при портупее, стоял тут же и критическим оком оглядывал подходивших бойцов.

За завтраком выяснилось, что у Наташи нет собственной ложки.

– Как это вы не обзавелись? – удивился Ермошев. – А у нас тут говорят: что за гвардеец без усов, что за солдат без ложки! Ладно. У меня запасная есть.

Он вытащил из-за голенища складную алюминиевую ложку, тщательно вытер ее и подал Наташе.

После завтрака комбат Ванев вызвал красноармейца Ванева. Это был тот самый боец, которому Наташа вчера помогла дотащить снаряды.

– Товарищ капитан, красноармеец Ванев по вашему приказанию прибыл.

Наташу поразило его сходство с комбатом. У бойца было такое же открытое, доброе лицо, но глубокие морщины изрыли лоб и переносицу. Он был так же широк в груди, но годы согнули плечи.

– Оседлать четырех коней! Через десять минут едем на НП.

– Есть оседлать коней!

Боец круто повернулся и вышел.

– Что так смотрите? – спросил комбат у Наташи – Это отец мой кровный. Но служба порядок любит. Нарушать его даже для отца родного не смею.

– А как же вы очутились вместе?

Ванев засмеялся:

– Так уж вышло… Сказали мне, что пришло в нашу пехоту новое пополнение – земляки мои, из Казани. А их как раз в бане дивизионной в то время мыли. Пошел я туда земляков смотреть. Думаю, может знакомого встречу И вот вижу: из пара выходит собственный мой папаша и в таком костюме, в каком его мама, моя, значит, бабушка, родила. Тут я его и забрал к себе. Вот и воюем вместе.

На пороге появился Ванев-отец.

– Едем, – сказал комбат. – И вас, Наташа, хочу захватить. Привыкайте.

Оба Ваневы, Топорок и Наташа сели на коней. Ваневы ехали впереди. До Наташи доносились обрывки их разговора. Ванев-отец распекал за что-то своего сына:

– Нет, Петр, не пойму, что они там у нас в правлении думают… Все колхозное добро бабе твоей доверить!.. Это же…

– Да вы не сердитесь, папаня. Как вы говорите, так Тоня и сделает. Я уж ей написал…

Ваневы подстегнули коней.

Перед неглубоким овражком спешились.

Ванев-отец снова вытянулся перед сыном:

– Товарищ капитан, какие будут приказания?

Топорок и Наташа пошли на НП. Комбат направился к стрелковым ячейкам.

* * *

Наташа подходила к переднему краю, думая, что увидит линию, за которой все будет другим.

Наблюдательный пункт был расположен на дереве и напоминал большой скворешник с окошечком. Наташа и Топорок залезли на дерево и устроились у стереотрубы.

Немецкий передний край проходил за рекой, по опушке леса.

На крест окуляров стереотрубы поймана старая церковка с отбитой макушкой. Дальше видны перелески, поляны, прозрачные березовые рощи. Желтая сентябрьская листва легким, танцующим узором идет по суровой стене хвойного леса.

Наташе вспомнились выставленные в музее деловые записи Ленина на втором съезде. На полях записей много раз начертано одно и то же слово: «береза». Может быть, о таких вот перелесках мечталось Ильичу на чужбине, среди жарких партийных битв.

– Лес совершенно обыкновенный, – сказала она – Я и не думала, что линия переднего края выглядит так обычно. Просто русский лес…

– Русский-то русский, а сидят там немцы, – раздраженно сказал Топорок.

…Здесь, на самом переднем крае, проходили боевые дни Топорка.

До сорок первого года Топорок был маляром, красил крыши. Хотелось размахнуться, пройти кистью по небу. Топорок мечтал стать художником. Когда началась война, вихрастый мальчишка пришел в армию, не дождавшись призыва. И сразу стал замкнутым, сдержанным.

В постоянном напряжении он ожидал боя.

Отдежурив у трубы, Топорок выползал за речку, в лес. За этим лесом, в двухстах километрах от линии фронта, сразу за Вязьмой, стояла его родная деревня. Хата, где оставил он мать и сестренок… Живы ли?.. Ждут ли?..

Тоска гнала Топорка вперед:

– Эх, дали бы штык, сказали б – иди!

Передвигая трубу вправо и влево, Топорок тщательно «прощупывал» сектор своего наблюдения.

Наташа сидела рядом, опустив ноги на нижнюю ветку.

Она привыкла к тому, что раненые при первом же знакомстве с сестрой выкладывают о себе все. Топорок молчал.

И казалось, что маленький он такой не потому, что еще не дорос, а потому, что весь собрался, насторожился ежом. Наташиного присутствия он, казалось, не замечал.

И, может быть, именно потому ей так хотелось все узнать об этом молчаливом, сосредоточенном пареньке. Расспрашивать она не решалась.

– Смотрите! – Топорок придвинул Наташе трубу.

Приближаясь к перекрестию, в центре окуляра шагал человек. Он был похож на плоский силуэт, вырезанный из черного картона и приведенный в движение кем-то со стороны. Фигура в окуляре напоминала Наташе кукольный театр. И вместе с тем этот игрушечный силуэт был реальным врагом. Это был немец. Немец среди русских берез! Немец шагал спокойно, словно у себя дома.

– Почему не звоните на батарею? – возмутилась Наташа. – Просите огня!

– Это называлось бы из пушки по воробьям, – ответил Топорок. – Это не наша работа.

– Так его! – воскликнул он через минуту. – А снайпер его таки снял!

Он обернулся к Наташе:

– И у меня сперва терпения не хватало. А потом понял: здесь каждому свое дело.

* * *

Вместе с Юсуповым, который привез на НП обед, Наташа вернулась в тыл.

Минуя огневую позицию, они проехали в хозяйственный взвод батареи.

Около блиндажа старшины стоял грузовик. Прямо с грузовика бойко торговал передвижной ларек Военторга. Плечистый сержант предлагал вниманию покупателей расшитые белые скатерти и ажурные накидки для подушек. Вокруг машины толпились бойцы, и товар имел огромный успех Юсупов спрыгнул с повозки и подбежал к грузовику. Через несколько минут он бережно заворачивал в плащ-палатку большую скатерть с разводами.