Текст книги "Уходящие из города"

Автор книги: Эмилия Галаган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Опиум для никого

Влад не любил людей, а худшее испытание для того, кто их не любит, – очередь. А уж ту очередь и вовсе вспоминать не хочется…

Мать приволокла Влада в Балбесовку, к какой-то «бабке», которая лечила людей и предсказывала будущее. Первую половину дня пришлось стоять на улице: в доме и даже во дворе не было места. Люди разве что на плечах друг у друга не сидели. У забора стояла лавка, не очень прочная, покосившаяся, но все-таки лавка. Мать протащила Влада к лавке – шла вперед, раздвигая толпу своим телом, а Влад вился вслед за ней. Он старался быть быстрым, чтоб не захлебнуться в людском море, потому что тут же пошел бы на дно.

– У него ножка больная… простите… можно, он сядет?

Мать всегда начинала с заискиваний – это давало ей преимущества в случае конфликта: люди всегда на стороне того, кто изначально пытался решить дело миром, даже если потом он развязал войну, не оставившую и камня на камне.

– Тут все больные, – проскрежетала старуха в пестром свитере с рынка; мать баулами возила такие из Турции – рыжий тигр на фоне зелени, и все в блестках.

– Твоя кофта как раз столько места занимает, чтоб он сел, – мать пошла в атаку. – А так ты на две жопы места забрала.

– Это я-то? На себя глянь, двоежопая! – Бабка, сомлевшая в теплой не по погоде кофте, да и знатно уставшая от безделья, с энтузиазмом бросилась в бой. – Жрут как не в себя, а потом лечатся!

– Со своим стулом надо было идти, если у тебя ребенок больной, – вклинилась другая бабка. Она и правда пришла со своим табуретом и теперь сидела на нем, как царица на троне.

– Садись сюда, – донеслось с другого края лавочки. Там потеснились дамы маминого возраста. Влад и сам удивился, что влез: похоже, люди могли занимать очень разное количество места в пространстве, сжимаясь или расширяясь, как газ. Правда, Влада тут же сильно сжало с боков и в носу защекотало от запаха дезодоранта, родственного туалетному освежителю воздуха «Морская свежесть».

– Сиди тут, я приду позже, как очередь подойдет, – сказала мать. Потеснившихся людей она не поблагодарила: когда добиваешься своего, можно уже не унижаться. – Никуда не уходи, понял?

Влад кивнул и замер. По опыту он знал, что, как только мать уйдет, у бабок начнется долгое и беззастенчивое (как будто он не слышит!) обсуждение, какая она хамка. Его корежило: мать выбила для него место, а он трусливо молчал, когда ее за это обругивали со всей бабской завзятостью.

– Ишь какая! Торгашка, поди, – сказала бабка с тигром.

– Мужик ушел, – дополнила картину бабка с табуретом.

– Да стерва просто, – поставила точку третья, доселе молчавшая бабка, сидевшая рядом с Владом.

После этого подведения итогов, как после ответа в задаче, обсуждать стало нечего и все переключились на другое: у кого что болит и кто с чем пришел. Бабки сладострастно перебирали свои ноющие суставы, выпирающие на руках и ногах шишки и даже какие-то выпадающие внутренности, а еще почему-то мышей.

– Слыхали: одна баба деньги в банки складывала. Не в те, которые «Хопер-инвест», а в стеклянные… так оно надежнее… только закрывала обычными крышками, капроновыми… а мышки-то крышки прогрызли и деньги себе на кубло утащили… все доляры канули, – хохотнула тигросвитерная.

– Я вчера с утра встаю, умываюсь, а вода какая-то тухлая. Я в умывальник глядь – а там мыша плавает… захлебнулася. Пришла вот, чтоб смертный дух с себя снять… а то ведь помру… – Бабка на табуретке заерзала, как будто из сиденья ее кольнул гвоздь.

– Помрешь, как пить дать, – ехидно заметила всем бабкам бабка. – А если одна живешь, так мыши тебе и сжируть… Хе-хе…

Не успел Влад позлорадствовать, как сквозь толпу к лавке протиснулась еще одна женщина возраста его матери и таких же габаритов.

– Сюда иди, – приказала она, и вслед за ней показалась высокая и очень худая девушка. Женщина окинула взором сидящих, поняла, что ей ничего не светит, и скомандовала: – У забора стань. Чтоб не потерялась.

– Ой, Татьяна Ивановна, а вы-то с чем? – узнала ее бабка в свитере.

– С дочерью, – угрюмо сказала женщина.

– А что не так? Хорошая вроде девочка.

– Шестнадцать лет, а все девочка, – непонятно для Влада пояснила тетка. – В рост идет, и все. Гляньте, она ж как доска.

– Ну, вроде что-то есть, – пискнула бабка с табуретки.

– Что есть, так то вата напихана, – махнула рукой мать девушки.

– Да и ваты что-то не богато, – припечатала главбабка.

Влад усиленно скосил глаза. Девушка стояла у забора, опустив голову. Она и верно была совсем плоская, то есть чуть-чуть что-то намечалось там, где должна быть грудь, да и то, оказывается, «вата напихана». Девушка старалась не смотреть в сторону бабок, не видеть и не слышать их, даже на голову натянула капюшон ветровки. И еще она сильно сутулилась. Такая взрослая, такая жалкая. Влад смотрел на ее профиль – на выемку, где лоб переходит в нос, на глубоко вырезанный подбородок и едва заметные губы. Ему даже показалось, что он чувствует, как она дышит, как стучит ее сердце, но потом он понял, что это его собственное сердце. Стучит, разгоняя по организму чувство вины и бессильную ярость.

С ней – и с ним – было что-то не так, и их таскали по всем этим бабкам и докторам. Унизительно обсуждали их дефекты с посторонними. Выбивали ради них местечко в толпе или на лавке. Доламывали в них то, что еще не было сломано. Влад стиснул зубы и закрыл глаза.

В темном подполье его души уже свили гнездо мыши. Те, которые сгрызают сбережения, отравляют воду, гадят в углах. Те, которые рождают противно пищащих маленьких мышат.

Те, которые однажды сгрызут его самого.

Потом, когда он стал старше, его часто упрекали в том, что он мелочно-обидчив и вообще человеконенавистник: «Ты не врагов своих ненавидишь, а людей вообще», – говорили правильные, психологически отутюженные люди. Да только они не сидели по три-четыре часа на жесткой лавке в обществе бабок и чувства собственной ущербности.

Опиум для никого-2

Андрей стоял у зеркала и смотрел в свое отражение.

– Чего стоишь, прыщи изучаешь? – спросил отец.

Андрей стоял у зеркала и смотрел в свое отражение.

– Вроде нормально побрился, – отец так типа пытался похвалить.

Андрей стоял у зеркала и смотрел в свое отражение.

Ему казалось, что оно исказилось, открыло рот и орало так, что на лбу выступили жилы.

– Андрей, пошли! – сказала мама в коридоре. – Лена?

– Я уро-о-о-оки учу! – крикливо протянула Ленка. Андрей знал, что никаких уроков она не учит – она обернула в обложку от учебника роман Стивена Кинга. Но сдать сестру Андрей не мог. А сам сдался.

Они с мамой шли поклоняться чудотворной иконе. Ее, со слов мамы, привезли откуда-то издалека. Прямо совсем-совсем издалека, из Питера, что ли. Чего б хорошего притаранили оттуда, кусок белой ночи, например.

Андрей шел с мамой в церковь, чтоб поцеловать изображение какого-то деда. Андрею хотелось целовать девушек – точнее, одну девушку, но – имеем то, что имеем.

Церковь вечно в ремонте. Все время что-то латают, леса везде. Людей битком. Один раз маме от духоты стало плохо, она чуть не упала, хорошо, что Андрей подхватил ее под мышки, а какая-то бабуля уступила место на лавочке да сбегала за кружкой святой воды.

Андрей уже помнил в лицо всех прихожан и захожан. Конечно, в основном девушек. Не то чтоб он на них пялился, но не на бабок же смотреть. Девушки молятся красиво, правда, часто от этого у них пустые лица. Однажды он видел другое выражение – тьма в глазах, плотно сжатые губы, ноздри раздуваются – она не молится, она изливает гнев, как будто мысленно читает «На смерть поэта». Такое лицо было у Олеськи, когда она пришла поставить свечку (это случилось всего один раз за все годы его церковной повинности; что привело Олеську в церковь, Андрей не знал). Он смотрел на нее, не отводя глаз, не боялся, что она его заметит: знал, что не заметит никогда. Потом Андрей прокручивал в памяти тот момент раз, наверное, триста. Больше в церкви делать было нечего, иногда от скуки он поправлял свечки, которые заваливались друг на друга, как пьяные, и гасил те, которые уже почти сгорели. Вообще для этих функций существовала специальная бабка, которая злобно косилась на Андрея, считая, что он посягает на ее привилегию свечкогаса.

В тот день, когда в Заводск привезли икону особо ценного питерского святого, была средней паршивости давка – тесно, но перекреститься можно. Мама стояла впереди Андрея, за несколько шагов, он старался не терять из виду ее белый шарф: вдруг ей снова станет плохо? Иногда Андрей все-таки посматривал вокруг: надежда, что Олеська придет еще раз, не оставляла его. Но – нет. Вот бабка скрюченная, бабка с огромным губчатым носом, бабка со странными, слишком вытянутыми мочками ушей, бабка в очках с толстенными линзами… о, мужик! Здоровый мужик, выше Андрея (а он к тому времени вымахал метр восемьдесят два), в плечах огромный, башка острижена под горшок, борода – лопатой. В его свитере, если рукава завязать, можно унести килограммов пятьдесят картошки. И откуда он здесь? Из области, что ли, приехал, к чудотворной иконе? Рядом с ним – женщина, сильно ниже ростом, стоит так, что лица не видно, только спину, на которой лежит толстая коса, рядом с ней – девочка, считай, уменьшенная копия женщины – платье такое же белое в синий горошек и коса длинная, рядом еще одна девчонка – такая же! И еще! Сколько ж их? Трое из ларца, одинаковы со спины. Андрей снова пробежался взглядом по семейству и заметил еще кое-кого. На полу, у ног женщины, возился ребенок. Маленький, лет трех-четырех. Пацан – это понятно по остриженным в кружок волосам. Одет в какую-то рубашонку, по виду самосшитую, и штанишки. Ползает себе по полу, как зверенок, мать за подол дергает, а та и виду не подает, не замечает. Он и на карачки становится, и на попу садится, и по полу ладошкой хлопает, сосредоточенно так: хлоп, хлоп, хлоп! Как будто прихлопывает кого-то. Андрей смотрел на него, смотрел, пока тот его не заметил – поглядел прямо на Андрея, снизу вверх. Глазенки у него были умные, темные, злые. А на лице, во всю щеку красовалось здоровенное багровое родимое пятно. И тут же мелкий ловко так свернул грязные пальчики в кукиш и вытянул руку: на! Андрей оторопел, а мелкий как ни в чем не бывало стал этим кукишем стучать в пол, как до этого – ладонью. Потом показал кому-то – уже в сторону, и Андрей услышал от бабки с губчатым носом: «Тьфу на тебя!», а потом от скрюченной бабки: «В храме божием?!», потом от бабки с вытянутыми мочками ушей: «Сейчас за уши оттаскаю!», и только бабка в пудовых очках ничего не сказала, потому что, видимо, не увидела.

Очередь двигалась медленно, кто-то всегда просачивался вперед, так что постепенно Андрей потерял из виду мамин белый шарф. Проталкиваться не хотелось: бабки начнут ругаться. Поэтому он сперва нервно дергал шеей и вертел головой, но потом смирился. Когда-нибудь эта очередь все-таки кончится, если только она не закольцована – тогда они в аду (вообще похоже на то: духота, губчатый нос бабки с губчатым носом стал багровым).

Дома Ленка читала Кинга, а отец смотрел футбол.

Привезенная из Питера икона святого Иоанна Кронштадтского была очень похожа на ту, что висела в их церкви, недалеко от свечного ящика. Но к той иконе очереди никогда не было, возле нее даже персональный подсвечник не стоял.

– Мам, почему нельзя было приложиться к нашей иконе?

– Это чудотворная икона из Санкт-Петербурга.

– Но ведь святой и там и там один и тот же.

– Это чудотворная икона! Ты молился, чтоб сдать все экзамены, а?

– Чтоб сдать экзамены, я учил.

– Пошли.

– У тебя голова не кружится, мам? Ноги не болят? Может, посидим?

– Да. Хорошо. – Мама села на лавочку, глубоко выдохнула, поправила на голове платок. – Спасибо, Андрей.

Он стоял рядом и думал, что хоть он и бездарно потратил целый вечер (а мог бы почитать, или поучить что-то, или просто посидеть с ребятами во дворе), но хорошо, что все вот так: он с мамой, с ней все в порядке. Когда они шли домой, Андрей думал о том, насколько все странно – инопланетяне, если следят за людьми, ломают голову от того, насколько увиденное не имеет смысла. Именно поэтому они зависли где-то высоко над землей, зависли – в смысле не висят в пространстве, а именно зависли своим сознанием от непонятности людей. И все-таки… все-таки хорошо, что он пошел сегодня с мамой. Хорошо, и все тут.

Владова мать ходила к какой-то бабке, которая и гадала, и лечила, и как только людей не обирала. Влада к этой бабке тоже притащила, та мазала его больное колено чем-то липким и шептала бессвязно, то призывая Богородицу, то обращаясь к какими-то черным птицам. А матери Влада бабка сказала пойти на кладбище, найти там неприбранную могилу – и чтоб покойника звали так же, как ее мужа, – и начать за этой могилой ухаживать: выполоть траву, посадить цветы. Ходить туда каждый месяц. Говорить с покойным, чтоб он, если он на том свете видит ее мужа, попросил его подать знак. Тогда, если муж ее умер, то тело найдут, а может, и живой придет. Мать Влада была огромная громогласная тетка, но ту бабку послушалась: Влад рассказал, что она и правда ездила на кладбище.

Как-то раз Андрей услышал, как его мама разговаривала по телефону с Владовой.

– Ты бы в церковь сходила, а не по бабкам… не найдется он… сама знаешь: кто с такими людьми свяжется, тот в воду канет… могилку его не найдешь. Только и остается, что просить об отпущении грехов!

Андрей считал Влада своего рода товарищем по несчастью – тоже травмированным родительскими духовными поисками; с ним одним он и делился своими историями про церковь. Он рассказал и про мелкого, показывавшего кукиши.

– Сидел и дули крутил. И тыкал ими во всех… Прям в церкви!

– Это из-за пятна. Неужели ты… – Влад вздохнул, а потом посмотрел куда-то в сторону. – А, ну да…

– Что «ну да»?

– То! – Влад был немного сердит, точнее чуть более сердит, чем обычно. – Ты нормальный, ты не понимаешь. А его… его научили! Так в селах делают. Если на тебя кто-то пялится, надо фигу скрутить. Только этот малой не понимал, что это надо втихаря делать…

– А ты откуда это знаешь?..

– Меня в селе научили. Так всех детей учат, на которых пялятся. Которые с какими-то дефектами. Ну, как я – с ногой. – Он помолчал немного, потом добавил: – От сглаза это. Наверное, чтоб еще хуже не стало. Ну и вообще… хороший обычай, хоть можно подумать: «Вот вам, суки!»

Влад так и жил, всегда с фигой в кармане.

Поучительная история о том, что не надлежит отрокам по кладбищам бродить

Обида, как вывих, на второй день болит сильнее.

В раннем детстве Влад увидел по телику мультик про муравья, которого отнесло ветром далеко от дома. Этот муравей жалобно говорил всем встречным: «Я инвалид, ножка болит», – и ему помогали другие насекомые. Влад, глядя на эту историю, даже пустил слезу: ему было жалко муравья – как самого себя. Маленьким его тоже жалели, воспитательница в саду всегда следила за тем, чтоб на прогулке его никто не толкнул, и давала ему собирать конструктор, пока другие дети носились и орали. Но в школе все пошло совсем не так – из-за Олега и Сашки. Наверное, если бы они не заметили, что он хромает, или если бы он сам не повелся на их провокации, все сложилось бы иначе, но… Сашка услышал, как Влад, у которого в тот день особенно сильно болела нога, попросил Полину:

– Передай мне тетрадку, Поли-ин, пожалуйста!

Сашка протянул, передразнивая его просительный тон:

– Пожа-а-алуйста! Поли-ин! Самому не встать? «Я инвалид, ножка боли-ит?»

В исполнении Сашки эти слова прозвучали мерзко и ни капельки не вызвали жалости – только отвращение вроде того, которое испытываешь, когда берешься за дверную ручку, на которую кто-то плюнул (да, у них в школе некоторые так делали – плевали специально). А еще нога перестала болеть. Сразу же. Зато тут же загорелось лицо. И Влад вскочил со стула и бросился к Сашке.

– Ого, бежит, бежит, смотрите, все он умеет!

Влад накинулся на него как бешеный, но Сашка только хохотал и отбивался безо всякой серьезности, как от девчонки. Веснушчатый, белобрысый и большеротый, он уворачивался от кулаков Влада, а когда надоело, просто толкнул его что есть силы:

– Отвянь, калека двадцатого века!

Влад, сделав шаг назад, оступился – и упал. Резкая боль, а с ней – жуткое чувство выбитой из-под ног опоры.

– Вставай, вставай, хватит притворяться! Мы все тут видели, что ты отлично бегаешь! – выступал Сашка. – Все же видели? Накинулся на меня и давай месить! А теперь под инвалида косит!

Владу помогли встать и дойти до парты. Дело на этом не закончилось – Сашка с Олегом поняли: Влад обижается легко и быстро, а бегать ему нельзя. То есть физически можно, но это часто заканчивалось плохо: Влад падал. Но ведь никто не заставлял его бежать! Никто не бил его с криком: «Беги, а не то убью!» Нет, он вполне мог бы не бежать, вот только Сашка с Олегом старались сделать все возможное, чтобы он все-таки побежал. Можно было просто дразниться, можно – прилепить ловким движением ему на спину бумажку со словами «Пни меня», можно было выбесить Яковлева еще как-нибудь, но результат оставался предсказуемым – он срывался с места и несся за ними, то есть несся чаще всего недолго, а потом падал, с криком, проклятиями, и вставал красный, со слезами на глазах и ковылял в медпункт или к учительнице. После второго или третьего случая Владу просто перестали верить. Майя Петровна, посмотрев на его красное лицо, на слезы, текущие по щекам, неожиданно резко для нее сказала:

– Если тебе нельзя бегать, зачем ты бегаешь? У тебя освобождение от физкультуры, ведь так? Зачем же ты тогда носишься на перемене?

Влад не смог ей ничего объяснить, потому что и сам не мог сказать, почему ему так хотелось догнать чертовых Сашку или Олега, повалить на землю и бить ногами и руками… Вот если б он пересчитал их ребра носком сапога, тогда бы он, наверное, успокоился, но уж точно не сейчас. Влад жаловался Славке, старшему брату, но тот только плечами пожимал: «Тебя дразнят – а ты не психуй». Ему легко говорить: его самого никто никогда не дразнил. Славка был высокий, крепкий, сильный, да еще и хорошо учился. А у Влада и с учебой клеилось так себе, а тут еще эти двое со своими дразнилками. Став старше, Сашка с Олегом то и дело напевали известную всем песенку «Ехали уроды на поминки» – о том, как Безногий догнал всех бандитов; это Влада особенно бесило.

Но всякому юмору – свое время, и даже затянувшееся из-за тупости Олега и Сашки время шуток про физические недостатки прошло. Мало того, эти двое стали относиться к Владу почти по-дружески, словно никогда и не доводили его до истерик своими подколами. Влад сам не заметил, как однажды поучаствовал в разговоре с Олегом и Сашкой, обычном разговоре в духе «у кого бы списать домашку». Неужели все, проехали? Теперь можно дружить?

– Слышали, короч, историю: пацан из десятой школы на спор ночью на кладбище пошел… – начал как-то Олег. – Должен был венок стырить. Как доказательство…

– Ну-у? – протянул Сашка. – И чо-о?

– Да, короч, он шел, шел, а потом видит: что-то светится над могилой, как призрак… он, короч, как ломанулся, венок кинул, через ограду полез, на штырь напоролся, кишки наружу, так и висел там до утра…

– Помер?

– Не-е, спасли. Кишки обратно закинули и зашили, как новенького. И объяснили, это над могилами светятся газы, которые из свежих трупов выходят…

– Да ну, что-то я никакого света на кладбище не видел ни разу, – заметил Влад. – Сколько ни бывал.

– Это надо вечером, чтоб было темно…

– Я и вечером бывал…

– Еще скажи, что трупы раскапывал…

– Не раскапывал. Это мама!.. Не ржите! У меня батя пропал… Ну и маме сказала одна бабка, – Влад замялся, – специальная бабка, с Балбесовки, сказала найти могилу с именем, как у бати, и ходить туда, за этой могилой ухаживать. Мама ходит. И я с ней иногда хожу. И ничего там не видел никогда, чтоб светилось.

– Раз ты все время туда ходишь, так, может, и нас сводишь? – предложил Олег. – Не ночью, меня бабка убьет, если я ночевать дома не буду, а вечером, например, часиков в семь?

Влад и сам не понимал, зачем он согласился на это. Ему не очень-то хотелось тащиться вечером на кладбище, которое, вдобавок, было довольно далеко, за городом.

Осень, погода мерзкая. На кладбище – никого, не считая покойников. В кронах деревьев виднелись редкие вороны, изредка скучно каркавшие ни о чем. Ветер трепал траурные ленты на венках как-то вяло и без огонька, будто делал это на отвали, и стоило трем путникам отвернуться, как он тут же прекратил бы выполнять свои прямые обязанности – и на кладбище воцарилось бы полное безмолвие и бездвижие. Влад был уверен, что хорошо знает кладбище – куда свернуть с центральной тропинки, чтобы выйти к той могиле, которую посещала его мать, но, как это всегда бывает, довольно быстро они с мальчишками заблудились. Причем признать это Влад долго не мог, а потому шел вперед уверенно даже тогда, когда совершенно не представлял, куда именно идет. Впрочем, парни быстро поняли, что за Сусанин им достался.

– Ты нас что, специально кругами водишь? – начал Сашка.

– Давай уже к центральной аллее, покружили и хватит, – вклинился Олег. – Я устал тут шататься. Ничего интересного. Никаких свечений, даже ворон не каркнет, ни фига не страшно…

– Сейчас, сей… – начал было Влад, но понял, что свернул куда-то совсем уж не туда: впереди оградки смыкались так плотно, что никак не пройдешь. – Блин, ребят, надо немного назад вернуться…

– Ты заблудился, что ли? – разозлился Сашка.

– Немного. Сейчас назад вернемся. – Влад бестолково закрутился на месте, а потом уверенно ломанулся вперед. – Сейчас чуть-чуть пройдем обратно, а потом…

– Куда обратно? – Олег поймал его за капюшон. – Ты вообще куда чешешь? Мы в той стороне не были еще! Я этого мужика, на памятнике, впервые вижу!

– А ты запоминал? Людей с памятников запоминал? – залепетал Влад. – Серьезно?

– Серьезнее некуда. Мы мимо этого Владимира Павловича… короче, мимо этого носатого с толстой шеей, не шли точно.

– А мимо кого шли? – Влад был почти счастлив, что Олег оказался таким внимательным. – Помнишь?

– Так я тебе и сказал. – Олег смотрел на него исподлобья. – Ты что, так ничего не и понял?

– Чего не понял?

– Чего-чего… Сатанисты мы. Сейчас обряд будем совершать.

– Чего-о?

Сашка прыснул от смеха, но затем, поймав взгляд Олега, сделал максимально серьезное лицо:

– В жертву тебя, Владик, принесем, вот что…

Влад попятился, и тут Олег набросился на него, повалил, а к нему подоспел и Сашка. Секунда, и они уже крепко держали Влада, один – за руки, а другой – за ноги. Все трое хохотали, Влад дергался, но и сам смеялся так, что задыхался.

– Ну что, Сашка, какую часть Влада первой вырежем? Может, почку? Или печень?

– Я глаз хочу! Говорят, он вкусный, если в золе, как картошку, испечь…

Влад понимал, что они шутят, только шутят, но его внезапно до самых глубин нутра пробил огромный, всепоглощающий страх – и он, плохо осознавая, что делает, рванулся с прямо-таки нечеловеческой силой, вскочил на ноги и бросился бежать. Впереди тесно смыкались оградки, но он сумел протиснуться между ними, впрочем, разодрав куртку так, что из нее клочьями вылез синтепон. Он продирался вперед с каким-то остервенением, не соображая, куда он бежит и зачем, а в спину ему орали Сашка и Олег:

– Стой, стой, псих! Мы пошутили! Сто-ой! Ты куда?

Если бы не колено, они его ни за что бы не догнали. Но нога дала о себе знать в самый неподходящий момент, и Влад рухнул рядом с чьей-то могилой, плача, как маленький. Земля была влажная, от нее исходили холод и покой – но ни того ни другого Владу не хотелось.

С кладбища его вывели Олег и Сашка. Влад держался за них обоих, чтобы не упасть. Олег и правда запомнил дорогу, ориентируясь на могильные памятники и имена. У него, оказывается, отличная память. Правда, уже совсем стемнело, пришлось достать фонарик и светить покойникам в лица, как на допросе.

Влад ужасно стыдился этой истории. Ему казалось, что он показал себя полным дураком и трусом. Он ожидал, что Олег и Сашка теперь не слезут с него, припоминая его кладбищенский забег. Но они, как ни странно, совсем не шутили на эту тему, хотя Владу все равно казалось, что за его спиной эти двое просто валяются от смеха, вспоминая, как он несся по темному, холодному кладбищу, раздирая куртку в клочья (как ему влетело от мамы за испорченную вещь!). И он ненавидел этих двоих так сильно, что, как ему казалось, сам бы убил их там, на осеннем кладбище, и прикопал бы где-нибудь в стылой земле.