Текст книги "Это моя вина"
Автор книги: Эмили Локхарт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Верный орден
Как мои читатели, вне всякого сомнения, уже поняли, «Верный орден бассет-хаундов» все еще процветал в Алабастере.
Чтобы понять события, которые за этим последуют, вам нужно ознакомиться с его историей более подробно. Ходили слухи, что «Орден бассетов» был основан молодым человеком, который затем возглавил вторую по масштабам группировку ирландской мафии в стране. Он был менее враждебным к чужакам, чем общество «Череп и Кости» в Йеле, менее интеллектуальным и более тайным, чем «Фи Бета Каппа», и не таким готичным как «Орден Гимгаул» в Университете Северной Каролины. Его члены, в основном старшекурсники, получали загадочные письма, приглашающие их на тайную церемонию инициации.
В некоторые годы присутствие «Ордена» ощущалось сильнее, чем в другие. Фрэнки закончила первый курс, так ни разу не заметив герб с бассет-хаундом, украшавший приглашение на вечеринку на поле для гольфа. Хотя, по правде говоря, эта печать красовалась на листках, приклеенных на доску объявлений. Кроме печати, листки содержали шифр 9/4/11 /23/ТОР, означавший, что в девять часов в месте сбора четыре (кладовка на верхнем этаже общежития Флаерти) 23 ноября состоится важное собрание.
(Разумеется, члены «Верного ордена» могли бы сообщать друг другу место и время встречи по электронной почте, но частью их миссии – как, строго говоря, и у других тайных обществ – было не хранить свое существование в полной тайне. Оставаться загадкой, о которой знают достаточно, чтобы хотеть узнать больше. Так, чтобы членство в обществе имело определенную ценность. Если о тайном обществе никто ничего не знает, состоять в нем уже не так интересно, верно?)
Печать с гербом общества – на этот раз с оттенком угрозы – появилась рядом с комнатами девушек со старшего курса, которые однажды в столовой, не понижая голоса, критиковали существование исключительно мужского клуба в школе, где с 1965 года учились оба пола.
Однажды утром в прошлом мае Фрэнки случайно набрела на собрание «бассетов», но приняла его за попытку гребцов укрепить командный ДУХ.
Наткнувшись перед этим на Портера и Бесс и большую часть ночи прорыдав на плече Триш, Фрэнки, которой, несмотря на все уверения, что она ненавидит Портера, было без него одиноко, вышла из общежития в шесть утра и пошла прогуляться к пруду. Пруд представлял собой небольшую украшенную мостиком лужицу у самого края кампуса. Там, в 6.14 утра она обнаружила около двадцати пяти парней – в основном с третьего и четвертого курсов, плюс один второкурсник по имени Сэм. Они стояли на мостике и кидали в воду монетки. Фрэнки под покровом деревьев наблюдала за ними, задаваясь вопросом, что могло заставить всех этих ребят встать до завтрака, который в воскресенье начинался в шесть. Ей не хотелось проходить мимо них – она хотела побыть одна, – так что она как раз собиралась развернуться и уйти, когда Мэттью Ливингстон снял футболку. Фрэнки остановилась.
Потом он снял остальное.
Раздевшись полностью, он бросился в воду. Остальные последовали за ним, за исключением второкурсника, который остался сторожить одежду.
Все молчали. Если кому-то надо было что-то сказать, он говорил шепотом. Но в основном они просто минуту поплавали вокруг, потом выбрались из грязного пруда на сушу. Они забыли полотенца и, шепотом ругаясь, вытирали руки и ноги футболками. Фрэнки еще несколько минут наблюдала за ними.
Она не могла оторваться.
Когда один из старшекурсников взглянул в ее направлении, она поспешно скрылась за деревьями и пошла через весь кампус в библиотеку.
Большая часть секретных обществ – во всяком случае, тех, о которых пишут в книгах или в интернете – существует в университетах. Или среди взрослых. Это клубы, в которые принимают членов определенной социальной группы, или клубы, привязанные к какой-то системе ценностей – рыцарства или равенства. Или клубы, куда принимают за какие-то личные достижения. Это как братства, только без своих центров и юридических лиц. В университетах эти сообщества обычно локальные и не распространяются дальше кампуса, но взрослые общества, как правило, серьезнее и куда крупнее.
Мы не знаем, чем они занимаются на самом деле. Потому что они тайные.
«Верный орден бассет-хаундов» был задуман как общество для избранных учеников Алабастер – «избранных» значит имеющих отношение к самым богатым и самым преданным Алабастер семьям. Тех, кто считался достаточно крутым. Многие из университетских обществ при отборе своих членов руководствуются их личными достижениями. И разумеется, никто, чьи достижения не были признаны выдающимися, не мог быть принят в ряды «бассет-хаундов».
Но в этом случае речь шла о достижениях, как их понимают семнадцатилетние подростки, а не учителя или родители. Так что способность повеселить окружающих значила куда больше способности написать толковое эссе о Второй мировой войне, а способности на футбольном поле засчитывались только в том случае, если им не уступали способности постоять за себя в раздевалке. Богатство и социальное положение на первый взгляд ничего не значили. На самом деле эти факторы давали тем, кто ими обладал, ощущение полной безопасности и уверенности в своем месте в мире, а это зачастую позволяло занять доминирующее положение в обществе, что, в свою очередь, позволяло вступить в «Верный орден».
Разумеется, организация, названная в честь длинноухой собаки с короткими лапками, не может быть убийственно серьезной. Общество «Череп и Кости», чем бы оно ни занималось, вне всякого сомнения, куда менее бестолково, чем «Бассет-хаунды». «Бассеты» не заявляли, что их интересуют изменения общественного порядка или учебные достижения. Они не считали себя серьезными бунтарями. «Бассеты» были больше озабочены тем, как достать пива, как выскользнуть из общежития и возвратиться незамеченными и как нравиться девушкам – и тем не менее можно точно сказать, что они обладали определенным могуществом.
«Орден» был очень важен для этих мальчиков, потому что он определял их отношения с другими социальными институтами – в первую очередь, самой школой. Как Фрэнк-старший, они воспринимали себя скорее «бассетами», нежели игроками в теннис, белыми, протестантами, жителями Восточного Побережья, хорошими лыжниками, гетеросексуалами и привлекательными молодыми людьми – хотя все это было правдой для большей их части. «Верный орден» был так важен для них, потому что он позволял им – чье положение в мире было на самом верху – испытать азарт бунта, побыть нарушителями правил, и повеселиться без лишнего риска.
«Орден» позволял им поиграть в плохих парней. Поиграть в то, что они не такие, как все.
Без последствий.
«Орден» давал им идентичность, отличную от ценностей школы, и позволял почувствовать себя в кругу семьи вдали от дома. На самом деле, совершая все эти бунтарские поступки (например, когда они пили пиво на поле для гольфа), «бассеты» совершенно не рисковали своим социальным положением. Напротив, они укрепляли дружбу с другими будущими лидерами этого мира, дружбу, которая впоследствии очень, очень им пригодится.
Каждый год члены «Верного ордена» совершали ритуал, принося клятву своему новому королю и купаясь в пруду нагишом. Новое поколение третьекурсников принимало Мантию бассета в прямом и переносном смысле (мантия представляла собой побитое молью шерстяное покрывало отвратительного коричневого оттенка), все они кидали монетки в Южный пруд, что иногда понималось как потеря невинности, а иногда как присяга вечной верности.
На этот ритуал и наткнулась Фрэнки в конце первого года учебы, его кульминацией было посвящение одного из третьекурсников, которого весь год к этому готовили, в ранг Короля-Бассета и передача ему символической фарфоровой собачки. С этого момента он должен был направлять других членов ордена, возглавлять их, отдавать им приказы и принуждать выполнять свою волю.
Трон Короля-Бассета, в тот год, когда в деятельность клуба вмешалась Фрэнки Ландау-Бэнкс, занимали два человека. Альфу пригласили посещать вечеринки и собрания клуба еще на втором курсе, с тем, чтобы в конце третьего он стал королем. Но третий курс он провел в Нью-Йорке. Никто тогда не знал, что Альфа вернется, так что ему пришлось искать замену.
Этой заменой стал Мэттью Ливингстон.
Морской конек
Каждую неделю в Алабастер показывали фильм. Как правило, у фильма был рейтинг G[16]16
На демонстрацию фильма допускаются зрители всех возрастов.
[Закрыть], против которого не могли возражать даже самые консервативные из бывших учеников, пожертвовавших деньги на строительство нового комплекса искусств. Как-то в октябре, среди недели Мэттью спросил, не хочет ли Фрэнки пойти посмотреть «Маппет-Муви».
– Никого из ребят не будет. Только ты, я, мисс Пигги и огромная пачка тянучек, – сказал Мэттью. – Я зайду за тобой, и мы пойдем вместе.
Им не часто удавалось устроить свидание без свиты его друзей.
Триш (дискуссионный клуб) и Арти (дискуссионный клуб, клуб аудиовизуальных технологий) в пятницу собирались пойти на вечеринку Федерации гиков.
– Ты должна пойти! – взвыла Триш, когда Фрэнки сказала ей про кино. – Без тебя дискуссионный клуб вообще не пригласили бы. Вся Федерация считает тебя героиней.
– Я знаю, знаю, – ответила Фрэнки. – Но подумай сама: конфеты, симпатичный парень, темный кинотеатр? Или компания гиков, которая танцует макарену, чтобы посмеяться над собой?
– Нет, подумай по-другому, – настаивала Триш. – Резиновые конфеты, которые даже едой не назовешь, парень, с которым ты тусуешься все время, и дурацкий кукольный спектакль для пятилеток против потрясающего диджея, картофельных чипсов и всех твоих друзей.
– Это не просто кукольный спектакль, – возразила Фрэнки. – И я давно и преданно долюбливаю Кермита. И буду защищать его.
– Долюбливаешь?
– Долюбливаю. Забытое положительное от «недолюбливать».
– Ты хочешь сказать, любишь.
– Долюбливаю.
– Симпатизируешь ему.
– Долюбливаю его. И Животное тоже. Я смотрела «Маппет-шоу» на видео, когда была маленькая.
Триш сменила тему.
– В пятницу, прежде чем они за нами зайдут, надо будет сделать маски для лица и накрасить ногти. Что думаешь: быстренько поужинаем и вернемся сюда для девчачьих занятий?
– Да, без этого мы можем оказаться отразимы.
– Это ты можешь оказаться отразима, – сказала Триш. – Я – нормальный человек.
* * *
Тем вечером Фрэнки пришла на ужин одна. Современные танцы по какой-то неважной причине отменили.
Она поняла, что с самого начала года не бывала в столовой одна. На завтрак она всегда приходила с Триш или другими девушками, жившими по соседству, а на обед либо с Мэттью, либо с друзьями по дискуссионному клубу, с которыми они вместе были на пятом уроке.
Иногда она ходила ужинать с Триш и Арти, и тогда они сидели за столами второго курса, но обычно, поскольку танцы заканчивались раньше футбола, она встречала Мэттью и его друзей рядом с новым спортзалом.
В тот день Фрэнки была голодна и пошла на ужин, как только столовая открылась. Но отстояв очередь, она оказалась одна с тарелкой баклажанов под пармезаном и стаканом яблочного сока, и не знала, куда пойти. Триш и Арти сидели за столами второго курса, вместе с другими знакомыми Фрэнки.
Столы старшего курса, где всегда сидели Мэттью с друзьями – был пуст.
Фрэнки взглянула на часы и поняла, что Мэттью не придет еще десять минут. Она знала, что ей следует пойти и сесть с второкурсниками. Она имела право сесть за стол со старшим курсом, когда ее приглашали. Официальных правил насчет того, кто где сидел, не существовало, но никто с младших курсов – даже с третьего – не сидел за столом старшего, кроме как в сопровождении старшекурсника, с 1958 года.
Фрэнки хотела сидеть вместе с Мэттью, Альфой и их друзьями. Не только потому, что ей нравилось быть с ними, но и потому, что сесть за стол со вторым курсом означало бы признать, что она не ровня Мэттью. Что на самом деле она не друг его друзьям. Кроме того, это значило бы подчиниться паноптикуму, о котором говорила мисс Дженссон. Сесть с Триш и Арти значило бы подчиниться неписаным правилам, опасаясь, что несуществующий наблюдатель ее заметит.
Никто меня за это не накажет, сказала Фрэнки.
Я могу нарушить это правило, если захочу.
Никто не сможет меня остановить.
Фрэнки уверенно подошла к столу Мэттью и села. Как будто это был ее стол. Как будто у нее было право сидеть здесь.
Она села и начала есть.
За едой она читала «Яйца, бобы и лепешки» П. – Г. Вудхауса. Арти и Триш окликнули и помахали ей, но она предпочла понять их неправильно и помахала в ответ.
Никто не заговорил с ней, хотя за соседними столами сидели старшекурсники, с которыми она была знакома. Пришел Каллум и сел за соседний стол с компанией других ребят с лакросса. Он даже не кивнул ей.
Она продолжала читать и есть.
Какая-то часть Фрэнки ощущала то, что чувствовал бы на ее месте любой подросток: ей было неловко.
Она жалела о том, что нарушила это дурацкое правило. Она мечтала, чтобы Мэттью пришел и спас ее. То, что Каллум не заговорил с ней, ужасно расстроило ее. Ясно, что он и другие ребята не воспринимали ее как отдельного человека, только как игрушку Мэттью. Может быть, ей лучше встать и уйти. Сесть рядом с Триш? Только если она сейчас встанет, это будет еще более неловко. Зачем она вообще сделала такую глупость?
Но другой части Фрэнки нравилось, что она заставила всех говорить о себе, что она нарушила правило, настолько глубоко укоренившееся в головах, что все забыли о том, что это, собственно, и не было правилом. Что она поступила вопреки ощущению, что за ней наблюдают, навязанному паноптикумом школы-интерната.
Наконец появились Мэттью, Дин и Альфа в компании Стеллы и Элизабет. Они сели, гремя подносами, и принялись переставлять на стол стаканы с соком и молоком. Альфа вскочил, чтобы принести салфетки. Дин побежал за солью к соседнему столу.
Только Элизабет высказалась по поводу того, где сидела Фрэнки. Но она была чужаком, она сама заработала свои деньги, ей незнакомо было ощущение ноблесс оближ – то самое, на которое постоянно ссылается Берти Вустер в рассказах Вудхауса. Ощущение, что благородное происхождение сопровождается обязанностью хорошо обращаться с окружающими.
– Занимаешь стол старшего курса, да, мелочь? – беззлобно поддразнила ее Элизабет, опускаясь рядом и разгружая поднос, уставленный блюдцами из салатного бара – консервированной свеклой, маринованными грибами, оливками и изюмом. А также тарелкой с поджаренным маффином и маслом и двумя стаканами сока.
– Возможно, – сказала Фрэнки, приготовившись защититься. – Или, может быть, я вздыхала по Мэттью и ждала его, как брошенный щенок. Снаружи трудно понять, правда?
Элизабет подняла брови:
– Да у тебя стальные яйца.
Фрэнки терпеть не могла это выражение с тех пор, как Зеда указала, что оно приравнивает смелость к мужским причиндалам, но она кивнула Элизабет и сказала:
– Иногда да.
– А ты что думаешь, Ливингстон? – спросила Элизабет Мэттью. – Твоя девочка ждет тебя за столом старшего курса.
Мэттью встал, потянулся к Фрэнки и погладил ее по щеке.
– Я всегда рад видеть Фрэнки.
– Что за сопли, – пробормотал Альфа.
– Отвали. Я просто коснулся ее щеки.
– Ты просто истекаешь розовыми соплями, пес.
– Будь добрее ко мне, Альфа, – сказала Фрэнки, которой не нравилось, какое направление принимает этот разговор. – Я сижу рядом с тобой.
– Я была бы не против, если бы в Дине было побольше таких соплей, – томно проговорила Стелла.
– Ничего личного, Фрэнки. – Альфа запихнул в рот больший кусок баклажана. – Ты юна, прекрасна, и мы всегда рады тебя видеть. Дело в соплях во время еды, моя маленькая леди. Они отвращают меня от корма.
– Не я это начала, – возразила Фрэнки. – Мэттью начал, а я занималась своими делами, – она чувствовала себя так, будто ей снова десять, она младшая за столом и пытается избежать проблем.
– Альфа, мы уже это обсудили. – Мэттью смотрел в свою тарелку с пастой.
Когда? И что конкретно они обсудили?
– Мы это обсуждали, да, – сказал Альфа, умолкнув, чтоб глотнуть кофе. – Но мы не закончили.
– Сейчас не место и не время. – Мэттью не поднимал головы.
Они спорили о ней, Фрэнки была уверена. Почему Альфа всегда звонил Мэттью и заставлял его уйти, когда они были вместе? Альфа ревновал Мэттью к ней – или ее к Мэттью? Она не нравилась Альфе? Или нравилась слишком сильно?
– Мальчишки… – Элизабет закатила глаза. – Тестостерон делает их невыносимыми, вам не кажется?
– Ты имеешь в виду гормон? – спросила Стелла.
– Нет, другой тестостерон, – фыркнул Альфа. Стелла задумалась.
Фрэнки пожала плечами:
– Не уверена, что дело в тестостероне.
– Точно в нем, – возразила Элизабет. – У парней в крови бушует море тестостерона. Это делает их агрессивными без всякой нужды. Посмотри на этих двух. Они как два лося, сцепившихся рогами.
– Не думаю, что это можно списать на тестостерон, – вставил Альфа. – Мы не собираемся никого убивать. Мы просто спорим.
– А я о чем? – сказала Элизабет. – Спор – это та же агрессия.
– В любом случае я не согласен. – Альфа помахал Элизабет куском баклажана. – Тестостерон заставляет меня возбуждаться, и с последствиями этого ты можешь разобраться потом, но то, что заставляет меня злиться на Мэттью, это не тестостерон.
– А что тогда? – Элизабет взяла с тарелки огурец.
– Сам Мэттью.
– Ха. Вы как пара лосей, которые меряются рогами. Вы со мной? Стелла? Фрэнки?
– Естественно, – сказала Стелла, откусив кусок тоста. – Они животные.
Фрэнки знала, что должна принять сторону Элизабет, но была не согласна.
– Я думаю, что девушки могут так же рваться вперед, как и парни, – сказала она.
– Да ладно, – сказала Элизабет. – Посмотри на природу. У кого большой хвост: у павлина или у… как ее?
– Павлинихи, – сказал Мэттью.
– Именно. А у кого большие рога? Лохматая грива? – спросила Элизабет.
– У парней, – ответил Дин.
– Да. Да, – продолжала Фрэнки. – Но львы, на самом деле, хороший пример того, о чем я говорю. Охотятся на газелей самки, пока самцы сидят вокруг и, я не знаю, рычат, наверное. Женщины агрессивнее мужчин.
– Нет. – Элизабет повернулась к Фрэнки. – Что они делают, когда убивают газель? Отдают ее льву. И всегда держатся вместе, это как орден сестер-львиц, а самцы у них одинокие охотники. Они не общаются друг с другом, потому что слишком агрессивны для этого, но самки всегда готовы сотрудничать.
– Сестры-львицы молодцы! – сказала Стелла, – Женщинам нужно держаться вместе.
Но Фрэнки сказала:
– Это скользкая тема, Элизабет.
– Почему?
– Потому что как только ты говоришь, что женщины такие, а мужчины другие, и что это так у других видов, и должно быть так же у людей, то, даже если что-то из этого правда – даже если многое из этого правда, – ты открываешь дорогу очень стремным допущениям. Например – женщины склонны к сотрудничеству, и у них недостаточно развито стремление к лидерству, чтобы управлять крупными компаниями или командовать полками. Или что мужчины в принципе не могут быть верными, потому что хотят распространить свое семя. Такие допущения только создают проблемы.
– Ох, – сказала Элизабет. – Чемпион из дискуссионного клуба бросается в атаку.
– Кроме того, любую ситуацию можно понимать по-разному. Если бы хвост был у самки павлина, все бы говорили: это потому, что девушки красивее парней, девочки более озабочены внешностью, девушки любят рюшечки и кружавчики…
– Девушки определено красивее, – перебил ее Дин.
– Спасибо, милый, – отозвалась Стелла.
– Может быть, у других видов, но не у павлинов. Вот что я пытаюсь донести, – сказала Фрэнки. – У павлинов красивее самцы, и мы говорим, что это тестостерон. Что это мужественность, а не красота. Видите, что я имею в виду?
– Я поняла тебя, – с деланой искренностью сказала Элизабет. – Мы все тебя поняли. Но я пытаюсь сказать, что эти ребята, вцепившиеся друг другу в глотки, ведут себя так же, как два павлина, распушивших хвосты, как бы говоря: «Эй, псы, посмотрите на мой хвост, разве я не самый мужикастый мужик?» Так же, как некоторые ребята хвастаются бумажниками. Девушки так не делают.
– Разве вы обе сейчас не это делаете? – спросил Альфа.
Фрэнки не обратила на него внимания.
– Я хочу сказать, что как только ты начинаешь говорить, что женщины всегда за сотрудничество и кооперацию, то недооцениваешь людей, которые… не знаю… могут захватить мир.
– О, ты совсем как Опра.
– И то же самое про мужчин, – продолжала Фрэнки. – Если ты говоришь, что они зависят от тестостерона, даже если это отчасти правда, ты заставляешь их думать, что они должны постоянно вести себя так, будто в них нет ничего, кроме тестостерона. Тогда ребята, у которых меньше тестостерона… как называется та рыба? Та рыба, у которой самец вынашивает потомство?
– Морской конек, – сказал Мэттью, не поднимая глаз.
– Да, он. Так что все морские коньки мира будут думать, что они должны быть как лоси, что никто не уважает морских коньков, они становятся несчастными. Разве нет?
Альфа закончил есть и отодвинул тарелку на середину стола.
– Я бы хотел заявить, – серьезно сказал он, – что, если бы Мэттью был животным, он был бы морским коньком.
– Пес, – Мэттью покачал головой. – Я не морской конек.
– Правда? А ведешь себя как морской конек.
– А что не так с морским коньком? – спросила Фрэнки. – Я знаю много девушек, которые не отказались бы от морского конька.
– Видишь? – Альфа взмахнул рукой в сторону Фрэнки. – Вот о чем я говорил.
– Что? – спросила Фрэнки.
– Альфа, – жестко произнес Мэттью, – я сказал, что мы обсудим это позже.
(Что они собираются обсуждать? Явно что-то связанное с ней. С возражениями Альфы против нее.)
– Ладно, – произнес Альфа, вставая.
Мгновение он выглядел так, будто вот-вот в ярости выбежит из столовой. Но потом он как будто передумал, обошел стол и, встав рядом с Элизабет, громко прошептал:
– Доедай свой изюм и обсудим вопрос с моим тестостероном наедине. Что думаешь?
Элизабет покачала головой:
– После ужина я буду писать эссе для университета с Ханной и Розмари. Разбирайтесь со своим тестостероном сами, мистер.
– Сурово, – шепнул Дин.
– О, она постоянно пытается загнать меня под каблук, – рассмеялся Альфа. – Постоянно плетет свои коварные планы. Но я просто не могу оказаться под каблуком.
– Посмотрим, – сказала Элизабет.
– Это правда, – Альфа помахал ей, выходя из столовой. – У меня иммунитет к попыткам загнать меня под каблук.
Элизабет оставалась в столовой всего минуту после того, как Альфа исчез.
Потом она собрала свои многочисленные блюдца на поднос и ушла.
– Думаешь, она пошла за ним? – Фрэнки спросила Мэттью. Она и раньше слышала, как Альфа говорит о сексе. Как будто у него нет проблем с сексом, никогда не было, как будто он никогда не был девственником, и секс – это ерунда. Но каждый раз, когда она это слышала, ей было не по себе.
– Они всегда идут за Альфой, – ухмыльнулся Дин. – Неважно, как громко они возмущаются, как они кудахтают, но Волчица всегда идет за ним.
Когда они вышли из столовой, Мэттью никак не прокомментировал то, что Фрэнки села за стол старшего курса.
И ничего о споре с Элизабет или замечании Альфы о морских коньках. Он вообще ничего об этом не сказал. Обдумав все как следует, Фрэнки поняла, что Мэттью вообще практически не участвовал в разговоре – необычно для человека, который предпочитает проводить обед за разговорами об абортах или политике на Ближнем Востоке.
И он не спросил ее, как прошел обед с Портером.
По дороге к общежитиям Мэттью болтал о том, куда он собирается поступать (Йель, Принстон, Гарвард, Браун и т. д.), спрашивал, как Фрэнки сыграла в алтимат-фрисби в воскресенье, рассказывал, как он оделся яичницей на Хэллоуин и спасался бегством от старшего мальчика, одетого вилкой.
– Что ты имел в виду, когда сказал, что вы с Альфой обсудите что-то потом? – осторожно перебила его Фрэнки.
– Ничего особенного.
– Мне показалось, что это что-то связанное со мной. Как будто я не нравлюсь Альфе.
– Ты шутишь? – сказал Мэттью, расплывшись в напряженной улыбке. – Ты нравишься Альфе. Он просто рисуется. Не обращай внимания, хорошо?
Потом он сказал, что ему надо готовиться к алгебре, поцеловал ее перед дверями общежития и скрылся в сумерках.
Что-то было не так. Фрэнки чувствовала это.
Возможно, она все-таки будет наказана за то, что села за этот стол.
