Текст книги "Мсье Лекок"

Автор книги: Эмиль Габорио

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава XVII

Очень трудно вырвать признания у человека, заинтересованного молчать и уверенного, что против него не существует никаких доказательств. Но в подобных обстоятельствах требовать правды от женщины, значит, как говорят во Дворце правосудия, решить исповедовать дьявола.

Когда господин Семюлле и Лекок остались одни, они посмотрели друг на друга с видом, который выдавал их беспокойство и свидетельствовал о том, что они отнюдь не питали радужных надежд.

Действительно, что положительного дал допрос, столь ловко проведенный следователем, который умеет задавать к месту вопросы, выстраивать их, словно генерал, умеющий маневрировать войсками и весьма кстати использующий их? Они получили неопровержимые доказательства соучастия вдовы Шюпен, только и всего.

– Эта чертовка все знает! – прошептал Лекок.

– Да, – ответил следователь. – Я почти уверен, что она знает мужчин, находившихся у нее, женщин, жертв, убийцу – словом, всех. И совершенно очевидно, что она знает и этого Гюстава… Я это понял по ее глазам. Достоверно и то, что она знает, кто такой Лашнёр, этот незнакомец, которому хотел отомстить умирающий мнимый солдат, таинственный персонаж, служащий, несомненно, ключом к разгадке. Человек, которого необходимо разыскать…

– Ах! Я разыщу его, – воскликнул Лекок. – Пусть даже для этого мне придется расспросить миллион сто тысяч человек, разгуливающих по Парижу!

Это было слишком опрометчивое обещание, и следователь, несмотря на все тревожные мысли, не мог не улыбнуться.

– Лишь бы, – продолжал Лекок, – лишь бы эта старая ведьма заговорила на следующем допросе!..

– Хорошо бы! Только она не заговорит.

Молодой полицейский покачал головой. Он и сам придерживался такого же мнения и не строил иллюзий. В уголках глаз вдовы Шюпен он сумел разглядеть эти складочки, свидетельствовавшие о глупом упрямстве старухи.

– Женщины никогда не говорят, – продолжал следователь. – А когда они с виду смиряются и вроде бы готовы на откровения, это означает, что они, как им кажется, нашли уловку, способную ввести следствие в заблуждение. Очевидность, по меньшей мере, подавляет самого упрямого мужчину. Она связывает его по рукам и ногам, и он перестает сопротивляться. Он признается. Женщина же смеется над очевидностью. Покажи ей свет, и она, закрыв глаза, скажет «темнота». Поверни ей голову к солнцу, которое своим ярким светом ослепит ее, она будет упорно твердить: «Ночь наступила». В зависимости от своего социального положения по рождению мужчины придумывают и разрабатывают различные системы защиты. У женщин же одна линия защиты, к каким бы слоям общества они ни принадлежали. Они по-прежнему все отрицают, плачут… Когда на следующем допросе я нажму на старуху Шюпен, она, будьте уверены, найдет для меня слезы…

Дрожа от нетерпения, следователь топнул ногой. Напрасно он искал в своем арсенале способы нападения. Он не находил оружия, способного подавить столь упорное сопротивление.

– Если бы только я понял, какие мотивы движут этой старой женщиной, – продолжал следователь. – Но у меня нет ни одного намека! Кто мне скажет, в чьих интересах она молчит?.. Защищает ли она свое дело?.. Сообщница ли она? Кто нам скажет, не помогала ли она убийце готовить западню?

– Да, – медленно ответил Лекок, – да, подобное предположение само собой приходит на ум. Но если мы его примем, разве мы не отбросим первоначальные выводы, сделанные господином следователем?.. Если старуха Шюпен – сообщница, значит, убийца не тот человек, которого мы подозреваем. Он просто хочет им казаться…

Похоже, это замечание убедило господина Семюлле.

– Тогда что? – воскликнул он. – Что?

У молодого полицейского сложилось собственное мнение. Но разве он мог принимать решение, он – обыкновенный служака Сыскной полиции, когда колебался сам магистрат? Он понимал, что положение требовало от него смиренности, и сказал сдержанным тоном:

– А что, если мнимый пьяница заморочил голову старухе Шюпен, внушив ей самые радужные надежды? А что, если он пообещал ей денег? Кругленькую сумму?..

Лекок замолчал. В этот момент вернулся секретарь. За ним шел жандарм. Жандарм почтительно остановился на пороге, поставив каблуки на одной линии, приложив правую ладонь к козырьку кивера, тыльной стороной вперед, держа локоть на уровне глаз… Как и положено по уставу.

– Господин директор тюрьмы, – сказал следователю жандарм, – прислал меня, чтобы спросить, должен ли он держать вдову Шюпен в одиночке. От такой меры она приходит в отчаяние.

Господин Семюлле на минуту задумался.

– Разумеется, – пробормотал он, отвечая на какое-то угрызение совести, – разумеется, это усугубляет наказание, но если я позволю этой женщине общаться с другими заключенными, то такая закоренелая рецидивистка, как она, наверняка найдет способ передать записку на волю… Такого нельзя допустить, интересы следствия и правда превыше всего.

Последнее соображение возобладало.

– Очень важно, – распорядился он, – чтобы заключенная оставалась в одиночке до нового приказа.

Жандарм опустил руку, занесенную в приветствии, отвел правую ногу на три дюйма за левый каблук, повернулся и удалился обычным шагом.

Когда дверь закрылась, улыбающийся секретарь вытащил из кармана широкий конверт.

– Вот, – сказал он, – сообщения от господина директора тюрьмы.

Господин Семюлле вскрыл печать и громко прочитал:

«Не осмеливаюсь советовать господину следователю принимать серьезные меры предосторожности, когда он будет допрашивать заключенного Мая. После неудавшейся попытки самоубийства заключенный находился в состоянии такого сильного возбуждения, что ему пришлось надевать смирительную рубашку. Всю ночь он не сомкнул глаз, а жандармы, охранявшие его, были готовы к тому, что новый приступ безумия может начаться в любую минуту. Тем не менее он не произнес ни слова.

Когда сегодня утром ему принесли еду, он с ужасом оттолкнул ее. Я недалек от мысли, что он хочет умереть от голода. Мне редко доводилось видеть более опасного злоумышленника. Я считаю его способным на самые жуткие крайности…»

– Черт возьми! – воскликнул секретарь, чья улыбка тут же погасла. – На месте господина следователя я приказал бы солдатам, которые приведут этого парня, остаться.

– Что?! И это говорите вы, Гоге, – мягко сказал господин Семюлле, – вы, бывалый секретарь, а говорите такое. Вы боитесь?..

– Я, боюсь?.. Разумеется нет, но…

– Хватит!.. – прервал его Лекок тоном, который выдавал его веру в свою чудесную силу. – Я не такой!

Господин Семюлле, сев за стол, мог бы возвести преграду, которая будет отделять его от подозреваемого. Впрочем, обычно он всегда вел допросы, сидя за столом. Но после выходки секретаря он испугался, что его тоже заподозрят в страхе.

И господин Семюлле встал около камина, как это сделал несколькими минутами раньше, когда допрашивал вдову Шюпен. Позвонив, он велел, чтобы в кабинет вошел мужчина, один. Последнее слово он выделил особой интонацией.

Через секунду дверь неистово распахнулась, и в кабинет вошел, вернее, ворвался убийца. Безумный взор, лихорадочные, резкие движения делали его похожим на быка, сбежавшего со скотобойни и чудом спасшегося от кувалды мясника.

Гоге, сидевший за своим столом, мгновенно побледнел. Лекок сделал шаг вперед, готовый броситься на убийцу.

Но, добежав до середины кабинета, мужчина резко остановился и зорко огляделся.

– Где следователь? – хрипло спросил он.

– Я следователь, – ответил господин Семюлле.

– Нет… Тот, другой…

– Какой другой?

– Тот, который вчера вечером приходил ко мне и допрашивал.

– С ним произошел несчастный случай. Уходя от вас, он сломал ногу.

– О!..

– Я его замещаю…

Но подозреваемый, казалось, ничего не слышал. На смену лихорадочному возбуждению пришла смертельная подавленность. Черты лица убийцы, искаженные от ярости, расслабились. Он побледнел, пошатнулся…

– Успокойтесь, – благожелательным тоном обратился к нему следователь. – Если вы чувствуете себя слишком слабым, чтобы стоять, сядьте…

Но мужчина, ощутив прилив новых сил, выпрямился. Огонь, на мгновение погасший, вновь засверкал в его глазах…

– Покорнейше благодарю за вашу доброту, сударь, – ответил он. – Ничего страшного… Я словно умом помрачился, но это уже прошло.

– Возможно, вы давно не ели?

– Я ничего не ел с тех пор, как вот этот, – и он показал на Лекока, – принес мне хлеб и ветчину туда, в каталажку.

– Может, вы что-нибудь хотите?

– Нет!.. Хотя… Если вы будете так добры… Я охотно выпил бы воды…

– Может, вы хотите разбавить воду вином?

– Я предпочел бы чистую воду…

Убийце принесли воды. Первый стакан он выпил залпом. Второй уже пил медленно. Можно было подумать, что он пил самую жизнь. Казалось, он возрождался.

Глава XVIII

Из двадцати подозреваемых, предстающих перед следователем, по крайней мере, у восемнадцати есть точная, тщательно продуманная и оговоренная в тишине одиночных камер система защиты.

Виновны или нет, они прекрасно разучили роль, которую начинают играть с бешено бьющимся сердцем и пересохшими губами, едва переступая порог внушающего ужас кабинета, где их ждет следователь.

Момент прихода подозреваемого является одним из тех главных моментов, когда следователю приходится задействовать всю свою проницательность.

Поведение человека выдает его систему защиты точно так же, как содержание отражает названия глав книги.

В данном случае господин Семюлле не боялся доверять столь часто обманчивой внешности. Следователю было очевидно, что подозреваемый не притворялся, что его лихорадочное поведение было таким же искренним, как и пришедшее ему на смену оцепенение.

По крайней мере, все опасности, о которых говорил директор тюрьмы предварительного заключения, были устранены. Следователь расположился за своим столом. Здесь он чувствовал себя вольготнее и, если можно так выразиться, сильнее. Сидя за столом, он мог поворачиваться спиной к свету, прятать голову в тени. В случае необходимости он мог, лишь слегка пригнувшись, скрыть свое удивление, другие слишком сильные чувства.

Подозреваемый, напротив, оказывался в ярком свете. От пристального внимания следователя не ускользали ни легкая дрожь, пробегавшая по его лицу, ни частое моргание. Казалось, подозреваемый полностью пришел в себя, и его лицо приняло прежний вид: беззаботный, неподвижный, смиренный.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросил его господин Семюлле.

– Очень хорошо.

– Надеюсь, – отеческим тоном продолжал следователь, – теперь вы будете сдерживать свои чувства. Вчера вы попытались покончить с собой. Это было бы тяжким преступлением вкупе с другими, преступлением, которое…

Резким движением подозреваемый прервал следователя.

– Я не совершал никакого преступления, – сказал он грубым, но отнюдь не угрожающим тоном. – На меня напали. Я защищал свою шкуру. Это право каждого. Они втроем набросились на меня, словно с цепи сорвались… Я убил, чтобы не быть убитым. Это непоправимое несчастье… Да я готов отдать руку, чтобы все исправить. Но моя совесть не упрекает меня за это.

За это… И убийца щелкнул ногтем большого пальца по зубам.

– Тем не менее, – продолжал он, – меня арестовали, и со мной обращаются как с убийцей. Когда я оказался в этом каменном гробу, который вы называете «одиночной камерой», я испугался, потерял голову. И я сказал себе: «Раз, мой мальчик, тебя похоронили заживо, тебе необходимо умереть. Причем быстро, чтобы не страдать».

И я решил удушить себя. Моя смерть никому не навредила бы. У меня нет ни жены, ни малышей, которые рассчитывали бы на работу моих рук. Я принадлежу только себе самому. Однако, пустив мне кровь, на меня надели смирительную рубашку, как на сумасшедшего. Как на сумасшедшего! Я думал, что и вправду сойду с ума. Всю ночь тюремщики провели в моей камере, как дети, которые мучают животное, сидящее на цепи. Они щупали, разглядывали меня, подносили свечу к моим глазам…

Все это подозреваемый говорил с искренней горечью в голосе, но без гнева, страстно, но не высокопарно, как говорят о вещах, которые глубоко запали в душу. Следователю и молодому полицейскому одновременно в голову пришла одна и та же мысль.

– А он сильный человек, – думали они, – его не так-то легко сломить.

Немного поразмыслив, господин Семюлле сказал:

– До определенной степени можно объяснить тот отчаянный поступок, на который вы решились, попав в тюрьму. Но позднее, сегодня утром, вы отказались принимать пищу, которую вам принесли…

При этих словах хмурое лицо мужчины внезапно прояснилось. Иронично сощурив глаза, он рассмеялся. Это был здоровый, веселый, искренний, звонкий смех.

– Это, – сказал он, – совершенно другое дело. Разумеется, я отказался, но вы сами поймете почему… У меня были связаны руки, и тюремщики решили меня покормить, как кормилица кормит своего питомца из бутылочки. Но нет!.. Я изо всех сил сжал губы. Один из тюремщиков попытался открыть мне рот, чтобы засунуть туда ложку, как открывают пасть больной собаке, заставляя ее проглотить лекарство… Черт возьми!.. Этого я попытался укусить, было дело… Если бы его палец оказался между моих зубов, он там бы и остался. Именно поэтому они принялись поднимать руки к небу и приговаривать, показывая на меня: «Какой опасный преступник! Редкостный мерзавец!»

Казалось, это были приятные для подозреваемого воспоминания, поскольку он еще громче рассмеялся, к великому изумлению Лекока и к вящему возмущению славного Гоге, секретаря. Господин Семюлле с трудом скрывал свое удивление.

– Надеюсь, вы достаточно разумный человек, – сказал следователь, – чтобы таить злобу на людей, которые, связав вас, выполнили приказ своего начальства и к тому же хотели просто уберечь вас от вашего собственного неистовства.

– Хм! – фыркнул подозреваемый, став серьезным. – Я до сих пор немного сержусь на них, и если бы я встретил кого-нибудь в темном месте… Но это пройдет, я знаю… У меня желчи не больше, чем у цыпленка.

– Впрочем, только от вас зависит, как с вами будут обращаться. Ведите себя спокойно, и на вас не станут надевать смирительную рубашку. Главное, надо быть спокойным…

Убийца грустно покачал головой.

– Я буду хорошо себя вести, – сказал он. – Хотя это ужасно – сидеть в тюрьме, когда ты не сделал ничего дурного. Если бы я был с товарищами, мы бы разговаривали и время бежало бы незаметно. Но оставаться одному, совсем одному, в холодной дыре, где ничего не слышишь… Это ужасно. Там так сыро, что вода течет по стенам. Можно подумать, что это настоящие слезы, человеческие слезы, которые сочатся из камня…

Следователь нагнулся над столом, чтобы кое-что записать. Его поразило слово «товарищи», и он решил позднее найти ему объяснение.

– Если вы невиновны, – продолжал господин Семюлле, – вас скоро выпустят. Но сначала нужно установить вашу невиновность.

– Что я должен для этого сделать?

– Сказать правду, всю правду. Отвечать искренне, без недомолвок, без задних мыслей на все вопросы, которые я вам буду задавать.

– Ну, в этом вы можете на меня рассчитывать.

Подозреваемый уже поднял руку, чтобы перед Богом и людьми засвидетельствовать свою добрую волю, но господин Семюлле велел опустить ее, сказав:

– Подозреваемые не приносят клятвы…

– Надо же! – удивился мужчина. – Как странно…

Делая вид, будто позволяет подозреваемому теряться в догадках, следователь не сводил с него глаз. Своими предварительными вопросами господин Семюлле хотел успокоить подозреваемого, расположить его к себе, устранить недоверие. Он считал, что цель, которую поставил перед собой, достигнута.

– Еще раз, – продолжал следователь, – сосредоточьтесь и помните, что ваша свобода зависит от вашей честности. Ваша фамилия?

– Май.

– Ваши имена?

– У меня их нет.

– Так не бывает.

Подозреваемый жестом выдал нетерпение, но тут же овладел собой.

– Вот уже третий раз, – сказал он, – как со вчерашнего вечера мне об этом твердят. Тем не менее я говорю правду. Если бы я врал, мне было бы проще вам сказать, что меня зовут Пьером, Жаном или Жаком… Но врать не в моих привычках. У меня нет имен – это правда. Если бы вы спросили о кличках, это другое дело. У меня их много.

– Какие же?

– Ну… Для начала, когда я жил у папаши Фугаса, меня звали Точило, потому что, видите ли…

– Кто такой папаша Фугас?

– Царь зверей для диких зверей, господин следователь. Ах!.. Он мог бы похвастаться тем, что владел зверинцем. Тигры, львы, разноцветные попугаи, змеи, толстые, как ляжки… У него все было. К сожалению, у него была и подружка, которая все это проела…

Насмехался ли подозреваемый? Или говорил серьезно? Это было так трудно понять, что они оба, следователь и Лекок, пребывали в недоумении. Гоге же, ведя протокол допроса, улыбался.

– Довольно! – оборвал подозреваемого господин Семюлле. – Сколько вам лет?

– Сорок четыре или сорок пять.

– Где вы родились?

– В Бретани, вероятно.

Вдруг господин Семюлле уловил легкую иронию в голосе подозреваемого, которую он счел необходимым мгновенно подавить.

– Предупреждаю вас, – сурово сказал он, – если вы будете продолжать в том же духе, ваша свобода окажется под угрозой. Все ваши ответы непристойны.

На лице убийцы отразилось искреннее отчаяние, к которому примешивалось беспокойство.

– Ах!.. Я никого не хочу оскорблять, господин следователь, – простонал он. – Вы меня спрашиваете, я вам отвечаю… Вы сами убедитесь, что я говорю правду, если позволите поведать вам мою маленькую историю.

Глава XIX

Если подозреваемый болтливый, то дело в шляпе – такая поговорка ходит по коридорам Дворца правосудия.

Действительно, немыслимо, чтобы подозреваемый, которому следователь ловко задает наводящие вопросы, мог долго разглагольствовать, не выдав своих истинных намерений или мыслей, не открыв свою сокровенную тайну вопреки твердому желанию сохранить ее.

Даже самые простодушные подозреваемые давно поняли это. И поэтому они, всем обязанные небывалому напряжению ума, ведут себя более чем сдержанно. Спрятавшись за своей системой защиты, как черепаха в панцире, они как можно реже, недоверчиво, пугливо выглядывают оттуда. На допросе они вынуждены отвечать, но делают это неохотно, урывками. Они вообще скупятся на подробности.

Этот же подозреваемый был чрезмерно словоохотливым. Ах!.. Казалось, он не боялся «подставить себя». Он ни минуты не колебался, в отличие от тех, кто дрожит при мысли, что одним словом может разрушить роман, которым они пытаются заменить правду.

В других обстоятельствах это было бы свидетельством в его пользу.

– Ну, так объясните!.. – ответил господин Семюлле на невысказанную просьбу подозреваемого.

Убийца не сумел скрыть радость, которую ему доставила свобода действий. Блеск глаз, раздувавшиеся ноздри выдавали удовлетворение, подобное удовлетворению исполнителя романсов, которого настойчиво просят выйти к роялю.

Убийца расправил плечи, откинул голову назад, словно оратор, уверенный в своих средствах и возможностях, провел языком по губам, увлажняя их, и сказал:

– Так вы хотите услышать мою историю?

– Да.

– Так вот, господин следователь, знайте, что однажды, лет сорок пять назад, папаша Тренгло, ставший директором труппы благодаря своей гибкости, силе и изворотливости, отправился из Генгама в Сен-Бриё по большой дороге. Разумеется, он путешествовал со своими двумя фургонами, супругой, снаряжением и артистами. Все шло прекрасно. Но, проехав крупный населенный пункт под названием Шатлондран, посмотрев направо и налево, он заметил на краю рва нечто белое, причем оно урчало. «Надо посмотреть, что это такое», – сказал он своей супруге. Папаша Тренгло остановился, спустился, подбежал ко рву, взял белое в руки и воскликнул. Вы спрашиваете меня, что он там нашел. О, бог ты мой! Все очень просто. Он нашел вашего покорного слугу в возрасте примерно десяти месяцев.

С этими словами подозреваемый поклонился всем присутствовавшим.

– Разумеется, – продолжал он, – папаша Тренгло отнес меня своей супруге, славной женщине. Она, взяв меня на руки, осмотрела, ощупала и сказала: «Он крепкий, этот мальчуган, и хорошо развитый. Надо его оставить, потому что его мать имела подлость бросить малыша. Я буду учить его, и он лет через пять-шесть станет нашей гордостью». И они принялись подыскивать мне имя. Стояли первые майские деньки, и они решили назвать меня Маем. С тех пор я Май, других имен у меня нет.

Подозреваемый замолчал, переводя взгляд с одного слушателя на другого, словно ища у них одобрения. Не найдя его, он продолжил:

– Папаша Тренгло был человек простой, он не знал законов. И поэтому он не сообщил о своей находке властям. Таким образом, я жил, но не существовал, поскольку, чтобы существовать, надо быть записанным в книги мэрии.

Пока я был мальчишкой, меня это не волновало. Но позднее, когда мне исполнилось шестнадцать лет, когда я стал задумываться о небрежности этого славного мужичка, я в глубине души радовался.

Я говорил себе: «Май, мальчик мой, ты не записан ни в один из правительственных реестров, значит, тебе не придется испытывать судьбу, значит, тебя не заберут в солдаты». В мои намерения отнюдь не входило становиться солдатом. Да я ни за какие коврижки не завербовался бы!

Намного позже, когда я вышел из призывного возраста, один человек, знающий законы, сказал мне, что если я попробую восстановить свое гражданское состояние, у меня возникнут крупные неприятности. И тогда я решил жить на птичьих правах.

Быть никем – это и хорошо, и плохо. Я не служил, это правда, но у меня никогда не было документов.

Ах!.. Я попадал в тюрьму чаще, чем мне хотелось бы, но, поскольку я никогда ни в чем не был виновен, мне удавалось выкручиваться… Вот почему у меня нет имен, и я не знаю, где родился…

Если у правды есть особый акцент, как утверждают моралисты, то убийца нашел его. Голос, жесты, взгляды, выражение лица – все соответствовало одно другому. Ни одно слово из его длинного рассказа не прозвучало фальшиво.

– А теперь, – холодно сказал господин Семюлле, – ответьте, на какие средства вы живете.

По озадаченному выражению лица убийцы можно было подумать, что он рассчитывал на то, что его красноречие мгновенно распахнет перед ним двери тюрьмы.

– У меня есть ремесло, – жалобно ответил убийца, – то, которому меня научила мамаша Тренгло. Я им живу и жил во Франции и в других местах.

Следователь решил, что он нашел брешь в системе защиты подозреваемого.

– Вы жили за границей? – спросил он.

– Немного!.. Вот уже шестнадцать лет, как я работаю то в Германии, то в Англии вместе с труппой господина Симпсона.

– Итак, вы циркач. И почему же при таком ремесле у вас столь белые и ухоженные руки?

Отнюдь не смутившись, подозреваемый вытянул руки вперед и посмотрел на них с явным удовольствием.

– Это правда, – сказал он, – они красивые… А все потому, что я за ними ухаживаю…

– Значит, вас содержат, но вы ничего не делаете?

– Ах!.. Вовсе нет!.. Понимаете, господин следователь, в мои обязанности входит разговаривать с публикой, чтобы «ввернуть комплимент», заговорить зубы… Не хочу хвастаться, но мне это хорошо удается.

Господин Семюлле погладил себя по подбородку, что всегда делал, когда ему казалось, что подозреваемый запутался в собственной лжи.

– В таком случае, – сказал он, – продемонстрируйте мне ваш талант.

– О!.. – воскликнул подозреваемый, решив, что следователь пошутил. – О!..

– Сделайте то, о чем я прошу, – продолжал настаивать следователь.

Убийца не стал упираться. В ту же секунду его подвижное лицо приобрело новое выражение. На нем отразилась причудливая смесь глупости, бесстыдства, иронии.

Вместо палочки он взял линейку со стола следователя и пронзительным, искаженным голосом, в котором слышались шутовские интонации, начал:

– Смолкни, музыка!.. А ты, дурная башка, закрой рот!.. Итак, дамы и господа, наступил час, момент и мгновение большого и уникального представления. Театр, которому нет равных в мире, покажет вам прыжки на трапеции и танцы на канате, акробатические номера, другие упражнения, демонстрирующие изящество, гибкость и силу при помощи столичных артистов, которые имеют честь…

– Хватит!.. – прервал подозреваемого следователь. – Вы это могли произносить во Франции, но в Германии?..

– Разумеется, я там говорил на языке страны.

– Так говорите же!.. – велел господин Семюлле. Немецкий язык был его родным языком.

Подозреваемый сбросил маску глупого простака, напустил на себя комичную напыщенность и без малейших колебаний произнес патетическим тоном:

– Mit Bewilligung der hochlöblichen Obrigkeit wird heute vor hiesiger ehrenwerthen Bürgerschaft zum erstenmal aufgeführt… Genovefa, oder die[8]8
  С разрешения местных властей перед почтенной буржуазией впервые выступит… Женевьева, или… (нем.)


[Закрыть]…

– Довольно, – суровым тоном произнес следователь.

Он встал, скрывая свое разочарование, и добавил:

– Сейчас мы позовем переводчика, который нам скажет, изъясняетесь ли вы столь же легко и на английском.

При этих словах Лекок скромно выступил вперед:

– Я знаю английский, – сказал он.

– Замечательно. Подозреваемый, вы слышали, что я сказал?

Убийца вновь преобразился. Теперь на его лице читались британские равнодушие и суровость. Жесты стали скованными и размеренными. Серьезным тоном он начал:

– Ladies, and Gentlemen, Long life to our queen, and to the honourable mayor of that town. No country England excepted, – our glorious England! – should produce such a strange thing, such a parangon of curiosity!..[9]9
  Дамы и господа! Долгой жизни нашей королеве и досточтимому мэру этого города. Ни одна страна, за исключением Англии – нашей славной Англии! – не способна создать столь странную вещь, такой пример любопытства!.. (англ.)


[Закрыть]

Подозреваемый беспрерывно говорил в течение целой минуты. Господин Семюлле облокотился о свой стол, подперев голову ладонями. Лекок с трудом скрывал свое раздражение. И только Гоге, улыбающийся секретарь, забавлялся…