Текст книги "Обещание сердца"
Автор книги: Эмма Скотт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Эпилог
Шарлотта
Три года спустя
Раздувшись так, словно проглотила шар для боулинга, я шагала по коридорам колледжа гуманитарных наук Нью-Йоркского университета. Точнее, переваливалась с ноги на ногу подобно утке. Нет, беременности точно не для таких коротышек, как я. А ведь впереди еще двенадцать недель. Мысль о том, что я растолстею еще больше, слишком утомляла меня, и я старалась об этом не думать.
Я подошла к кабинету Ноя и с благодарностью опустилась на стоящую рядом скамейку. Часы на обшитой деревянными панелями стене напротив показывали, что занятия закончатся через десять минут. Я облегченно вздохнула и рассеянно провела рукой по округлившемуся животу. Малыш пошевелился, и я улыбнулась. Улыбка почти не сходила с моего лица. Мне безумно хотелось засунуть руку в сумку, достать устроившуюся там маленькую коробочку и в сотый раз за день взглянуть на содержимое. Но я подавила это желание и на минутку прикрыла глаза…
И тут же задремала.
Я проснулась от странного толчка, когда коридор наполнился эхом голосов и шагами десятков студентов. Я заметила в толпе Ноя, в солнцезащитных очках и с белой тростью. Он направлялся ко мне, держась за руку коллеги. При одном лишь взгляде на великолепного мужа мое сердце зашлось в бешеном ритме, и я мысленно поблагодарила руководство Нью-Йоркского университета за установленный дресс-код, в соответствии с которым даже приглашенные преподаватели были обязаны носить костюмы. Сегодня Ной надел мой любимый светло-серый костюм и ярко-синий галстук с золотым принтом. Он выглядел сногсшибательно, и судя по взглядам, которые бросали на него некоторые студентки, так думала не только я одна.
Профессор, который вел его, – Гарри Олбрайт, если я правильно запомнила имя, – вскоре заметил меня, и из-под седеющих усов показалась лучезарная улыбка. Он что-то сказал Ною, видимо, сообщил о моем присутствии. Я увидела, как Ной просиял, и мое сердце забилось быстрее от переполнявшего его счастья.
– Ну вот и твой кабинет, – сказал Гарри Олбрайт, когда мужчины приблизились ко мне. – Здесь, как и обещано, тебя ждет жена. Шарлотта, ты просто сияешь.
– Спасибо, Гарри, но я не чувствую никакого сияния. Я скорее похожа на моржа.
– Морж? Вчера был ламантин. – Ной отпустил руку Гарри и потянулся ко мне. – Успокойся, детка. Еще три месяца, и ты перестанешь сравнивать себя с грузными морскими животными.
– Ха-ха, очень смешно, – отозвалась я, когда Ной нежно поцеловал меня в щеку и потянулся рукой к моему животу. Он всегда одновременно здоровался с нами обеими.
– Можно и посмеяться, – произнес Ной, обращаясь к Гарри. – Тем более это полная чушь. По правде говоря, она великолепна.
– Точно, – согласился Гарри и подмигнул мне. – Шарлотта, кто у вас? Мальчик или девочка?
– Девочка, – ответил Ной, вложив в это слово всю свою любовь и неимоверную гордость. – У нас будет девочка.
– О, ну разумеется, мистер Лейк! – рассмеялся Гарри. – Вы сообщаете об этом всем сотрудникам кафедры примерно по шестнадцать раз на дню. – Он повернулся и снова подмигнул мне. – Синдром гордого отца, ждущего первенца. Классический случай.
– Разве тебе не пора на встречу, Гарри? – осведомился Ной, растянув губы в легкой улыбке.
– Да-да, пора. Шарлотта, был рад увидеть тебя. Еще раз поздравляю с… девочкой.
В очередной раз подмигнув мне, Гарри влился в поток студентов, куда-то спешащих по коридору. Некоторые из них, вероятно, посещали курс сравнительного литературоведения «Писательская память», который вел Ной. Благодаря успеху опубликованных мемуаров, он вот уже целый год преподавал в университете в качестве приглашенного профессора. Думаю, Ной и сам не ожидал, что ему так понравится преподавание. Возможно, он даже решит сделать это своей карьерой. Во всяком случае, на какое-то время. Я не могла представить себе, что он будет придерживаться одного пути – слишком сильна в нем страсть к путешествиям. Как и во мне. Последний год мы путешествовали по миру почти без остановок, пока полгода назад маленький розовый знак «плюс» на тесте на беременность не положил конец нашим странствиям.
– Если нам пора остановиться, – произнес Ной, когда я сообщила ему радостную новость, – то это лучшая из возможных причин.
Сейчас он вновь поцеловал меня, сияя, как гордый отец, о котором говорил Гарри.
– Что за приятный сюрприз. Почему ты здесь, детка? – Его улыбка погасла. – Все хорошо? Ребенок в порядке?
– Все отлично, – мягко ответила я, не имея привычки смеяться над его беспокойством.
Быть родителем и так непросто, но куда тяжелее, когда приходится идти по этой неровной дороге в темноте.
Тревога Ноя исчезла, и он снова улыбнулся, а затем осторожно погладил мой живот поверх цветастого платья. Малышка пиналась, кувыркалась или чем там занимаются младенцы-гимнасты. В общем, била меня по ребрам и давила на мочевой пузырь одновременно.
– Она проснулась, – тихо произнес Ной. Такой мягкой и нежной улыбки на его лице не видел никто и никогда, кроме меня.
– Можешь мне не рассказывать, – поморщившись, рассмеялась я. – Она весь день шевелится не переставая. Может, погуляем, чтобы ее успокоить? Ты уже закончил?
– Да, – подтвердил Ной. – Только возьму вещи, и пойдем.
Он отпер дверь кабинета. В сердце неистово разгоралась гордость, пока я наблюдала, как он с легкостью перемещается внутри. В полумраке – Ной никогда не зажигал свет, разве что в присутствии студентов, – он засунул в сумку ноутбук и клавиатуру со шрифтом Брайля, а затем книгу, которую сейчас читал. Большой толстый роман, напечатанный шрифтом Брайля. Ной усердно занимался в Фонде Хелен Келлер и уже через девять месяцев смог взять в руки настоящую книгу. Я знала, что в тот момент он чувствовал себя так, будто перед ним открылся целый новый мир. Я безумно им гордилась.
Когда мы вышли из кабинета, в коридоре стало тише, пусть и ненамного. Проходящий мимо студент, окинув взглядом мой большой живот, воскликнул:
– О-о-о! Так держать, мистер Лейк!
Я рассмеялась. Ной сделал вид, что раздражен, но я-то видела, что он тоже горд.
Я бы с радостью прокатилась на метро, но Ной и слышать не желал об этом. Ему не нравились толпы, а сама мысль о том, что он ничего не сможет сделать, если вдруг кто-то толкнет меня или начнет приставать, приводила его в настоящий ужас. Его защитные инстинкты мне нравились, хоть порой и казались несколько чрезмерными. Однако после ограбления, когда я лишилась скрипки, и инцидента в лифте с Диконом Ной поклялся всеми силами оберегать меня. Наверное, кто-то мог бы воспротивиться подобной опеке – например, Ава или Мелани, – я же чувствовала, что меня любили, защищали и лелеяли. Впрочем, как и всегда рядом с Ноем.
Мы взяли такси и поехали в теперь уже наш таунхаус.
На свадьбе, прошедшей три года назад, мы настояли, чтобы вместо подарков гости сделали пожертвования Американскому онкологическому обществу. Тогда, в больнице, после проведенных анализов врачи сообщили Ною благоприятные новости. Как оказалось, мигрени и приступы головокружения были вызваны сильной реакцией организма на лекарства, предназначенные для их облегчения. После смены медикаментов головокружения полностью прекратились, и за все это время мигрени у Ноя случались всего несколько раз. Нам несказанно повезло, однако других пациентов в больнице, да и во всей стране, ждали не такие хорошие новости.
Однако родители Ноя не смогли обойтись без грандиозного жеста. Простую, скромную, но элегантную свадебную церемонию – только для членов семьи и самых близких друзей – провели в крошечной часовне с видом на долину Галлатин, в Бозмене, штат Монтана. Все прошло великолепно, и я была безумно счастлива.
По возвращении в Нью-Йорк мой новоиспеченный свекор вложил в руку Ноя ключи и документы, сообщив, что таунхаус теперь принадлежит нам и отказ не принимается. Меня затопила радость, ведь именно в этом доме моя жизнь началась заново, а сердце забилось в полную силу после оживляющего поцелуя Ноя. Я не представляла, что мы сможем жить где-либо еще, кроме этого таунхауса.
Я боялась, что из-за долгих месяцев одиночества, когда он прятался от всего мира в этом доме, Ной будет чувствовать себя неловко или неуютно, однако он признался, что рад такому подарку. По его словам, таунхаус становился домом, когда я была рядом. Мы изменили обстановку во всех комнатах по своему вкусу и с учетом слепоты Ноя, тем самым избавившись от оставшихся демонов, а потом устроили для себя двухнедельный медовый месяц, «обновив» все уголки дома к чертовой матери.
Это тоже очень помогло.
Пока Ной переодевался в привычные спортивные штаны и футболку, я ждала в гостиной на первом этаже. Комнату, в которой я жила, когда работала здесь, мы превратили в спальню для гостей, а гостевую комнату на третьем этаже – в детскую.
Где будет жить наша малышка.
Улыбнувшись, я взяла в руки сумку, в которой лежала полученная сегодня маленькая коробочка, и повесила ее на левое плечо. Не слишком удобно, конечно, но мне не хотелось, чтобы Ной заметил ее раньше времени и поинтересовался, зачем я потащила сумку с собой на прогулку. Впрочем, он и так все скоро узнает.
Ной спускался по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и я не могла отвести от него взгляда. Какой же он высокий и чертовски сексуальный! И хотя я любовалась им ежедневно вот уже три с половиной года, от его вида по-прежнему захватывало дух. Думаю, это никогда не изменится.
– У меня что-то застряло в зубах? – полюбопытствовал Ной, как обычно почувствовав на себе мой пристальный взгляд.
– Нет. Просто ты… это ты.
Он криво усмехнулся и прижался к моим губам своими отнюдь не быстро и легкомысленно. Жадный, страстный поцелуй пробудил во мне желание, которое ничуть не ослабло даже после появления в животе ребенка. Ной никогда не относился ко мне как к слабой и хрупкой беременной женщине. Никогда.
– Куда пойдем? – спросил он, раскладывая белую трость. – Просто прогуляемся? Тебе нужно отдохнуть перед завтрашней звукозаписью.
– Я ее отменила, – призналась я, окунаясь вместе с мужем в прекрасные весенние нью-йоркские сумерки. – Точнее, отложила. Я предупреждала, что такое может случиться. Каприс Паганини – сложная мелодия, и я не смогу свободно двигаться так, как нужно. – Я с нежностью взглянула на округлившийся живот. – Всего лишь перерыв в расписании, навязанный нашим маленьким созданием.
Ной издал неопределенный звук и помрачнел. Он снова задумался о том, что в будущем понадобится нашему ребенку. Глубоко внутри его укоренился страх, что он не сможет обеспечить малышку всем необходимым или, того хуже, из-за своей слепоты каким-то образом причинит ей боль или подвергнет опасности. Я не смеялась над его сомнениями. Глупо было отрицать эти проблемы. Но я совершенно не сомневалась в том, что у них с ребенком все сложится замечательно.
Мы пересекли вечно оживленную Коламбус-авеню и по короткой дорожке направились к скамейке, которую я уже привыкла считать нашей. Я сняла сумку с плеча и, опустившись на сиденье, облегченно вздохнула.
– Я помню эту скамейку, – сказал Ной, вытянув ноги и отставив в сторону белую трость. Он повернулся ко мне. – Приступ ностальгии?
– Что-то вроде того, – ответила я, сдерживая улыбку. – Помнишь, что здесь произошло?
Лицо Ноя смягчилось.
– Как будто я мог забыть. Здесь я впервые посмотрел на тебя.
– Да. И сказал, что ничего не увидел. Но ты ведь солгал, верно?
– Верно, – подтвердил он. – Я увидел тебя. Твою красоту. Я не ожидал этого… как и последовавших за этим чувств.
– Правда? Ты уже тогда что-то ко мне чувствовал? – поддразнила его. – Если не ошибаюсь, ты весьма решительно заявил, что ни хрена не видишь руками.
– Возможно, я слегка преувеличил, – кашлянув, отозвался он.
– Я так и подумала. – Я прижалась к нему, и он обнял меня одной рукой. – Но ты сказал, что не ожидал зародившихся чувств. Может быть, сейчас, три года спустя, расскажешь, что тогда почувствовал?
Ной устремил невидящий взгляд вперед, как будто собирался с мыслями.
– Ты светишься, Шарлотта. Я слышал, как об этом говорили в день нашей свадьбы. И сейчас, когда ты ждешь ребенка, свет по-прежнему с тобой. Когда я впервые ощутил руками твою красоту, то почувствовал, будто открыл совершенно новую книгу. Из тех, где достаточно прочесть лишь первые несколько страниц, чтобы понять: это отличная книга. Одна из лучших. Редкая находка, которая навсегда останется с тобой. – Ной повернулся ко мне с легкой улыбкой на губах. – Но тогда я замкнулся в себе и психовал по малейшему поводу, так что никак не мог признаться в подобном.
– О-о, – выдохнула я. Хотя мы были женаты вот уже три года и ждали ребенка, мое сердце бешено заколотилось в груди, как во время нашего первого свидания. – О, Ной.
Я шмыгнула носом и смахнула слезы. В последнее время из-за гормонов я начинала плакать по любому поводу, однако сейчас расчувствовалась по совсем другой причине. Я не думала, что это возможно, но Ной в очередной раз сумел тронуть меня до глубины души.
Он снял солнцезащитные очки и скользнул по мне взглядом карих глаз. Не говоря ни слова, я прижалась к нему. Ной нашел мои губы и подарил мне медленный, тягучий поцелуй, после чего мягко отстранился и убрал с моей щеки выбившуюся прядь волос.
Я удержала его руку.
– Как я сейчас выгляжу?
Ной прикоснулся к моим глазам, щекам, губам, с нежностью ощупал пальцами контуры лица.
– Ты выглядишь… счастливой, – прошептал он.
– Да, – выдохнула я. – Именно так. Я люблю тебя и очень с тобой счастлива. И… у меня для тебя кое-что есть.
– Правда?
– Да. – Я прикусила губу, чувствуя, как внутри меня нарастает волнение от приготовленного сюрприза. – До несчастного случая ты когда-нибудь видел современные 3D-УЗИ? Не зернистые черно-белые изображения, а те, где можно рассмотреть даже очертания и детали детского личика. Это потрясающе.
Ной кивнул.
– Кажется, я припоминаю что-то подобное. Видел давным-давно, – глухо произнес он. – Хочешь пройти его? Можно поискать, где делают подобные анализы.
Ной говорил непринужденно, но пальцы, барабанящие по спинке скамьи, выдавали его напряжение. Мое сердце мучительно сжалось. Конечно, его разрывала боль оттого, что он не может увидеть растущего внутри меня малыша. На приемах у врача Ной сжимал мою руку и постоянно спрашивал специалиста: «Ну, как она?» В первую очередь его волновало здоровье ребенка, но в то же время он чувствовал себя отрезанным от этого особенного момента, доступного УЗИ-специалисту и мне. Он не мог видеть растущую в утробе малышку, которая шевелилась и брыкалась, чье сердечко билось сильно и быстро. И от страданий Ноя мне становилось больно.
Именно поэтому сегодня утром я решилась на этот шаг.
– Ну, я уже нашла такое место и сделала новое УЗИ.
– Малышка в порядке? – поинтересовался Ной, невольно напрягшись от беспокойства. – Все хорошо?
– Да, милый, – успокоила его. – С ней все отлично. Наша дочка – красавица. И фотографии вышли просто потрясающими, очень яркими. В той клинике самое современное оборудование… и есть даже один из новых 3D-принтеров. – Я достала из сумки квадратную белую коробку, открыла ее и вытащила гипсовый слепок, который вложила в руку Ноя. – Удивительно, что в наши дни можно сделать с помощью технологий, – шепотом закончила я.
Я с замиранием сердца следила, как Ной водит по гипсу длинными пальцами, исследуя. Задержавшись в центре, он судорожно вздохнул, а затем дрожащей рукой ощупал изгиб крошечной пухлой щечки, ямочку на маленьком подбородке и два крепко зажмуренных глаза.
– Что… что это? – Он прочистил горло. – Это мой ребенок?
Мои глаза затуманились от слез. Я подалась вперед и поцеловала мужа в ухо, в щеку.
– Твой, – подтвердила я.
Он снова и снова водил по слепку кончиками пальцев.
– Я ее вижу. Это она, наша малышка…
Ной замер на несколько мгновений. Он долго «вглядывался» пальцами в личико дочери, прежде чем из его груди вырвался сдавленный звук. Он согнулся пополам, одной рукой прикрыв глаза, а в другой по-прежнему сжимая 3D-слепок. Я обхватила его сотрясающиеся от рыданий плечи и уткнулась лицом ему в шею, не обращая внимания на капающие на рубашку слезы.
– Боже, Шарлотта, – хрипло выдохнул он и притянул меня ближе, поцеловав в волосы. – Спасибо…
– Нет. – Я покачала головой, прерывая Ноя. Ни к чему благодарить меня за то, что и так принадлежит ему. – Она наша дочь, Ной, твоя и моя. Мы вместе создали ее. И… – Я прикоснулась к слепку. – У тебя есть право ее увидеть. Я уверена, что ты станешь отличным отцом для нее.
Он кивнул и вытер рукавом глаза, досадуя, что так расклеился.
– Я приложу все силы.
Это сказал человек, который полтора месяца вслепую путешествовал по Европе ради меня и нашего совместного будущего. Для Ноя «приложить все силы» – значит отдаться делу сердцем и душой, невзирая на пот, слезы и затраченные усилия. О, как же я любила этого мужчину!
– Она на тебя похожа, – заметил Ной, все еще изучая малышку.
– М-м-м… ну, у нее твой подбородок. И, надеюсь, глаза.
– Мои глаза… – пробормотал Ной.
Он не закончил мысль, а я не стала спрашивать. По-прежнему сжимая в руке 3D-слепок, как будто вовсе не желал с ним расставаться, Ной притянул меня к себе и положил ладонь мне на живот. Нас окружал шумный Нью-Йорк, а внутри меня, под нашими руками, шевелилась еще не рожденная малышка.
Мне казалось, будто мы с Ноем всегда были вместе. Даже удивительно, что когда-то нам пришлось расстаться и проделать очень долгий путь, – пересечь континенты и огромные пространства, заполненные темнотой и неизвестностью, – чтобы вновь обрести друг друга.
Я вспомнила озлобленного, изливающего желчь мужчину, который сидел взаперти в комнате и слушал аудиокниги, и сломленную молодую женщину, искавшую приличную работу и немного покоя. Жизнь потрепала нас обоих, изменив до неузнаваемости. Но каким-то образом нам удалось не только встретиться, но и помочь друг другу собрать разбитые кусочки воедино. Создать из них нечто новое и цельное. И даже нечто большее. Я погладила округлившийся живот и улыбнулась. Мы делали первые шаги навстречу друг другу, терзаясь сомнениями, но постепенно наша любовь сотворила чудо.
Когда карамельного цвета небо начало бледнеть, мы поднялись со скамейки. Ной положил ладонь на сгиб моего локтя, и я вздохнула с облегчением, почувствовав его уверенную хватку. Все так, как и должно быть.
– Пойдем, детка, – сказал Ной и наклонился, чтобы поцеловать меня. – Давай вернемся домой.
«Ноль» значит любовь
Посвящается Гейл Уильямс, одной из ценительниц темпераментных, сексуальных, непростых теннисистов, соучредительнице неофициального фан-клуба Ника Кирьоса.
Люблю тебя, леди.
Целую
«Сухая» игра (сущ.) (теннис) – игра, в которой побежденный игрок не набрал ни одного очка.
Очки в теннисе
Ноль розыгрышей: ночь очков
1 розыгрыш: 15 очков
2 розыгрыша: 30 очков
3 розыгрыша: 40 очков
4 розыгрыша: победа в гейме
Ничья: Ничейный счет, за исключением случаев «ровно» (к примеру, 30–ничья)
Ровно: счет 40–40
Сет: Шесть геймов. В зависимости от турнира, в мужском теннисе каждый матч состоит из трех или пяти сетов. Чтобы победить в сете, игрок должен выиграть не менее четырех геймов.
Глава 1
Кай
Дэррин Кэхилл: Добро пожаловать на финальный матч Международного теннисного турнира в Брисбене, где наш пылкий австралиец Сика́й Соломон, всегда подающий себя в выгодном свете, сражается со своим главным соперником – Брэдли Финном из Соединенных Штатов.
Джон Макинрой: Вы совершенно правы насчет соперничества. Обычно Брэд досаждает Каю больше, чем любой другой игрок. Впрочем, Кай держит руку на пульсе, выделывает различные трюки и заигрывает со зрителями.
Кэхилл: На этом турнире Кай и впрямь в полной мере демонстрирует необычный стиль игры. И никаких сломанных ракеток. Пока.
Макинрой: Как бывший игрок, я отлично понимаю напряжение и чувство неудовлетворенности, но хотелось бы, чтобы Кай относился к своей карьере серьезно. Однако, невзирая на невероятный талант, он не утруждает себя тренировками. У него даже нет тренера…
Кэхилл: А его вспыльчивость не проходит бесследно.
Макинрой: Самый штрафуемый игрок тура не то же самое, что победитель турниров Большого шлема.
Кэхилл: Вы правы, Джон. С другой стороны, никто в теннисе не устраивает более зрелищного шоу. Здесь, в Брисбене, все билеты на матч разошлись как горячие пирожки. Что ж, ладно, перерыв окончен. Пора возвращаться к игре. Пока в этом матче, лучшем из трех, Кай проигрывает один сет. Посмотрим, сможет ли он сохранить хладнокровие и одержать победу. Это стало бы великим предзнаменованием грядущих событий, ожидаемых через две недели на Открытом чемпионате Австралии.
«Один сет закончен, другой впереди», – подумал я, подарив обворожительную улыбку кучке ребятишек на трибунах – будущей надежде тенниса.
Комментаторы вечно изображали меня придурком, которому на все плевать. Но я любил детей и восхищался их невинной любовью к игре. Возможно, потому, что сам когда-то был таким же.
Глядя, как взволнованные дети улыбаются и восторженно машут руками, я ощутил тепло в груди.
«Старайся ради них. Играй для толпы».
Я устроил отличное шоу. У нас с фанатами сложились неоднозначные отношения, колеблющиеся от любви до ненависти и обратно. Они обожали мои подачи вслепую и твинеры[35]35
Удар, при котором мяч отскакивает от ракетки, находящейся между ногами бьющего игрока, или, отскочив от ракетки, пролетает между его ногами.
[Закрыть]. А так называемые срывы… не очень.
Сегодня выдался прекрасный день. Может, Брэд Финн и сумел одурачить болельщиков, прослыв джентльменом в мире тенниса, вот только я хорошо знал его истинное лицо. Расистского придурка с фальшивой улыбкой и слабым ударом слева. Если мне удастся надрать ему задницу здесь, в Брисбене, это станет идеальным завершением турнира. Ведь, невзирая на срывы, я побеждал – когда того хотел.
А сегодня желания было не занимать.
– Неплохо для метиса, – обаятельно улыбаясь на публику, процедил сквозь зубы Брэд, когда я прошел мимо него во время смены площадки.
Моя мама родилась в Австралии, отец – в Самоа, так что на этом турнире я был единственным австралийцем-самоанцем, о чем Брэд часто и с удовольствием напоминал. Вот только корни папы уже не имели значения. Он перестал существовать, превратившись в прах в урне на маминой каминной полке, оставив мне в наследство текущую в жилах самоанскую кровь, темную кожу и укоренившуюся в ДНК любовь к теннису.
Слова Брэда высвободили застарелую тоску. Сердце сжалось, тепло в груди исчезло, все добрые чувства испарились, и я больше не видел улыбок детей… Нахлынувшая боль грозила погубить меня, растоптать, а этого нельзя было допустить. Никогда.
Позволив вспыхнуть в крови внутреннему пламени, я мысленно отправил в него свое горе. Костяшки пальцев побелели – настолько сильно я сжимал ракетку, борясь с желанием заехать Брэду по лицу.
– Слышали эту чушь? – поинтересовался я у судьи, сидящего на высоком помосте, откуда открывался вид на корт.
– Прошу прощения? – переспросил судья – сурового вида пожилой мужчина с седыми усами, одетый в синий блейзер с золотыми пуговицами.
– Ага, ты слепой и глухой, старый придурок, – пробормотал я и плюхнулся на скамейку.
– Нарушение правил, мистер Соломон, – сообщил судья собравшимся зрителям, наклонившись к микрофону. – Словесное оскорбление судьи.
В толпе неодобрительно засвистели. Пока еще они любили меня, но я почти физически ощутил, как их настроение готово склониться в сторону ненависти.
– О, а это вы расслышали, – усмехнулся я, глядя на судью. – Что за нелепость, мать вашу.
Мужчина вновь невозмутимо подался к микрофону:
– Второе нарушение: непристойная брань. Штрафное очко, мистер Соломон. Счет пятнадцать – ноль.
По толпе прокатились шепотки, низкий гул которых разбавляли разрозненные неодобрительные возгласы. Все камеры обратились в мою сторону. Тем временем Брэд Финн с самодовольной улыбкой вернулся на корт, приготовившись к подаче, хотя победил в этом гейме еще до его начала. Казалось, на лицах всех зрителей застыло осуждающее выражение, как у отца.
«Нет, возьми себя в руки. Ты справишься. Ради него».
Крепче сжав ручку ракетки, я почувствовал стекающие по спине между лопатками струйки пота. В январе в Брисбене было жарко, как в печке.
Брэд не торопился подавать. Он отлично знал, что это раздражает меня, и поэтому заставлял мяч отскакивать от площадки снова и снова, почти исчерпывая отведенное на подачу время. Я-то никогда не медлил и сразу бросал мяч, подойдя к задней линии корта. Только в первом сете я записал на свой счет десять мощных, не отбитых подач, тогда как у Финна не набралось и одной.
Брэд Финн понимал, что ему со мной не тягаться. Я читал язык его тела, знал, куда полетит мяч еще до того, как он его бросал.
Когда Брэд наконец-то сделал подачу, я метнулся вправо и отбил мяч, после чего бросился к сетке.
Финн ударил справа.
Я вернулся в дальний угол.
Ну все, теперь ему ни за что не успеть. Мяч приземлился именно там, где мне хотелось. Я вскинул кулак в воздух.
– Аут! – крикнул один из судей, стоящих возле линии.
– Что? – Я резко замер и уронил руку. – Черта с два это был аут.
Судья на помосте одарил меня жестким взглядом.
– Хотите оспорить это решение?
– А вы как думаете? Конечно, хочу. Этот судья весь матч словно не в себе.
– Мистер Соломон не согласен, что мяч вылетел за пределы площадки, – объявил судья в микрофон.
Следуя традиции, зрители захлопали в унисон, и на большом экране появился повтор моего удара, а затем крупным планом показали место, где мяч ударился о землю. Всего на волосок позади белой линии. Коснись он разметки, и считался бы внутри площадки.
– Аут, – объявил судья. – Тридцать – ноль. У мистера Соломона осталось право на два возражения.
Толпа, кстати говоря, состоящая в основном из моих соотечественников-австралийцев, разразилась одобрительными выкриками. Они уже меня бросили. Ну и черт с ними. Я знал, что обо мне думают, – в конце концов, заглядывал в «Твиттер»[36]36
Заблокирован на территории России по решению Генеральной прокуратуры РФ.
[Закрыть].
Вечное разочарование.
Не оправдывает своего таланта.
Слишком вспыльчивый и нетипичный для тенниса.
Ну и пусть отваливают! Ведь в чем смысл? Конечно же, подзаработать. Хотя несмотря на чопорных придурков из АТП[37]37
Ассоциация теннисистов-профессионалов, созданная в 1972 году для защиты и представительства интересов профессиональных игроков в теннис.
[Закрыть], норовящих то и дело меня оштрафовать, я уже купался в деньгах. Вот только отца, который мог бы мною гордиться, не было рядом. Смерть рано забрала его, а вместе с ним – и почти всю мою любовь к теннису, нашей игре с ним, оставив лишь жалкие крохи.
«Гнев побеждает только одного, и отнюдь не твоего противника», – снова услышал я его совет.
Прости, папа, я пытался. Но уже слишком поздно. Гнев всегда лучше боли.
«Что ж, чертовы фанаты, вот вам еще материал для социальных сетей».
– Это. Хренова. Чушь, – заявил я достаточно громко, чтобы услышал судья.
– Бранные слова. Третье нарушение, мистер Соломон. Победа за мистером Финном.
Пошел он в задницу, этот мистер Финн. Вместе с судьей и этой гребаной игрой.
Моя подача.
Узколобые теннисисты-профессионалы считали, что слабая подача снизу – признак плохого спортивного стиля. Как будто меня заботило их мнение. Это был законный прием, и я с радостью им пользовался. Вот и сейчас ударил мяч в землю, притворяясь, что хочу послать вверх, но вместо этого наподдал по нему ракеткой.
Финн метнулся вперед и едва успел отбить подачу. Мяч нехотя перелетел через сетку. Не сделав ни малейшего движения, я наблюдал, как он отскакивает от корта неподалеку от меня.
– Ноль – пятнадцать, – объявил судья, перекрикивая очередные возгласы болельщиков.
Финн одарил меня враждебным взглядом. Впрочем, он зря беспокоился. Я больше не собирался напрягаться и развлекать этого придурка-расиста отличной игрой.
Я сделал легкую подачу через сетку. Мяч, отбитый ударом слева, вернулся на мою половину, и я снова проводил его взглядом, даже не потрудившись поднять ракетку.
– Ноль – тридцать.
Болельщики засвистели еще громче. Я кисло усмехнулся, подкинул мяч и снова послал его в полет, практически не прилагая усилий. Удар легче легкого. Финн победным жестом вскинул ракетку. Я повернулся к нему спиной и наклонился, чтобы показать, куда именно он может засунуть свой ответ. Брэд отправил мяч в дальний угол площадки. Я медленно выпрямился и под улюлюканье толпы побрел к краю корта.
– Ноль – сорок.
Подбирающая и подающая мячи женщина – ну или девушка, поскольку на вид ей было чуть за двадцать, – вежливо опустила глаза, как того требовал протокол, и предложила мне полотенце. Когда я взял его и вытер пот с лица, она отважилась посмотреть на меня с легкой улыбкой. Да, хоть зрители и колебались от любви до ненависти и обратно, женщинам я всегда нравился, где бы ни находился: на корте, на обложке «Спорт Иллюстрейтед» в прошлом месяце или в постели.
Подмигнув, я бросил девушке полотенце и направился к линии, чтобы сделать подачу. Я притворился, что хочу снова ударить снизу, – просто из желания поиздеваться над Финном, – а потом подбросил мяч высоко в воздух и ударил по нему точно над головой.
Потрясенный, Финн едва успел поднять ракетку, чтобы не получить мячом по яйцам, но все-таки отбил удар. Посланный им мяч зацепил край сетки, ненадолго завис на ней, покачиваясь, а потом упал на моей стороне.
– Гейм, – объявил судья, но его голос потонул в обрушившихся на меня гневных выкриках болельщиков. – Счет два – ноль в пользу мистера Финна.
Я поднял руки и покрутился перед многочисленными зрителями, тем самым вновь провоцируя их на освистывания.
«Что ж, как вы, так и я».
Перед мысленным взором вновь возникло разочарованное лицо отца.
«Играй, потому что тебе это нравится, Кай. Потому, что хочешь».
Прозвучавший в голове шепот заглушил крики и шум толпы. Я снова услышал Брэда, называющего меня «метисом», но этот комментарий был лишь тихим эхом тех слов, что окружали меня прежде, еще в школе. Впрочем, какая разница? Папа мертв, а все эти зрители могут отправляться куда подальше. Да и теннис пусть катится в бездну. Я играл, как и когда хотел.
Вот только сейчас, после того как я победил трех игроков и вышел в финал, в одном сете от победы… желания играть больше не осталось.
Макинрой: Я чувствую, вы недовольны местным игроком. Тот аут выбил Кая из колеи. Он так и не пришел в себя и решил просто слить матч.
Кэхилл: Какой позор. Кай вполне способен стать одним из величайших теннисистов своего поколения. Только, похоже, он не в силах упорно двигаться к цели. Парень талантлив, но не лишен внутренних демонов. И как бы ни хотелось его любить, болеть за него удается с трудом.
Макинрой: Что скажете о его шансах на Открытом чемпионате Австралии через несколько недель?
Кэхилл: Даже не берусь предполагать. Пытаться понять, о чем думает Кай Соломон, – безнадежная затея. Он заработал достаточно очков, чтобы принять участие в турнире, но после сегодняшних штрафов за поведение есть риск, что его вообще отстранят от профессионального тенниса.
