Текст книги "История Гарнета (ЛП)"

Автор книги: Эми Эвинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Следует долгое молчание.

– Так… – говорю я, вертя конверт в руках, – мы можем его сжечь?

Аннабель охотно идет разжигать камин. Она берет конверт, а я беру письмо. Когда пламя за решеткой высоко поднимается, мы бросаем в него дорогую бумагу и смотрим, как она съеживается и дымит.

Я вздыхаю. Сожжение письма не меняет его предназначения.

– Ты можешь остаться ненадолго? – спрашиваю я.

Она застенчиво улыбается и кивает. Затем ее глаза проясняются.

Халма?

Я испускаю тяжелый стон. – Хорошо, ладно. Но я клянусь, что побью тебя в этот раз. Поэтому берегись.

Аннабель ухмыляется.

Глава 7

Следующие несколько дней весь Дом в волнении готовится к вечеринке по случаю моей помолвки.

К счастью, Мать позволяет мне оставаться в комнате и не спрашивает мнения по поводу фарфора, цветочных композиций и того подобного. Она ждет эту вечеринку больше, чем я. Весь дворец стоит на ушах. Могу поспорить, что вся Жемчужина смакует эту новость.

Это единственный раз, когда я не хочу быть центром внимания.

Аннабель, должно быть, занята суррогатом, потому что больше я ее не вижу. Хотя я не так часто выхожу.

За день перед вечеринкой Джордж приносит мне ланч и нерешительно спрашивает, – Не хотели бы вы прогуляться в саду, сэр? Выйти на свежий воздух?

Я сердито смотрю на него, и он быстро ретируется, возвращаясь на безопасную кухню, где, я уверен, остальные слуги восхитительно проводят время, сплетничая обо мне.

После письма с Домом Пера не было никакого общения. Что я вообще должен говорить Корал? Обычно когда я с девушкой, она из Банка, и флирт происходит естественно, потому что я уже знаю, чего меня хотят. Корал должна меня хотеть, верно? Я Гарнет из Дома Озера. Я богат, хорошо выгляжу, у меня есть титул… И все равно я чувствую, как нервы в моем животе скручиваются, подобно маленьким гусеницам. Я брызгаю водой себе на лицо и смотрю на свое отражение в зеркале ванной.

– Ты сможешь это сделать, – говорю я себе. – Всего одна ночь.

Но это не всего одна ночь. Это вся моя жизнь.

Я наливаю себе немного виски, чтобы успокоить нервы. Это не очень помогает. К тому времени, как Джордж приходит помочь мне одеться, я весь вспотел.

Он без единого слова поправляет мне манжеты и одевает пиджак смокинга, стряхивая любой волосок или пушок. Я затягиваю галстук. Я признателен Джорджу за молчание, потому что я не очень хочу разговаривать в данный момент. Я вообще сегодня не хочу разговаривать. А мне придется идти вниз, улыбаться, смеяться и притворяться, что это лучшая вещь, которая когда-либо случалась со мной, в то время как все, чего я хочу – спрятаться на всю оставшуюся жизнь.

– Все готово, сэр, – говорит Джордж. Мы оба разглядываем мое отражение в зеркале в полный рост.

– Отлично, – говорю я. Чувствую, будто мне горло сдавило. – Спасибо, Джордж.

Он колеблется, а затем говорит, – Я дам вам минуту побыть наедине, сэр.

Я киваю. Как только он закрывает дверь, я делаю несколько глубоких, успокоительных вздохов.

– Не будь таким трусом, – говорю я вслух. Я надеваю на себя ослепительную улыбку и покидаю комнату.

Джордж ожидает меня, из чего я делаю вывод, что Мать поручила ему проводить меня в бальный зал, чтобы я не сбежал. Естественно, Лорд и Леди Пера уже здесь вместе с Корал. Ее светлые волосы сегодня завиты еще больше. Она моргает, глядя на меня своими большими голубыми глазами, и напоминает мне фарфоровую куклу.

– Добрый вечер, – говорю я ей с поклоном. – Мой господин, моя госпожа.

Мать выглядит довольной. Я не знаю, чего она ожидала. У меня все-таки есть хоть какая-то воспитанность.

Оказалось, что от нас с Корал никто не ожидает разговоров. Мать и Леди Пера обсуждают, когда и где должна быть свадьба, кто должен ее обслуживать; я пытаюсь прервать их и придумать что-то другое. Но ничего не приходит в голову. Моя будущая жена стоит рядом со мной, и мне даже нечего ей сказать.

Начинают прибывать гости, поэтому Мать переключает свое внимание на них. Корал и я стоим вместе, и перед нами выстраивается небольшая очередь. Всевозможные варианты «Поздравляю» и «Я так счастлива за вас обоих». Пустые слова от пустых людей. Половину из них волнует только то, что они вообще были приглашены. Другая половина, скорее всего, надеется, что я сотворю что-нибудь заслуживающее сплетен.

Подходит Карнелиан с ее компаньоном.

– Полагаю, я должна тебе десять тысяч диамантов, – говорит она с ухмылкой, сжимая руку своего партнера. Должно быть, она наслаждается ситуацией. Довольно необычно видеть ее счастливой, когда я тот, кто несчастен.

– Я не настаиваю, сестренка, – говорю я. – Не хотелось бы, чтобы ты потеряла все свои деньги за один раз.

Ее лицо немного грустнеет, и я чувствую себя виноватым. Но она не может меня оскорблять и думать, что я не скажу что-нибудь в ответ.

– Я желаю вам обоим всех благ, – говорит компаньон, и мне приходится приложить немало усилий, чтобы не закатить глаза.

– Спасибо, мистер Локвуд, – заливается соловьем Корал. Откуда она знает его имя? Я не помню, как его зовут, а он живет в моем доме. Затем я замечаю, что многие женщины в зале оглядываются на него.

Я совсем не понимаю привлекательности компаньонов.

Они отходят от нас, чтобы дать другим оказать нам фальшивые любезности. Я подслушиваю обрывки разговоров, пока тупо улыбаюсь и пожимаю руки.

– … не видела ее еще сегодня.

– Думаешь, она беременна?

– Нет, мы бы знали.

– Я слышала, что Курфюрстина начинает нервничать.

– Чепуха. Курфюрстине не о чем волноваться.

– Но если Графиня хочет, чтобы ее дочь вышла замуж…

В этот момент прибывают Курфюрст и Курфюрстина. Все низко кланяются, и все разговоры прекращаются. Леди, которых я подслушивал, спешат подлизаться к Курфюрстине. Звучало так, будто они говорили о суррогате Матери.

Я чувствую каплю вины, когда вижу Люсьена. Я не рассказал ему о новой виолончели и о том, что сказала Мать в машине в тот день. Но в данный момент суррогат меня не очень волнует.

Я не заметил ее прибытия, но в какой-то момент я замечаю ее в толпе. Она стоит рядом с Матерью, которая беседует с Леди Пера и Курфюрстиной. Люсьен подает Курфюрстине бокал шампанского, и наши взгляды на секунду встречаются.

Мне сдавливает грудь – меня посетило неприятное ощущение. Я чувствую себя загнанным, беспомощным. Куда бы я ни повернулся, везде мне предъявляются требования и ожидания. Я хочу повернуть время вспять, вернуться туда, когда моя жизнь вращалась вокруг вечеринок, которыми я действительно наслаждался, когда суррогаты были лишь маленькими пешками на шахматной доске, молчаливыми предметами рядом со своими хозяйками. По моему бедру стекает капля пота, и я чешу свою промежность, не обращая внимания на то, что я на публике. Что еще Мать может сделать со мной?

– Итак, – говорю я Корал, когда поздравительная очередь заканчивается. – Это было забавно.

Это сарказм, но она с энтузиазмом улыбается.

– Не правда ли? Мне никогда прежде не уделяло внимание столько людей. И все выглядят так мило, да? Поверить не могу, что это все ради нас!

Я так опешил от ее искренности, что на мгновение теряю дар речи. Она не понимает, что мы для них – развлечение? Никто не пришел сюда, потому что их волнует наша свадьба. Мать даже не пригласила моих настоящих друзей. Мы как цирковая программа на пару дней. Через несколько дней мы, скорее всего, нас сменит что-то еще.

Самое грустное – это то, что мне нравилось быть подобным цирком.

– Ага, – говорю я, потому что у меня есть чувство, что если я скажу, о чем думал на самом деле, то она может заплакать. Заиграла музыка, и начались танцы. Карнелиан выводит своего компаньона на танцпол, неловко двигаясь в его руках. Мать танцует со всеми, создавая идеальный образ идеальной хозяйки, смеясь и салютуя бокалом шампанского, и для всего мира выглядит так, будто она по-настоящему счастлива за своего сына.

Вся эта ложь и фальшь… Я вырос в этом окружении, но до этого вечера мне никогда не было настолько тошно.

– Эш Локвуд – весьма желанный компаньон, – говорит Корал, кивая туда, где моя кузина наступает ему на ноги. – Карнелиан повезло, что твоя мама купила его.

– М-м, – говорю я.

– У меня был прекрасный компаньон, – мечтательно говорит Корал. – Его звали Рай. Он был очень забавным.

Не уверен, что сказать на это. К счастью, теперь, когда мы свободны от наших матерей и обязанностей вечеринки, Корал не нуждается в собеседнике для поддержания разговора.

– Знаешь, я собираю миниатюрные чайные сервизы, – говорит она. – У меня их почти две сотни. Самая большая коллекция в Жемчужине. – Она гордо поднимает подбородок. – Некоторые из них датируются эпохой Диаманты Великой.

Миниатюрные чайные сервизы? Она не могла просто читать книги или вышивать крестиком как нормальная девушка? Разве нормальные девушки не этим занимаются?

Она как раз описывает один из сервизов, светло-голубой с изящной детальной росписью в виде стаи птиц в полете, когда меня спасают идущие к нам Мать и Отец. Мать призывает к тишине.

– Благодарю вас всех за то, что присоединились ко мне для празднования этого особенного события! – восклицает она. От меня не ускользает то, что она не упомянула Отца. – Давайте поднимем бокалы за счастливую пару – Гарнета из Дома Озера и Корал из Дома Пера.

Поднимаются бокалы, и люди пьют.

– А теперь, – продолжает Мать, – мой суррогат исполнит для вас небольшую программу. Не пройти ли нам в концертный зал?

Я вижу, как Уильям уводит ее, а затем Мать выводит меня из бального зала, Корал рядом со мной, и все гости следуют за нами по главной лестнице в концертный зал.

– Суррогат твоей матери так чудесно играла на балу у Курфюрста, – говорит Корал. – Я не знала, что она сыграет нам сегодня!

– Я тоже, – говорю я.

Мы занимаем свои места в середине первого ряда. Я замечаю, что Курфюрстина заботится о том, чтобы Курфюрст сидел слева от нее, как можно дальше от Матери. Стул, пюпитр и виолончель уже на сцене. Публика перешептывается, и я вижу, как Карнелиан бормочет что-то своему компаньону, от чего он слегка хмурится.

Затем на сцену выходит суррогат, и весь зал бурно аплодирует. Надеюсь, она снова сыграет ту песню, которая была на балу у Курфюрста. Хоть что-то хорошее произойдет сегодня.

Кажется, она меньше нервничает, может потому что она уже это делала и даже перед большим количеством людей. Она ставит виолончель между колен и оглядывает море лиц, будто она Рид Пурлинг или какой-то другой музыкант, будто ей платят за то, что она здесь. Словно она главная на этой сцене, хотя бы на мгновение.

Ее стоит за это уважать.

Она переворачивает страницу на пюпитре, поднимает смычок и начинает играть. К моему удовольствию, это та же самая песня с бала Курфюста. Я даю нотам омыть себя водопадом звука. Я снова думаю о своей клетке, о ходе жизни, и что я мог бы сделать, если захотел, если бы имел свободу выбора. Кого бы я выбрал в жены? Я думаю обо всех девушках, которых когда-либо целовал, которым улыбался, флиртовал, и ни одна из них не заставляет меня хоть что-то почувствовать. Разве ты не должен хоть что-то чувствовать? Или это просто устаревший взгляд, возникший у меня в голове после чтения огромного количества сказок в детстве? Между моими мамой и папой определенно нет любви, как и у родителей моих друзей, если уж на то пошло.

Я никогда не задумывался, как это грустно.

Песня заканчивается, и я громко аплодирую вместе со всеми. Я смотрю в конец ряда и вижу самодовольную Мать и скучающего Отца. Карнелиан как всегда угрюмая, но ее компаньон хмурится даже больше, что странно.

Суррогат протягивает руку, чтобы перевернуть страницу на другое произведение, и немного морщится. Она начинает следующую песню, и что-то явно не так – кажется, она потеет, и ее губы плотно сжаты. Внезапно ее смычок с визгом съезжает по струнам и падает на пол. Она с ужасом смотрит на свои колени.

Виолончель падает с неприятным звуком, и все подскакивают. Теперь мы можем видеть, почему она запнулась.

Через ее платье просочилась ярко-красная кровь, и она продолжает идти, стекая по ее подолу и капая на пол. У нее все руки в крови. Я вижу, как ее губы двигаются, и думаю, что это «помогите». Я не раздумывая встаю. Она падает, и, прежде чем я успеваю что-то сделать, из-за кулис появляется белое пятно.

Люсьен ловит ее, прежде чем она падает на землю.

– Приведите доктора! – кричит он. Женщины начинают кричать, все в замешательстве.

– Что происходит? – спрашивает Корал.

Я не знаю. Что происходит?

Мать вбегает на сцену, за ней Курфюрст, и я спешу за ними, пока вокруг меня образуется толпа. Я слышу стоны суррогата, когда Люсьен мягко укладывает ее. На сцене лужа крови, и ее подол больше красный, чем зеленый. Мать в ужасе.

– Доктор в Банке, – говорит она.

Получается, суррогат может умереть. Я знаю, что суррогатов постоянно убивают, но одно, когда знаешь, а другое, когда сам видишь.

– Мы немедленно отправим кого-нибудь, – говорит Курфюст.

– Нет времени, нам нужно остановить кровотечение. – Люсьен в ярости. В его спокойном внешнем виде, который он так хорошо поддерживает, появилась брешь, и в ней я вижу абсолютную панику и страх. И я осознаю, что Люсьен любит это девушку.

– Моя госпожа, где ваш медицинский кабинет? – спрашивает он. Мать молча смотрит. Никогда не видел ее такой растерянной. – Госпожа!

Она очнулась. – Сюда, – говорит она.

Люсьен осторожно поднимает девушку, словно она стеклянная, и несет ее мимо Матери, мимо меня сквозь толпу знати, которая выглядит одновременно шокированной таким поворотом событий и жаждущей распространить новости о Кровавой Помолвке Гарнета.

Затем Люсьен, Мать и девушка исчезают из зала. Отец выглядит пораженным.

– Что же, – говорит он, хлопая мне по плечу, – нам нужно…

Он кивает на всех гостей.

– Я это сделаю, – ворчу я, потому что Отец может быть таким бесполезным на светских мероприятиях.

– Дамы и господа, – призываю я, и в зале наступает молчание. – Премного благодарен за ваш визит на мою помолвку. Приношу извинения за прерывание торжества, но очевидно, что суррогат моей матери нездоров. Нашей семье необходимо уединение.

– Конечно, – говорит Курфюрстина, которую с виду поворот событий вечера не особенно расстроил. Затем она обращается к залу, будто это ее дом и ее вечеринка. – Давайте покинем Графиню с миром и надеждой, что ее суррогат переживет эту ночь. Я слишком хорошо знаю, что такое потеря суррогата, и я не пожелала бы этого никому из королевской семьи.

Данное заявление смехотворно по нескольким причинам – во-первых, она не совсем королевская семья, и, во-вторых, она точно пожелала бы смерти суррогата такому конкурентному Дому, как наш. Но это заставляет всех уйти, и за это я благодарен.

– Мне остаться? – спрашивает Корал, схватив меня за локоть.

– Что? – говорю я– Нет. – Затем, осознавая, что это прозвучало грубее, чем я хотел, добавляю, – Тебе следует пойти домой со своей матерью. Я… сообщу о состоянии суррогата завтра. – Я улыбаюсь для верности.

– О. Да, конечно, – Она улыбается мне, когда подходит Леди Пера, чтобы забрать ее.

Концертный зал медленно пустеет. Не знаю, должен ли я стоять у дверей и всех провожать, но у меня нет сил, и в чем смысл иметь бунтарскую репутацию, если я не могу ей хорошенько воспользоваться, когда нужно?

Я в одиночестве стою на сцене. Кровь суррогата разливается по начищенному полу, окружая ее виолончель, словно красное озеро, и это кажется неправильным, потому что она, несомненно, любит эту виолончель. Я стягиваю пиджак своего смокинга, подбираю инструмент и начинаю вытирать с него кровь. Но у меня неуклюжие руки, и получается так, что я больше размазываю ее, чем вытираю.

Дверь за кулисами распахивается с громким стуком. Ко мне мчится Аннабель; ее глаза наполняются слезами, когда она видит кровь на полу, виолончель в моих руках. Она поднимает на меня взгляд, ее лицо полно ужаса, и трясущимися руками она пишет:

Мертва?

– Нет, – говорю я. – Она в медицинском кабинете. Думаю, Люсьен ей занимается. Это… выглядело нехорошо.

Она зажимает рот рукой, и по ее щекам текут слезы. Затем она устремляется вперед и выдергивает из моих рук виолончель.

– Я просто пытался… пытался ее вытереть, – говорю я, но она не может писать, потому что у нее рука занята виолончелью. Поэтому она пылко смотрит на меня, а затем свирепо показывает себе на грудь, и я знаю – она говорит мне, что это ее работа. В этом жесте видно желание защитить, что напоминает мне о лице Люсьена, когда он смотрел на окровавленную фигуру девушки на полу. Аннабель тоже любит этого суррогата.

Она резко разворачивается и уносит виолончель из концертного зала, а я стою один на сцене, пока Мэри и какие-то другие служанки не приходят отмывать кровь.

Глава 8

Я не сплю всю ночь, сидя в своей гостиной, уставившись на аркан в моих руках, ожидая звонка.

Она в порядке? Что случилось? У меня теперь проблемы? Мне нужно было это предвидеть? Был ли я слишком занят, дуясь на всех по поводу своей помолвки, и упустил что-то важное? Люсьен теперь рассекретит детали моей интрижки с Циан? Аннабель ненавидит меня?

Вопросы повторяют себя снова и снова – бесконечный круг одних и тех же мыслей и страхов.

Как это со мной случилось? Вот он я, чуть не схожу с ума по поводу благополучия суррогата. Не думаю, что смог бы сказать, как выглядит любой из суррогатов, которых я встречал прежде. Блондинки, брюнетки, рыжие… они все как куклы, куклы с расплывчатыми лицами, которые не имеют значения, потому что кто они такие? Никто. Собственность. Но лицо Люсьена. И Аннабель…

Я даже не знаю ее имени. У них есть имена? Думаю, им дают номера на Аукционе. Может, они родились с номерами. Они вообще рождаются обычным способом? Я никогда не воспринимал их как настоящих людей, пока сегодня не услышал крик этой девушки.

Я ужасный человек?

Из-под штор просачивается бледный серый свет, признак нового дня. Я злюсь на себя, уже почти сдаюсь и иду в постель, когда серебряный камертон дрожит и поднимается с моей ладони.

– Она в порядке? – спрашиваю я, прежде чем у него появляется шанс заговорить.

На другом конце чувствуется легкое замешательство, и я думаю, что, скорее всего, я немного его удивил.

– Да, – говорит он, и звучит он необычайно устало. – Она будет жить.

Я выдыхаю, и ощущение, будто я держал этот вдох всю ночь. Голова гудит от облегчения.

– Это хорошо, – говорю я.

– Да. – И снова намек на удивление в его голосе.

– Что? – спрашиваю я, слишком усталый и измотанный, чтобы соблюдать вежливость. – Ты думал, что мне все равно? Ты думаешь, я не человек?

– Нет, – отвечает он. – Я думаю, что ты из королевской семьи.

Я чувствую завуалированное оскорбление, но не понимаю его.

– Что это значит?

– Это значит, что ты не видишь мир так, как видит его большинство людей в этом городе.

Я хмурюсь. – Этот город любит знать.

Люсьен посмеивается сквозь свою усталость. – О, Гарнет, – говорит он. – Ты ничего не знаешь об этом городе. Ты знаешь Жемчужину и Банк. Жемчужина терпит тебя из-за твоего высокого статуса, а Банк любит тебя, потому что с твоей помощью продаются газеты.

Никто никогда, никогда не говорил со мной так. Я открываю рот, чтобы напомнить ему, кто есть кто в наших отношениях, но затем из меня выходит весь воздух, и я осознаю, то он прав.

Я – ничто. Я просто роскошная и дорогая трата времени.

– Тогда зачем ты попросил меня о помощи? – говорю я.

Он вздыхает. – Я не просил. Я шантажировал.

Верно. Я давлю на глаза костяшками пальцев.

– Люсьен, что такого важного в этой девушке? Почему ты так о ней заботишься?

– Почему ты так думаешь?

– Помимо того факта, что ты заставил меня следить за ее каждым передвижением?

– Ты проделал посредственную работу, в лучшем случае. И если я слежу за кем-то, это не значит, что я забочусь о них. Ты даже представить не можешь, за сколькими людьми я слежу. Почему ты думаешь, что эта девушка чем-то отличается?

– Твое лицо сегодня, – говорю я в лоб. – Когда она истекала кровью и… плакала. Это было очевидно.

Очередная пауза. На этот раз она затянулась, и я уже не могу терпеть.

– У них есть имена? У суррогатов, я имею в виду, – говорю я. – Откуда они появляются?

– Они из Болота, – отрывисто говорит он. – Безусловно, ты знаешь об этом. И да, у них есть имена.

– У всех? – Как только вопрос слетает с моих губ, я жалею, что его задал.

– У всех.

– Ну и как ее зовут тогда?

Люсьен раздражается. – Почему тебя это волнует, Гарнет из Дома Озера, наследник Графини, член Дома-Основателя?

– Не бросайся мне тут титулами. Это не я.

– Правда? Тогда просвети меня, пожалуйста. Скажи мне, кто ты. Скажи мне, что ты заслуживаешь знать ее имя.

– Заслуживаю? – Я встаю, мой пульс учащается. – Ты говоришь мне, что я не заслуживаю знать имя какого-то суррогата?

– Именно это я тебе и говорю. Ты делишь людей на две группы – члены королевской семьи и все остальные. Ты когда-нибудь пытался задуматься, что «все остальные» чувствуют по вашему поводу? Что они – люди со своими собственными правами, надеждами, мечтами и чувствами? И что они превосходят вас в численности по крайней мере в десять раз?

Я не знаю, что на это сказать. Потому что он прав.

– Ты знаешь, что происходит с суррогатами, Гарнет? – продолжает Люсьен, и его голос становится похожим на змеиный шепот.

– Они… они делают королевских детей, – запинаюсь я.

– А затем?

Я сомневаюсь. – Я не знаю.

– Они умирают. Все. До. Единой. Деторождение для них смертельно.

Я вынужден повторить последнее предложение в своей голове больше трех раз, прежде чем я его понимаю.

То есть все до единой девушки, которых я видел на поводке, на балах или молча сидящих за обеденным столом… они все мертвы.

– Это… это не может быть правдой. Почему… как такое могло случиться?

Это вызывает откровенный смех у Люсьена. – Ты когда-нибудь вообще думал о суррогатах, пока я тебя не попросил присматривать за одной из них? Не мог бы ты описать одну из них, кроме Вайолет?

– Вайолет? – говорю я.

Тишина.

– Ее зовут Вайолет? – спрашиваю я снова более приказным тоном.

– Да, – неохотно отвечает Люсьен.

– Ох. – Вайолет. Вайолет играет на виолончели. Аннабель заботится о Вайолет. Теперь это ощущается по-другому, когда я это так произношу. Суррогата зовут Вайолет.

Если у Вайолет моя сестренка, то Вайолет умрет.

– Так… что за план? Ты пытаешься найти для нее какой-то способ родить ребенка и выжить?

– Нет.

– Тогда что? Ну же, Люсьен. Пожалуйста. Доверься мне.

Ожидание его ответа кажется бесконечным.

– Могу ли я? – спрашивает он наконец. – Какое обещание ты можешь дать, чтобы я был уверен?

Я упорно задумываюсь на мгновение. Люсьена не волнуют деньги, драгоценности или что-то подобное. Кажется, его волнуют люди.

– Я клянусь Аннабель, – говорю я. – Если я сделаю что-то, что принесет суррогату неприятности, она будет наказана в десятикратной мере. А я никогда не причинил бы ей боль.

– Хм. – Люсьен, кажется, впечатлен. После небольшой паузы, он говорит, – Я принимаю обещание.

– Здорово, так что за план?

– План, – драматично говорит он, – вызволить ее из Жемчужины.

Глава 9

Его план безумен. Невозможен.

Это Люсьен, поэтому естественно он не рассказал мне о подробностях, но он в жизни не сможет увести ее из дома моей матери. И все же я пытаюсь придумать способ, с помощью которого он смог бы это сделать. Вывести ее через тоннели для слуг? Похитить на Зимнем Балу? Спрятать в ящике для доставок?

И он не расскажет мне, куда он ее направляет и что планирует с ней делать, как только она выберется. Он, должно быть, самый невозможный человек из всех, кого я когда-либо встречал.

Вайолет несколько дней остается в постели после выкидыша – Люсьен сам сказал мне о том, почему у нее было столько крови. Я не знал, что беременность может быть настолько опасной. Когда она наконец покидает комнату, я вижу ее только, когда она гуляет в саду. Через одно из окон наверху я наблюдаю, как она блуждает между рядами аккуратных кустов. Кажется, ей нравится западная стена; по крайней мере, она всегда направляется в ту сторону. Затем она пропадает в более заросших частях сада или в лабиринте из живой изгороди.

Тем временем мои возможности смотреть за ней иссякают все больше и больше. Свадебные планы вступают в полную силу. Мать решила, что теперь я должен быть включен в каждый этап этого процесса, будто женитьба сама по себе еще не наказание. Меня заставляют сидеть на бесконечных демонстрациях фарфора (Корал, наверное, потеряла бы сознание от удовольствия), дегустациях еды (это не так уж плохо), и Мать настаивает, чтобы я помогал ей с постоянно меняющейся рассидкой гостей.

Меня и Корал заставляют присутствовать на различных обедах, чаепитиях, ужинах, иногда с нашими матерями, а иногда без них. Узнать ее немного получше перед свадьбой, конечно, хорошо, но в то же время отвратительно, просто потому что она не такая интересная.

Мать договаривается с портным, чтобы тот пришел и начал работать над моим смокингом, на один из дней после обеда. Я, конечно же, сперва немного брожу по библиотеке, просто чтобы быть уверенным, что опоздаю. Пока я слоняюсь между рядов, наполненными скучными историями разных Курфюстин и Курфюстов, до меня доносится пара голосов – Карнелиан и другой девушки. Мой пульс учащается, и я подхожу ближе.

– Я ничего не задумала, – говорит другая девушка, и я знаю, что это, должно быть, Вайолет. Никогда не слышал, как она разговаривает, но что-то в этом голосе похоже на нее. – Мне просто… нравятся книги.

Я слышу, как Карнелиан фыркает. – Ну да, – говорит она. – Посмотрим.

Я не собираюсь дать ускользнуть возможности поговорить с девушкой, за которой я смотрел почти два месяца.

– Какие-то проблемы, дамы? – спрашиваю я. Они обе выглядят напуганными, когда я появляюсь из-за полок.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Карнелиан. – Я думала, у тебя примерка смокинга.

Мое лицо принимает одно из своих лучших удивленных выражений. – Правда? Полностью выскочило из головы. – Я осматриваю Вайолет сверху вниз. Она, кажется, нервничает, хотя любой был бы нервным, если Карнелиан загнала в угол. – Мучаешь суррогата, кузина? Сделай так, чтобы Мать тебя не поймала.

Странно теперь называть ее суррогатом, когда я знаю ее имя.

– Я ее не боюсь, – говорит Карнелиан, вздергивая подбородок.

– Нет, боишься, – говорю я. – Эй, а где этот компаньон, которого она тебе купила? Слышал, ты от него никогда не отходишь.

Ее лицо становится красным, и выглядит так, будто она может расплакаться. Она с презрением смотрит на Вайолет, словно Вайолет виновата в том, что компаньона нет рядом, затем разворачивается на каблуках и уносится прочь.

Так или иначе, мне удалось поговорить с Вайолет наедине. Я так горжусь собой, хоть это была и случайность. Интересно, знает ли она о своей судьбе, что она должна умереть, дав моей Матери то, что та хочет. Интересно, что она думает о Люсьене, если он тоже скармливает ей сведения лишь маленькими порциями.

Но я не могу сказать ничего из этого вслух.

– Она всегда была немного чувствительной, – говорю я, смотря вслед Карнелиан и пожимая плечами. – Ох, я Гарнет, кстати.

– Я знаю, – говорит она, и я вынужден рассмеяться.

– Конечно, ты знаешь. – Я отвешиваю ей один из самых своих вычурных поклонов. – Мне сопроводить тебя обратно в твою комнату?

– О, эм, не стоит, – говорит она. Выглядит так, будто она боится меня больше, чем Карнелиан.

– Я настаиваю, – говорю я, беря ее под локоть. И он совсем как у любой девушки. Отвратительно, что подобные вещи продолжают меня удивлять.

– Скажи мне, – говорю я, пока мы направляемся к выходу из библиотеки. – Кого ты ненавидишь больше? Моего отца или мать?

Более чем уверен, что у нее не было контакта с Отцом, но до смерти хочу знать, что она думает о Матери.

– Прошу прощения? – потрясенно говорит она.

– Я бы назвал свою мать, – говорю я. Ратник патрулирует залы и, когда я прохожу мимо, встает по стойке смирно, пуговицы на его пиджаке блестят. – Мой отец такой же скучный, как столб, поэтому на него по крайней мере легко не обращать внимания. Но мою мать игнорировать невозможно.

Вайолет не отвечает, и я обнаруживаю, что начинаю болтать о пустяках, говорить все, что приходит в голову, надеясь получить хоть какую-то реакцию, хоть какое-то осознание, что это за человек, и почему Люсьен так о ней заботится.

– Она стала еще хуже с тех пор, как Карнелиан сюда переехала. Бедный ребенок. Сначала умирает ее отец, потом мать совершает суицид. Скандально. Позор для Дома Озера.

– Мать Карнелиан убила себя? – пораженно говорит она.

Я киваю, пока мы взбираемся на второй этаж по одной из задних лестниц. – Она была странной женщиной, моя тетя. Странной и грустной. Мне так и не удалось узнать ее получше – моя мать презирала ее. Думаю, Карнелиан ненавидит ее и скучает по ней в одинаковой мере. Поэтому с ней очень неприятно находиться рядом.

Мне в голову приходит мысль, что с тех пор, как тетя Опал умерла, я ни разу не говорил о ней так много.

– Почему она ее ненавидит? – спрашивает Вайолет.

– Потому что мать оставила ее совсем одну, – говорю я. Мне становится жаль Карнелиан в свете этого разговора.

– Почему Герцогиня презирала вашу тетю?

Она серьезно? Моя тетя была в новостях задолго до того, как взяла веревку и обвязала ее вокруг шеи.

– Потому что она сбежала, – говорю я. – У вас в Болоте же есть газеты, да? Тетю Опал не жаловали в Доме Озера. Особенно после того, как она отвернулась от своего королевского происхождения и сбежала с каким-то газетчиком из Банка. – Я усмехаюсь, потому что поверить не могу, что Мать ведет себя так, будто я самый позорный член этой семьи. – Да уж, моей матери пришлось несладко. Сумасшедшая сестра, разорванная помолвка – с Курфюрстом, из всех людей – и… я. А, мы на месте.

Мы подошли к ее покоям, и я стучу в дверь. Аннабель открывает ее и выглядит очень удивленной при виде меня с ее подопечной.

– Аннабель, – кричу я, обвивая ее рукой, чтобы Вайолет видела, какие мы друзья и что я совсем не страшный. Аннабель краснеет и пытается сделать реверанс, но я мешаю. Если бы не Вайолет, она скорее всего ударила бы меня своей доской за то, что я такой неприличный.

– Я вернул суррогата в целости и сохранности, – говорю я, и она благодарно опускает голову. – Было очень приятно познакомиться с тобой, – говорю я Вайолет. – Официально. Уверен, что снова скоро тебя увижу. И постарайся не вставать на пути у Карнелиан, если получится, – добавляю я, подмигивая. – Думаю, у нее с тобой свои счеты.

Эти слова звучат правдивее в моих ушах, чем я думал. Хотя они и не общались так уж много, у меня есть сильное ощущение, что Карнелиан терпеть не может Вайолет. Но затем я пожимаю плечами и направляюсь на примерку своего смокинга, потому что, ну в самом деле, что такого Карнелиан может сделать?