355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Эллис Питерс » Роза в уплату » Текст книги (страница 4)
Роза в уплату
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 13:37

Текст книги "Роза в уплату"


Автор книги: Эллис Питерс



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава четвертая

Брат Жером, вменивший себе в обязанность пересчитывать братию по головам – все ли присутствуют в положенном месте в положенный час – и вообще строжайшим образом следивший за поведением всех монахов, и молодых, и старых, отметил, что, в то время, как в дормитории вставали и собирались к заутрене, в одной из клетушек царила тишина. Брат Жером, немного удивившись, счел своим долгом заглянуть туда: брат Эльюрик (а это было его место) всегда служил образцом добродетели. Но даже добродетельный человек может иногда оступиться, а удобный случай упрекнуть в недостатке усердия такого примерного монаха, как Эльюрик, выпадал редко, и упускать его нельзя было ни в коем случае. Однако на сей раз рвение брата Жерома пропало втуне, и слова благочестивого упрека остались непроизнесенными, потому что клетушка была пуста, кровать безукоризненно заправлена, и лишь открытый молитвенник лежал на узком столике. Очевидно, брат Эльюрик поднялся раньше своих собратьев и уже стоял где-нибудь в церкви на коленях, погруженный в молитву. Жером почувствовал себя так, будто его обманули, и с еще более кислой, чем обычно, миной набросился на всех, у кого глаза были еще мутными ото сна или кто зевал, идя по направлению к внутренней лестнице, ведущей в церковь. Брат Жером одинаково терпеть не мог и тех, кто превосходил его самого в благочестии, и тех, кому этого благочестия недоставало. Брату Эльюрику еще предстояло поплатиться.

Все заняли свои места в хоре, и брат Ансельм затянул первые молитвы литургии. Как мог человек, которому уже перевалило за пятьдесят, говоривший обычно голосом даже чуть более низким, чем голоса большинства его собратьев, как мог он петь в самом высоком регистре, доступном только лучшим мальчикам-певчим? И как не боялся? Жером снова стал пересчитывать братию по головам, и у него даже улучшилось настроение, так как он увидел оправдание собственному поведению: одного не хватало. И этим одним был брат Эльюрик. Пал образец добродетели, сумевший завоевать расположение приора Роберта, выражавшееся с присущим тому достоинством и важностью – а к этому брат Жером относился весьма ревниво! Хватит Эльюрику почивать на лаврах! Приор никогда не опустится до того, чтобы пересчитывать братию или выслеживать их проступки, но если ему шепнуть – он прислушается.

Заутреня подошла к концу, и монахи цепочкой двинулись обратно к лестнице. Предстояло завершить туалет и подготовиться к завтраку. Брат Жером немного задержался и, тронув за локоть приора Роберта, с праведным негодованием зашептал тому в ухо:

– Сегодня утром у нас есть прогульщик. Брат Эльюрик не был в церкви. И у себя на месте его нет. Там все приведено в порядок, я даже подумал, что он раньше нас ушел в церковь. Я представить не могу, где он может быть и что могло заставить его так пренебречь своими обязанностями.

Приор Роберт остановился и нахмурился:

– Странно! Именно он! А ты посмотрел в капелле пречистой Девы? Если Эльюрик поднялся очень рано, чтобы убрать ее алтарь, и потом долго стоял, погрузившись в молитву, он мог заснуть. Это бывает с лучшими из нас.

Однако Эльюрика в капелле пречистой Девы не было. Приор Роберт поспешил выйти из церкви, чтобы перехватить аббата, направлявшегося через большой монастырский двор к своим покоям.

– Отец аббат, мы несколько обеспокоены по поводу брата Эльюрика.

Реакция на прозвучавшее имя была моментальной: аббат Радульфус повернулся и внимательно и настороженно взглянул на говорившего.

– Брат Эльюрик? А что с ним?

– Он не присутствовал на заутрене, и его нигде нет. По крайней мере, там, где он должен быть в этот час. Это так не похоже на него – пропустить службу, – искренне добавил приор.

– Действительно, не похоже. Эльюрик – благочестивая душа.

Аббат произнес эти слова почти неслышно, как бы обращаясь сам к себе. Мысленно он опять видел перед собой молодого монаха, так болезненно воспринимающего свалившееся на него горе, слышал, как тот, задыхаясь, страдая, изливал свою тоску, повествуя о своей недозволенной любви, с которой так мужественно боролся. Впечатление от того разговора было еще слишком живо в памяти аббата. Что, если исповеди, отпущения грехов и освобождения от обязанности, связывавшей Эльюрика с возможным искушением, оказалось недостаточно? Человек обычно весьма решительный, Радульфус колебался – что предпринять в данном случае, как вдруг увидел выскочившего из сторожки и бежавшего к ним со всех ног привратника. Полы и рукава его рясы развевались.

– Отец аббат, там у ворот человек, бронзовых дел мастер, который арендует бывший дом вдовы Перл. Он говорит, что у него неотложное дело. Спрашивает вас, не хочет сказать мне, чтобы я передал…

– Иду, – сказал аббат Радульфус и, обратившись к приору, который собрался следовать за ним, добавил: – Роберт, пошлите кого-нибудь еще поискать, в садах, на хозяйственном дворе… Если не найдете его, возвращайтесь ко мне.

Быстрым шагом аббат двинулся к воротам. Властность его голоса и энергичность движений были таковы, что никто не посмел пойти за ним. Слишком многое сплелось – хозяйка дома, розы, арендатор, охотно взявший на себя роль, которая так пугала Эльюрика, его исчезновение из монастыря, какое-то известие, принесенное извне… Постепенно стал проступать рисунок узора, нити которого были окрашены в весьма мрачные тона.

Найалл ждал у дверей привратницкой. Широкое костистое лицо мастера казалось застывшим, от пережитого потрясения под свежим загаром проступала бледность.

– Вы хотели меня видеть? – спокойно произнес Радульфус, внимательно и как бы оценивающе глядя на Найалла. – Я здесь. Какое известие вы принесли?

– Милорд, я подумал, что лучше рассказать все вам, а дальше вы поступите, как найдете нужным. Вчера из-за дождя я остался ночевать у моей сестры, а утром вернулся домой и вышел в сад. Милорд, розовый куст госпожи Перл разрублен и сломан, а один из ваших братьев лежит под ним мертвый.

Аббат Радульфус на некоторое время погрузился в тяжкое раздумье. Потом он произнес:

– Если вы знаете, кто это, назовите его имя.

– Я знаю его. Он трижды раз в году приходил срезать розу для госпожи Перл. Это брат Эльюрик, хранитель алтаря пречистой девы Марии.

На этот раз молчание было более долгим и еще более тяжелым. Затем аббат спросил:

– И давно вы нашли его?

– Перед самой заутреней, милорд. Когда я проходил мимо церкви, служба еще не началась. Я пришел сюда сразу, но привратник не хотел беспокоить вас во время богослужения.

– И вы все оставили на месте? Ничего не тронули?

– Я только приподнял его голову, чтобы посмотреть на лицо. Он лежит в том же положении, как я нашел его.

– Хорошо! – сказал Радульфус и поморщился: это слово вполне подходило к оценке действий Найалла, но в остальном ничего хорошего, разумеется, не было, напротив, все выглядело весьма мрачно и страшно. – Подождите минуту, я пошлю еще кое за кем, и мы все вместе пойдем в ваш сад.

Не сказав больше никому ни слова, даже приору, аббат взял с собой брата Ансельма и брата Кадфаэля, которые подписали договор с Джудит Перл как свидетели со стороны аббатства. Только им поведал аббат Радульфус о беде брата Эльюрика, и им же он сообщил ужасную новость. Духовник Эльюрика был связан тайной исповеди, да и в любом случае аббат Радульфус не выбрал бы субприора Ричарда в качестве мудрого советчика в таком трудном деле.

Молча стояли они вчетвером у тела брата Эльюрика, глядя на жалкую кучу черного тряпья, отброшенную в сторону руку покойного, искалеченный куст и окровавленный нож. Найалл отошел на несколько шагов, не желая мешать монахам, но был готов в любой момент ответить на их вопросы.

– Бедное исстрадавшееся дитя, – вздохнув, промолвил аббат Радульфус. – Боюсь, мне не удалось помочь ему, его болезнь была более тяжелой, чем мне показалось. Он просил освободить его от обязанности вручать розу, но не мог вынести, чтобы это делал кто-то другой, и попытался погубить куст. И погубил себя вместе с ним.

Кадфаэль пристально вглядывался в истоптанную землю. Все они старались не подходить слишком близко, чтобы ничего не потревожить, чтобы все осталось таким же, каким было, когда Найалл опустился на колени и повернул к свету бледное мертвое лицо.

– Вы считаете, он лишил себя жизни? – спросил Ансельм. – Значит, мы должны осудить его как самоубийцу? Как бы нам ни было жаль его?

– А что же еще? Скорее всего, эта нежданная любовь, свалившаяся на него, въелась в его душу так глубоко, что он не мог пережить, чтобы кто-нибудь другой пошел к этой женщине. А иначе зачем он выскользнул ночью из монастыря и прокрался сюда, в этот сад? Зачем было рубить куст? И оставалась одна только ступенька, которую он в отчаянии и перешагнул, – внушенное сатаной желание вместе с розами погубить и свою жизнь. Он думал, что такая смерть наверняка запечатлит его образ в памяти этой женщины. Ведь вам двоим известно, как велико было его отчаяние. Вот и нож лежит возле его руки.

Это был не кинжал, а простой нож на длинном черенке, острый и тонкий, такой обычно носят при себе для самых разных надобностей: им можно и мясо резать за столом, и обороняться где-нибудь в пути от разбойников или от кабана в лесу.

– Возле руки, но не в руке, – коротко заметил Кадфаэль.

Аббат Радульфус и брат Ансельм повернулись и внимательно посмотрели на него. В глазах у них мелькнула надежда.

– Смотрите, как он вцепился пальцами в землю, – продолжал Кадфаэль. – Причем на земле крови нет, а нож в крови по самую рукоятку. Троньте его руку, видите – она уже коченеет, сжимая землю. Нет, он никогда не держал ножа в руке. А если бы он носил при себе нож, разве не висели бы у него на поясе ножны? Ни один человек в здравом уме не станет носить такой нож без чехла.

– Человек, который не в себе, станет, – печально возразил аббат. – Ему нужен был нож, чтобы сделать с розовым кустом то, что он сделал. Разве не так?

– То, что сделано с розовым кустом, сделано не этим ножом, – сказал Кадфаэль решительно. – Даже острым ножом такой толстый ствол пришлось бы рубить никак не меньше часа. Это сделано другим орудием, более подходящим для такого дела, серпом или топориком. Более того, смотрите, след от удара начинается гораздо выше, там, где одним, ну, двумя ударами можно было перерубить ветку. Но потом трещина на стволе сползает вниз, к толстой части, откуда в течение многих лет отпиливали сухие ветки, и на их месте образовались очень твердые наросты.

– Боюсь, брат Эльюрик был не мастер управляться с топором, – произнес брат Ансельм, криво улыбнувшись.

– А второго удара не последовало, – продолжал Кадфаэль, как будто его и не прерывали. – Если бы ударили второй раз, куст был бы срублен. Я думаю, что и первому, единственному удару помешали. Кто-то вцепился в руку, занесшую топор, и он скользнул по толстому пню. Наверное, топор крепко застрял в нем, а у человека, который держал его, не было времени ухватиться обеими руками и выдернуть. Иначе зачем он стал бы хвататься за нож?

– Ты хочешь сказать, – медленно произнес аббат Радульфус, – что здесь ночью были два человека? Один, пытавшийся срубить куст, и другой, пытавшийся ему помешать?

– Да, мне кажется, так.

– И тот, кто пытался защитить куст, кто схватил разбойника за руку, отчего топор соскользнул, и кто получил за это удар ножом…

– Был брат Эльюрик. А как могло быть иначе? Без сомнения, он пришел сюда ночью потихоньку, своею волей, но не для того, чтобы срубить куст, скорее, чтобы сказать последнее «прости» своей несбыточной мечте, посмотреть последний раз на розы, которые никогда больше не увидит. Но он пришел очень вовремя и застал здесь человека, у которого были совершенно иные намерения, который собрался рубить розовый куст. Разве мог Эльюрик вытерпеть такое? Конечно, он бросился на защиту куста, вцепился в руку, занесшую топор, и отвел его в сторону, так что он вонзился в толстую часть ствола, у корня. Борьба, которая, судя по следам на земле, завязалась, длилась, очевидно, недолго. Эльюрик был безоружен. У другого же, пусть он и не мог воспользоваться своим топором, был нож. И он пустил его в ход.

Воцарилось молчание, оно длилось долго. Аббат и брат Ансельм смотрели на Кадфаэля и обдумывали его слова. Постепенно они начинали верить тому, что он сказал, и на их лицах стало проступать что-то похожее на облегчение и благодарность. Ведь если Эльюрик не самоубийца, если он встретил смерть, честно исполняя свой долг, пытаясь предотвратить злодеяние, тогда, независимо от его мелких прегрешений, ему обеспечено место успокоения на кладбище и в потустороннем мире, как блудному сыну, вернувшемуся в отчий дом.

– Если бы все случилось иначе, – настаивал Кадфаэль, – топор был бы здесь. А его нет. И вытащил его, конечно, не наш брат. Да и принес его сюда, клянусь, не он.

– Но если ты прав, – произнес Ансельм задумчиво, – тогда тот, другой, ушел, не закончив начатое.

– Да, он вытащил застрявший топор и бежал, желая как можно скорее оказаться подальше от места, где совершил убийство. Осмелюсь утверждать: он и не думал убивать, это было сделано в минуту отчаяния и страха, когда наш несчастный брат в ярости бросился на него. Злодей бежал от мертвого Эльюрика в куда большем ужасе, чем бежал бы от живого.

– Тем не менее это убийство, – строго сказал аббат Радульфус.

– Да, убийство.

– Значит, я должен известить замок. Это дело светских властей – ловить убийц. Жаль, – добавил аббат, – что Хью Берингар уехал на север, придется ждать его возвращения. Хотя, без сомнения, Алан Хербард немедленно пошлет за ним и сообщит о том, что произошло. Можем ли мы сделать здесь что-нибудь еще до того, как унесем брата Эльюрика домой?

– Давайте, по крайней мере, внимательно осмотрим все. Одно я готов сказать с определенностью, и вы сами можете убедиться в этом – все случилось после того, как дождь перестал. Когда они оба пришли сюда, почва была мягкой, поглядите, как хорошо видны их следы. А спина и плечи рясы юноши сухие. Может быть, мы теперь повернем его? Нас тут достаточно, мы сможем засвидетельствовать, в каком виде здесь все было.

Они подошли, с должным благоговением подняли остывшее, но еще не совсем окоченевшее тело и уложили его на спину на траве, выпрямив руки и ноги. Ряса Эльюрика спереди потемнела от влаги, впитавшейся с земли, а с левой стороны груди виднелось большое пятно запекшейся крови. Если в момент смерти лицо Эльюрика и носило печать ярости, страха и боли, то теперь оно приобрело выражение покоя, мягкости и юношеской невинности. Только полуоткрытые, словно рассерженные глаза хранили отсвет растревоженной души. Аббат Радульфус наклонился, осторожно закрыл их и стер грязь с бледных щек.

– Ты снял тяжесть с моей души, Кадфаэль. Конечно, ты прав, он не сам лишил себя жизни, ее у него отняли, отняли жестоко и несправедливо, и за это должна последовать расплата. А юноше, который здесь лежит, больше ничего не грозит. Если бы я сумел лучше понять его, может быть, он был бы сейчас жив.

Аббат сложил гладкие молодые руки мертвеца на его окровавленной груди.

– Я спал так крепко, что не слышал, когда перестал дождь, – сказал Кадфаэль. – Кто-нибудь заметил, когда он кончился?

Найалл перед этим подошел чуть ближе к монахам на случай, если от него что-нибудь потребуется.

– Дождь прекратился около полуночи, – сказал он. – Там, в Палли, перед тем как пойти спать, моя сестра открыла дверь, выглянула наружу и сказала, что небо очистилось и, похоже, ночь будет ясной. Но отправляться в путь было слишком поздно, – добавил он, по-своему поняв, почему монахи повернулись и посмотрели на него. Ведь до этого они совершенно не замечали его присутствия. – Моя сестра, ее муж и дети подтвердят, что я провел у них ночь и ушел, когда рассвело. Можно, конечно, сказать, что в семье всегда будут выгораживать своего. Но я назову имена двоих или троих, с кем поздоровался, идя по Форгейту, когда возвращался утром домой. Они подтвердят мои слова.

Аббат бросил на Найалла удивленный взгляд: его мысли были заняты другим, и он сначала не понял, что хочет сказать мастер.

– Такая проверка – дело людей шерифа, – произнес наконец Радульфус. – Я не сомневаюсь, что вы говорите правду. Значит, дождь кончился к полуночи?

– Да, милорд. Между Палли и Шрусбери всего три мили, вряд ли здесь было иначе.

– Все сходится, – сказал Кадфаэль, опускаясь на колени рядом с телом. – Эльюрик умер часов шесть-семь назад. Он пришел сюда после того, как дождь прекратился, значит, земля была влажной и мягкой, и на ней должны были остаться следы обоих. Тут они боролись и истоптали все вокруг, так что ничего не разобрать, но они же как-то вошли в сад, а один из них и вышел.

Кадфаэль поднялся с колен и потер мокрые ладони одна о другую.

– Не двигайтесь и посмотрите возле себя. Мы могли затоптать какие-нибудь следы, но у нас всех, кроме одного, на ногах сандалии, и у брата Эльюрика тоже. Мастер Найалл, откуда вы утром вышли в сад?

– Из дома, – ответил Найалл, кивком указывая на дверь.

– А брат Эльюрик, когда приходил каждый год за розой, как он попадал сюда?

– Через плетеную калитку в стене двора, как мы вошли сейчас. И он всегда вел себя очень тихо и скромно.

– Значит, прошлой ночью, когда он хотя и тайно, но без всяких дурных намерений пришел сюда, он наверняка вошел так же, как обычно. Давайте посмотрим, прошли ли тут где-нибудь ноги, обутые не в сандалии. – И Кадфаэль осторожно двинулся по траве в сторону калитки.

На тропинке, которая в дождь сильно размокла, а потом подсохла и снова стала ровной и мягкой, сохранились следы всех, кто здесь прошел – отпечатки трех пар плоских подошв, тут и там накладывавшиеся одна на другую. Впрочем, их могло быть и четыре, поскольку размер сандалий был у всех одинаков. Кадфаэль надеялся различить среди следов те, что отпечатались глубже остальных, потому что хозяин сандалий прошел здесь, когда почва была более влажной и мягкой, если, конечно, по счастливой случайности, они избежали участи быть до неузнаваемости затоптанными позже. Все следы вели только в одну сторону – никто из монахов не выходил из сада. Кроме этого, на земле был хорошо виден широкий ясный след от подошвы сапога, явно оставленный одновременно с отпечатками сандалий. Найалл сказал, что это его след, и в доказательство поставил в него свою ногу – совпадение было полным.

– Кто бы ни был тот, второй, – сказал Кадфаэль, – вряд ли он вошел сюда с улицы, как это делают честные люди. И вышел он, оставив здесь лежать мертвого человека, не этим путем. Посмотрим еще где-нибудь.

С восточной стороны сад был огражден стеной дома, принадлежащего кузнецу Томасу, с западной – мастерской и жилищем Найалла; отсюда выйти было нельзя. Но по другую сторону северной стены находился выгон, куда легко было проникнуть с поля, и этот путь не просматривался ни из одного, ни из другого дома. На расстоянии нескольких шагов от искалеченного розового куста за стену цеплялась виноградная лоза, одичавшая, старая, очень редко приносившая плоды. Ее скрюченный ствол в одном месте отошел от стены, и, когда Найалл приблизился, он увидел, что там, где ствол изогнулся и рос параллельно стене, образовалась как бы ступенька. Чья-то нога и воспользовалась ею как опорой, когда человек в отчаянной спешке карабкался на стену.

– Вот! Он перелез здесь! С той стороны, на выгоне, почва повыше, а когда он убегал отсюда, ему нужна была приступка.

Подошли остальные и стали разглядывать это место. Сапог того, кто лез на стену, несколько раз царапнул по коре лозы – в царапинах осталась земля. А внизу, под лозой, в почве отпечатался глубокий отчетливый след другого сапога, левого; человеку пришлось основательно опереться на эту, левую, ногу, потому что ему предстояло подскочить довольно высоко. Это был отпечаток сапога с каблуком, но с внешней стороны подошвы, сзади, там, где люди обычно снашивают каблуки, след был менее глубоким. Судя по отпечатку, сапоги были добротные, но поношенные. Наискось через отпечаток, начинаясь примерно у подушечки ступни, шел выпуклый рубчик – след трещины в подошве. Носок сапога с внутренней стороны против сношенного края каблука тоже отпечатался менее глубоко. Этот человек ходил с левого края пятки на правый край носка, опираясь на большой палец. Подпрыгнув, он оставил во влажной земле глубокий, четкий след, который, подсохнув, превратился в отличную литейную форму.

– Немного растопленного воска, – произнес, пристально вглядываясь, Кадфаэль, как бы про себя, – немного растопленного воска и твердая рука – и мы ухватим его за пятку.

Они так увлеклись изучением следа, оставленного убийцей брата Эльюрика, что никто не услышал легких шагов в доме, приближавшихся к открытой двери, и не увидел, как блеснуло солнце на лице Джудит, когда она показалась на пороге. Войдя в мастерскую и обнаружив, что там никого нет, она подождала несколько минут, и, поскольку Найалл не появился, дверь в жилые комнаты оставалась распахнута и по помещению пробегали золотисто-зеленые тени освещенных солнцем ветвей, шевелящихся на ветру, Джудит, хорошо знавшая расположение дома, решила выйти в сад и поискать мастера там.

– Прошу прощения, – промолвила она, ступив за порог, – но дверь была открыта. Я звала…

Она замолчала, удивленная и испуганная, увидев в саду монахов, в ужасе обернувшихся и уставившихся на нее. Трое бенедиктинцев в черных рясах, собравшиеся у старой бесплодной виноградной лозы, один из них – сам аббат. Что заставило их прийти сюда?

– Извините меня, – начала Джудит, остановившись. – Я не знала…

Найалл первым пришел в себя и быстро подошел к Джудит, стараясь оказаться между ней и тем, что она могла увидеть, отведи она глаза от аббата. Как бы защищая ее, он протянул руку, приглашая ее войти обратно в дом.

– Идемте, госпожа, здесь все в порядке. Ваш пояс готов. Я не ждал вас так рано…

Он не умел произносить успокаивающие слова. Джудит осталась стоять на месте и через плечо Найалла заглянула в окруженный стенами сад, и, когда она заметила лежавшее поодаль в траве неподвижное тело, взгляд ее похолодел и застыл. Женщина разглядела светлый овал лица, скрещенные на груди руки, казавшиеся особенно бледными на фоне черной рясы, увидела она и разрубленный у основания розовый куст, его обвисшие, вырванные из щелей стены ветки. Сперва Джудит не узнала мертвого юношу и вообще не поняла, что здесь произошло. Она только ясно ощутила, что все, случившееся в этих стенах, в этом некогда принадлежавшем ей доме, каким-то печальным образом связано с ней самой, словно она дала толчок череде ужасных событий, которые не в силах остановить, словно над ней стала сгущаться туча вины, смеющаяся над разительным несоответствием ее благих намерений и порочностью следствий.

Женщина не издала ни звука, она не отпрянула, не поддалась на неловкие уговоры обеспокоенного Найалла, умолявшего ее: «Идемте в дом, идемте, посидите там спокойно, а здесь все предоставьте аббату. Идемте же!» Он обнял Джудит за плечи, скорее чтобы заставить ее уйти, чем из желания поддержать, потому что она стояла прямо и твердо и в теле ее не ощущалось дрожи. Джудит положила руки на плечи Найалла, решительно противясь его настойчивым попыткам увести ее.

– Нет, оставьте. Это касается меня. Я знаю.

Тут подошли и монахи. Заговорил аббат:

– Госпожа, случившееся здесь, очевидно, огорчит вас. Я не буду ничего скрывать. Вы подарили нам этот дом, и узнать обо всем – ваше право. Но не принимайте этого к сердцу ближе, чем это приличествует благочестивой женщине, которая скорбит о безвременно отнятой молодой жизни. Случившееся ни в коей, даже самой малой мере не связано с вами, и все, что должно сделать по этому поводу, не входит в ваши обязанности. Ступайте в дом, все необходимое вам расскажут. Обещаю.

Джудит стояла в нерешительности, по-прежнему не отводя взгляда от мертвого юноши.

– Святой отец, мне бы не хотелось усугублять ваше горе. Оно и так велико, – промолвила она медленно. – Разрешите мне только взглянуть на него. Я должна это сделать.

Аббат Радульфус посмотрел женщине в глаза и отступил в сторону. Найалл убрал свою руку и сделал это очень мягко, почти тайком, боясь, что, когда он будет снимать руку с плеч Джудит, она осознает, что он прикасался к ней. Твердыми шагами она прошла по траве и остановилась, глядя на брата Эльюрика. Мертвый, он выглядел еще более юным и беззащитным.

Джудит протянула руку к поникшему кусту, сорвала один из полураскрывшихся бутонов и осторожно вложила его между пальцев брата Эльюрика.

– За все те розы, что ты приносил мне, – промолвила она. И, подняв голову, добавила: – Да, это он. Так я и знала.

– Брат Эльюрик, – произнес аббат.

– Я не знала его имени. Не странно ли? – Наморщив лоб, женщина по очереди обвела взглядом лица стоявших вокруг нее. – Я не спрашивала, а он не говорил. Как мало слов мы сказали друг другу, а теперь уже поздно. – Джудит сжала губы и надолго замолчала. Потом, когда оцепенение прошло и тепло вместе с болью снова засветилось в ее глазах, она обратилась к Кадфаэлю, которого знала лучше других: – Как это могло случиться?

– Идемте в дом, – сказал Кадфаэль. – Вы все узнаете.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю