Текст книги "Вензель на плече Урсулы"
Автор книги: Эмма Герц
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
После многих больниц, всех дел с докторами и психотропными препаратами Маруське нельзя было оставаться одной, а с кем же ей было оставаться, если родители терпеливо ждут ее на кладбище Рубежное, бывший муж с настоящей женой едет в Китай закупать элитный товар для чайного магазинчика, а кота Баден-Бадена все-таки нельзя назначить старшим. Разумеется, она жила у нас довольно долго, несколько времен года, я уже не помню наверняка. Первые месяцы она почти не ела и совсем не разговаривала, писала мне много писем, письма потом были массово уничтожены, кроме одного.
Неужели они уже тогда, думаю я. Откупориваю второго «Гиннесса», в смятении сильно стукаю бутылкой по зубам, испуганно нашариваю языком возможные щербины – нет, все в порядке. В относительном, конечно, порядке.
Звонит телефон. К черту вообще. Не буду отвечать, сссссуки. Я безутешна, ссссссуки.
– Алло.
– Ну и что ты трубку не берешь? – недовольно спрашивает Ирка Альперовская. – Я звоню-звоню.
– Я беру.
– Да ничего подобного! Ты до фига умная, что ли? Полчаса жду. Во-первых, насчет группы. Завтра в семь. Я заеду.
– Давай созвонимся сначала.
– Чего звонить-то? Заеду. Тебе тоже полезно. Немного похудеть. Во-вторых…
– Да.
– Слушай, у тебя ведь есть сковородка-гриль? И набор для фондю. Дашь мне?
– Нет у меня никакого набора для фондю. Зачем мне набор для фондю.
– Перестань. Набор для фондю. Мне нужен сегодня. Дай. Пожалуйста.
– Нет.
– А где он?
– Ир, у меня его никогда не было.
– Был. В такой объемной коробке. С картинками. Савину дарили на день.
– Психически здорового человека?
– Так, ты дашь мне фондюшницу или нет?
– Не дам.
– Собака ты. Я так рассчитывала на тебя. У меня ночь любви.
– Сковородку возьми. Гриль. Отлично подойдет для ночи любви.
– Не надо мне, – с достоинством отвечает Ирка.
Держу телефонную трубку, нажимаю на отбой, перекладываю несколько раз из рук в руки, набираю Марусечкин домашний номер. Марусечка живет недалеко, независимо роскошествует в большой квартире, потому как Марусечка одинока (ха!).
– Привет, – говорю я трубке.
– Привет, – отзывается Маруся весело. – Что это у нас за похоронный тон? Что случилось? Подскочило кровяное давление? Упал индекс Доуля-Джонса? Обнаружился вирус Эпштейна-Барра? В суточном анализе мочи?
– Какой еще мочи, – вяло возражаю я, – антитела к вирусу Эпштейна-Барра ищут в крови…
– А находят в моче, – хохочет Маруся.
Я молчу, не знаю, что ответить. Маруся может замечательно поддерживать разговор и сама.
– Прости, дорогая, ты же знаешь, я неграмотна в медицинском отношении… Что ты такая несчастная?
Отпиваю пива еще, стараясь не нанести урона зубам. Непонятно, что я могу сказать Марусечке: «Марусечка, я все знаю!» Высунула язык и даже увидела его скошенными глазами. Я так, скорее всего, не скажу.
– Чем занимаешься? – интересуется Маруська. – Что-то твоих гавров не слышно…
– Один гавр – у бабушки, другой – на сборах, – объясняю тишину.
– Ага, – говорит понимающе подруга, – а ты, значит, забухала там. Напилася ты пьяной, не дойдешь ты до дома, поэтому впала в глухую тоску на тему: где взять двести евро на темно-красную юбку…
Маруся упражняется в остроумии, такой знакомый голос, она немного неправильно произносит звук «ррррр», но это мило.
Как это она сказала первого января: «тесты полосатятся» и еще «все сложно». Интересно, стало ли проще сейчас. Или нет, мне неинтересно. Или нет, мне больно.
Вместе с ее нежной болтовней в левом ухе прохожу в ванную, открываю один ящичек, маленький и блестящий, потом другой, чуть побольше. В ящичках полно всякой ерунды: пробники шампуней, старые зубные щетки, мелкие мыльца в форме рыбок – муж стащил из отеля в Испании, но нужного мне предмета не находится.
Возвращаюсь на кухню, беру в руки нож, широкий клинок непривычной треугольной формы, называется «хонесюки», оранжевый квадратик с завитым иероглифом, удобная деревянная ручка. Одно время я сильно увлекалась кулинарией, да и сейчас иногда, просто времени мало, купила несколько хороших, дорогих ножей. Японских KASUMI – с узорчатой дамасской сталью на обкладках.
«Клинки ножей KASUMI представляют собой композит, состоящий из сердцевины, выполненной из стали VG-10, и обкладок из узорчатой коррозионностойкой стали, сложенных и прокованных в 16 видимых слоев, придающих ножам неповторимый облик. Узор, всегда индивидуальный на каждом клинке, напоминает утренний туман над спокойной водой, что в переводе с японского и означает KASUMI. С практической точки зрения композитные клинки обладают повышенной прочностью одновременно с гибкостью. Сломать такой нож практически невозможно. При затуплении ножей рекомендуется использовать специальные комбинированные водные точильные камни KASUMI, разработанные компанией „KASUMI“ специально для этих ножей. После ручной заточки лезвие ножа приобретает зеркальную поверхность и непревзойденное качество резания…»
Примерно так говорил мальчик-продавец в фирменном салоне со странным названием «Ножи-Подарки». Посмотрим, насколько он прав.
Я много лет этого не делала, ножом – вообще никогда, но получилось сразу. Почти сразу. Сначала лезвие скользнуло по гладкой коже внутренней поверхности бедра, но я немного надавила, имитируя движение пилы, это хороший нож, он очень удобен для работы с мясом – извлечения костей, тонкой нарезки. «Ножи KASUMI с узорчатой дамасской сталью на обкладках легко воспринимают заточку и сохраняют ее весьма длительное время. Ножи KASUMI выпускаются с симметричной европейской заточкой. Это означает, что угол режущей кромки справа равен углу слева. Как правило, все ножи выпускаются с заточкой для правши. Это означает, что правая плоскость лезвия шире левой, что компенсирует уход лезвия в сторону при работе правой рукой. При необходимости ножи возможно переточить и для левши».
Но у меня нет такой необходимости. Кровь, появившаяся в первую секунду по обеим сторонам разреза, широкой полосой раскрашивает ногу, я аккуратно сажусь на пол. Пол моей кухни чист – протираю его два раза в день, иногда – три.
– Представляешь, – тренькает Марусечка в телефоне, зажатом между моим ухом и плечом, – я ей и говорю: ты колхозница! Колхозница! Сумасшедшая вообще! Притащила из дома эти невозможные картинки, котятки, щеночки, половинки каких-то яблочек, груш и виноградов, и – давай их на стенки лепить… Рабочее место!.. С котятками…
Очень удобна эта рукоятка. Как-то так хитро сделана, держать нож всегда удобно. Схвати хоть так. Хоть эдак.
– Господи, – продолжает Марусечка, – как меня эти кошмарные бабы достали… Ну просто без пиздюлей, как без пряников… Одна тут заявляет: «Оплатите мне тренера по холотропному дыханию… не могу, – говорит, – без его помощи сосредоточиться на работе…» Я ей отвечаю: ага, сейчас!..
Делаю ножом тонкий и глубокий разрез на следующем бедре. Бледная физическая карта какой-то страны, с сине-зелеными реками вен, немного похоже на Норвегию – все эти фьорды и разветвляющиеся русла. Делаю ножом тонкий и глубокий разрез поперек выцветших, но вполне осязаемых рубцов из прошлого, и еще один разрез, чуть левее, получается своего рода поле для крестиков-ноликов – есть много способов этой игры, оказывается. Кровь красной голливудской дорожкой течет из раны, нарядно лакируя маленькие поры на коже и вот еще небольшую родинку, чуть выпуклую, течет свободно и величаво, как чудный Днепр при ясной погоде.
И мне легко представить русалок, красивых мертвых девушек, утонувших в алых непрозрачных водах: длинные волосы их переливаются всеми оттенками пламени, сквозь белые реющие одежды просматривается расписанное сложными вензелями тело, узкие спины, пышные груди, тонкие запястья. Девушки добрые, такие добрые, они хотели бы всем счастья, но они холодные, такие холодные, они не помнят, что такое счастье, а может быть, и не знали никогда.
Мое поле для крестиков-ноликов не содержит ни крестиков, ни ноликов, я улыбаюсь очевидной нелепости этого, но пусть будет хотя бы вот эта победительная диагональная полоса, не удерживаюсь и сначала облизываю треугольное лезвие ножа «хонесюки».
Кровь на воздухе сворачивается быстро – у меня по крайней мере. Так было всегда, и я не вижу причин, почему бы этому замечательному свойству не сохраниться до настоящего момента.
Марусечка в трубке замолчала, должно быть, подумала, что у меня разрядился телефон, такое бывало последний месяц, надо купить новый аккумулятор. Частые гудки раздражают, дотягиваюсь и нажимаю кнопку.
Хорошо. Впервые за сколько-то дней мне хорошо, получается полноценно дышать, жирные белые черви прогрызли множество извилистых ходов в легких, но сейчас они успокоились и не резвятся, отдыхают в уютных норах. С одной стороны, я рада этой передышке, но в то же время – мне ли не знать, как завораживает эта чудная игра в крестики-нолики на собственной коже.
Облегченно смеюсь: все пройдет, все пройдет, но ты можешь быть уверена в этом, только делая тонкий глубокий разрез на внутренней стороне бедра.
Письмо Марусечки, которое спасли от сожжения
«Да нет, ну что ты, я абсолютно его не обвиняю, я всегда ему так и говорила: лучше десять раз от меня уйди, чем из жалости остаться, при чем здесь моя беременность, да он и не знал тогда, когда трезво так сказал: мы должны поговорить, у меня другая женщина, уже больше года, и я ее очень, действительно, очень. Я сказала: можно вопрос, он ответил валяй, задавай, надевая начищенные мною ботинки, я всегда начищала по всем правилам – сначала щеткой, потом полировала замшевой тряпочкой. А если бы у нас был ребенок, Алеша, ты бы тоже ушел, а он быстро ответил: у нас же нет ребенка, перестань, у тебя все-все будет хорошо, ты такая сильная, такая молодец, держи хвост пистолетом, ну все, пока, я побежал.
Срок был пять недель, никакого выбора оставить – не оставить, ни минуты не сомневалась, я хотела, он здесь ни при чем, а официально развод мы оформили уже давно, помнишь, он не мог претендовать как женатый на квартиру в доме от своего работодателя, а он хотел претендовать… фиктивно развелись, я же все равно была его женой, а он моим мужем, я одна так считала, оказывается.
Все было хорошо и со здоровьем, и с настроением, я сильная, я молодец, ты помнишь, я особо не переживала, на соперницу ездила смотреть в ее магазин – она держит магазинчик элитных чаев, наверное, сейчас дела у них не очень – кому сейчас элитные чаи по 1000 рублей за унцию. Смотрела на нее, красивая девушка, абсолютно не блондинка, как ты предполагала, успокаивая меня, черные тяжелые волосы, тонкое лицо, подтянутые к вискам глаза, ей очень подходит имя Анжела. Уверенная, великолепно одетая и наверняка нравится Алешиной маме, Эмме Витальевне – Эмма Витальевна не будет иметь оснований сказать ей: голубушка, куда же вы нарезали такие толстенные ломти хлеба, задать свиньям? Я плюнула тогда на ее накрахмаленную скатерть, старая сука.
Я бы на месте Алеши даже не сомневалась, кого выбрать, да он и не сомневался. Анжела очень деликатна, прекрасно воспитана, тонкие руки, породистый профиль, низкий голос. Алеша только и хотел, чтобы меня ничем не ущемить, он ведь ничего из дома не забрал, все свои вещи оставил, даже носки, даже рубашки. Все свои книги оставил, справочную литературу и профессиональные журналы, как он без них, только и забрал, что музыкальный центр, она любит и ценит музыку… его девушка Анжела с черными тяжелыми волосами. Когда еще она была Алешиной тайной, то звонила ему на трубку необыкновенно красивой мелодией, что это, восхитилась я, что это, Алеша ответил: „Роллинг Стоунз“, 1973 год, „Энжи“.
Пришел он один только раз, понадобился охотничий билет, поищи, просил меня в телефон, а что мне его искать, как лежал, так и лежит в жестяной коробке из-под датского печенья, для документов у меня такая, очень удобно, и я протянула ему охотничий билет на пороге, а он молча уставился на мой живот, у меня уже было заметно, наверное, потому что я довольно худая, и он как-то прохрипел без голоса, одним горлом. Блядь, что же ты наделала, блядь, весь побледнел, а потом сразу покраснел и кинул в меня охотничьим билетом, а я развернулась и ушла в комнату, а охотничий билет в меня и не попал, да и что бы мне было-то, картонка просто. Он хрипел там в коридоре дальше, а я вынесла гантель, ну он же не забрал ничего своего, и сказала: „Так, или ты сейчас уходишь, или я сломаю тебе что-нибудь. Ключицу. Или череп“.
Естественно, я сдавала все анализы, все, что положено, а как же, и на учет встала в консультацию в семь недель, ты ходила со мной, группа поддержки… Многие ругают очереди к врачу, а я находила это ожидание даже приятным. Я знала, что у меня девочка, помнишь, как мы смеялись, что ее надо назвать Снежана или Цветана, потому что в детстве любили эти красивые болгарские имена. Ее движения я почувствовала уже на четырнадцатой неделе, мне обычно не верят, а я и не доказываю, гладила себе вздутый уже живот и говорила девочке: мне бы только взять тебя на руки. Я прочитала, что детки чувствуют все и все слышат, мне, правда, трудно это представить, но я разговаривала с девочкой, даже пела, я плохо пою, но можно и несколько уроков взять у соседки, преподавательницы музыки Ирочки, а то как же петь колыбельные, у моей девочки должны быть колыбельные – самые лучшие, какие я смогу только исполнить.
На шестнадцатой неделе пришел результат анализа на альфа-фетопротеин, нехороший результат, сказала докторша, замечательная, похожая немного на снеговика, она поморщилась:
– Нехороший результат-то какой, давай-ка мы тебя внепланово на УЗИ отправим, не волнуйся заранее: во-первых, сама знаешь, как у нас лаборатории работают, во-вторых, один-единственный анализ – это ровно ни о чем не говорит, ничего страшного, сходишь завтра утром, потом – ко мне, я тебя записываю на двенадцать, хорошо?
Нет, не было ни опасений, ни подозрений, я, наоборот, знала: все нормально у меня, я даже тебе ничего не сказала, ну, анализ, ну, нехороший, а вот завтра все выяснится, и все будет правильно… девочка шевелилась.
Доктор на УЗИ оказался молодым мужчиной, в недлинном халате с вышивкой на кармашке, инициалы, две буквы „М“, уютный кабинет был затемнен. „Очень приятно, это хорошо, – сказал он, – что вы чувствуете шевеление, это славно, устраивайтесь поудобнее, немножечко будет холодно, это гель, теперь просто лежите, просто лежите, нетрудно дышать? Вот так, хорошо, та-а-а-а-к, та-а-а-а-к, та-а-а-а-к, будьте добры, вы оставайтесь пока на кушетке, я отойду на пару минут, ничего?“
А потом уютный кабинет взорвался белыми всполохами, накрылся лавиной, вулканическим пеплом засыпало рот и нос, не вздохнуть, кто-то покончил с собой, нырнув в жерло вулкана, зачем-то вспомнила я: кто, кто, кто? Пришло человек пять врачей, белые халаты, встревоженные лица, докторские шапочки, хирургические зеленые чепчики, сначала все молчали, и было страшно, потом все разом заговорили, и стало страшно, а потом мне велели вставать, а встать я не смогла, но было надо. Я сильная, я молодец. Задвигалась, упала с кушетки и стукнулась головой о железную треногу этого самого аппарата УЗИ, привстала на колени, и меня вырвало несколько раз.
Это я специально для тебя выписала, из медицинского справочника, читай:
„Анэнцефалия (anencephaly) – грубый порок развития головного мозга – отсутствие полушарий мозга, костей свода черепа и мягких тканей, многофакторный порок развития, образуется в результате нарушение формирования нервной трубки плода в период 21–28 дней беременности.
Анэнцефалия встречается (частота в популяции) примерно 1 раз на 1000, чаще у плодов женского пола. Сочетанные аномалии – у большинства плодов – недоразвитие надпочечников и отсутствие гипофиза, спинномозговая грыжа.
Прогноз для плода неблагоприятный, 100-процентная летальность. При обнаружении анэнцефалии – прерывание беременности вне зависимости от срока выявления порока“.
Я не придумываю, не кривляюсь, я действительно не помню, как и что происходило после, какие-то отрывки вроде свекровиных слов про профессиональную компетентность, а откуда она появилась, свекровь моя Эмма Витальевна, ума не приложу, она и в лучшие-то времена не очень увлекалась общением со мной. Алеша со злыми глазами крепко держит меня за руку, мне больно, Анжела держит меня за другую руку. Анжела, Анжела – что? – прекрасная про тебя песня есть, „Энжи“ называется, „Ролинг Стоунз“, 1973 год.
Немного меня успокаивало чье-то лицо, красивое и всегда на уровне моего, кто это был, тот, кто любил меня, но видела я его не всегда, а хотелось… всегда… Вообще-то Алешу я хотела убить, ты знаешь. Именно Алешу, Анжелу мне было жалко, она такая красивая, такая глупая. Все доктора ко мне были внимательны, сестры давали шоколадки и просто конфеты, россыпью, из своих, подарочных, но я не ела, складывала в тумбочку. Когда можно было уходить домой, – ты молодая еще, госссподи, родишь десяток, – я вышла на больничное крыльцо, ступеньки выщербленные, много женщин ходило, – проконсультируешься у генетиков, здоровая девка, сильная, молодец! Только обещай, что начнешь есть! Поняла, что очень устала, закрыла ладонями глаза, чтоб не мешал свет, солнечный свет, я и забыла, какой он яркий, и еще я хотела опять увидеть то лицо, на уровне своего, и я увидела».
Как Урсула ушла из дома
Дом
Нисколько Урсула не планировала побег. Это получилось само. Не стоит множить сущности – любил повторять Господин, «бритва Оккама», из множества решений правильным оказывается самое простое. Урсула и приняла его – самое простое решение.
Родители оказались недовольны новой жизнью дочери. Родители вообще отказывались понимать, что у дочери началась новая жизнь. Родители думали, что жизнь у дочери продолжается прежняя, только немного модернизированная. И тонкий кожаный ремешок на ее шее – очередная девчачья фенечка.
Но это было не так.
Утром Урсула просыпалась не от музыкального перезвона будильника и не от солнечных, допустим, лучей, которых могло не быть вовсе, принимая во внимание местный климат. Утром Урсула просыпалась от мыслей. Мыслей было две. Первая: «Сегодня я смогу увидеть Его», вторая: «Сегодня я не смогу увидеть Его». В дни, когда официальных свиданий назначено не было, Урсула тайно подъезжала к старинному особняку в барочном стиле, где Господин сидел в кабинете с табличкой «УРОЛОГ» и вел амбулаторный прием тревожных мужчин. Держась стенки дореволюционного кирпича, Урсула неслышно подкрадывалась и подглядывала через стекло, изрезанное деревянными переплетами. Она не могла долго не видеть Господина, для того чтобы просто дышать, ей был необходим его профиль, насмешливые интонации или хотя бы эта тень в окне.
На встречи Господин не опаздывал никогда, Урсула появлялась в назначенном месте раньше на полчаса, пятнадцать минут. Было приятно дожидаться Его, выискивать знакомый автомобиль в череде прочих, знакомую походку среди разных, светлое лицо среди темных.
Утром Урсула вставала, с закрытыми глазами шла умываться, за стенкой ее мама сердито напоминала папе, что завтра день рождения какой-нибудь тетушки Беатрисы Львовны; папа сердито отвечал, что он только за прошедшую неделю побывал на трех праздниках у членов маминой семьи – с него хватит. Мама мгновенно повышала голос и говорила, что это такие же члены папиной семьи, как и ее, потому что она, слава богу, до сих пор считала, что семья у них пока общая, слава богу. Папа тоже повышал голос – угрожающе, на манер паровозного гудка, папа гудел, что если у мамы истерика, то ей «велкам» в психиатрическую лечебницу, а его увольте, ему на службе хватает сумасшедших. Папа был главный санитарный врач города и про сумасшедших не привирал – их действительно хватало.
Урсула выходила на кухню, мама раздраженно говорила ей, чтобы завтракала, на обед разогревала суп, а на ужин вот эти голубцы. Урсула плюхала в блюдце остывшую кашу и соглашалась со всем, зная, что ни обедать, ни ужинать дома не будет.
Папа гладил ее по светловолосой голове, всклокоченной после сна, торопливо допивал желтоватый чаек и убегал к сумасшедшим.
Обман
Но папа убегал не совсем к сумасшедшим. У папы полгода назад появились свои обстоятельства, ниже будет понятно, какие.
Папа Урсулы возглавлял городское управление Санэпидемнадзора. Возглавлял он его не так уж давно, второй год, к работе относился ответственно, и на ужасное происшествие в средней школе номер тридцать девять выехал сам. Ужасное на самом деле происшествие, очень даже чрезвычайное – по всем параметрам.
Средняя школа тридцать девять была начальная, то есть обучалась там мелюзга с первого по четвертый класс, оставаясь после уроков на «продленный день» с полноценным горячим питанием, гулянием в близлежащем парке и приготовлением домашних заданий под руководством опытных педагогов. Ольга Арнольдовна была опытным педагогом, стаж тридцать лет – о-го-го! милые мои, навидалась всякого. Всякого-то всякого, да не такого, чтобы почти все дети класса, двадцать пять учеников, пятнадцать девочек и десять мальчиков, начали тошнить в комнате отдыха, плача от боли в животах. Пока белая от ужаса Ольга Арнольдовна вспоминала простой номер «Скорой помощи», пока не попадала ледяными пальцами в нужные отверстия на телефонном диске, пока практически без голоса формулировала что-то в равнодушную трубку, дети плотно заняли все туалето-места, и их сильно не хватало. Двадцать трех человек госпитализировали с острым энтеритом, один из них, мальчик Виталик, – очень худенький, единственный ребенок семьи, через сутки скончался. Последующий бакпосев позволил диагностировать сальмонеллез, его возбудители были найдены в остатках омлета, подаваемого на завтрак.
Было заведено уголовное дело, и жизнь казалась директору начальной школы, Светлане Сергеевне, не просто законченной, а вдребезги разнесенной. Светлана Сергеевна вообще перестала что-либо соображать, побывав на похоронах худенького мальчика Виталика, когда увидела синие детские руки внутри красного типичного гроба, только чуть меньше размером. Светлана Сергеевна серьезно рассматривала мысль о самоубийстве, единственное, что ее останавливало, была полусумасшедшая мать, сдавать которую в интернат для психических хроников Светлана Сергеевна никак не хотела. Пробовала было на лето отправить мать в деревню Быково Пестравского района, к своей тетушке, материной родной сестре, но тетушка через неделю прислала хулиганку обратно, с гневной речью о том, что та бегала по улицам голой и устраивала какие-то странные скачки с козами соседей.
«Не дай мне Бог сойти с ума. Нет, легче посох и сума…» Как только не переиначивала пушкинских строчек бедная Светлана Сергеевна – часто в ее голове жили и ходили хороводами только они.
Папа Урсулы ожидал увидеть в директорском строгом кабинете плотно сбитую школьную работницу с хлебным изделием «хала» на голове. Но навстречу ему поднялась измученная девочка с грязноватыми полосками от слез на щеках. Девочка к тому же была не слишком белая, а точнее, немножечко негр – классическая производная от фестиваля молодежи и студентов в одна тысяча пятьдесят седьмом году. Ее точеная фигура красиво вписывалась в оконным проем, прямые волосы темной тяжестью лежали на плечах, и привиделась она папе Урсулы древней Богиней, Жрицей или кем-то таким. В течение следующей недели он, используя в личных целях служебное положение, отмазал Светлану Сергеевну не только от грозящей уголовной ответственности, но и от суда вообще. Дело было закрыто за отсутствием состава преступления, а если Светлана Сергеевна и видела иногда во сне синие детские ручки во взрослом красном гробу, то и это прошло.
Осталась огромная благодарность к папе Урсулы, даже какое-то преклонение перед ним, а это хороший, качественный ингредиент для многосоставного блюда любви.
Так все и получилось. Светлана Сергеевна сделалась любовницей папы Урсулы – как их обоих ни воротило от приторного словечка «любовники», другого определения им не находилось.
