Текст книги "Огнедева"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Одна за другой девушки, перекликаясь и собираясь вместе, тянулись к Див-озеру, которое еще называли Девьим. Мужчинам нельзя было сюда являться, да и девушкам позволялось его увидеть лишь несколько раз в году, в дни чествования русалок. Сюда они весной приносили в подарок росеницам рубашки, полотенца и венки, здесь окончательно прощались с ними.
И сюда же забрел заплутавший в незнакомом лесу князь Одд, понятия не имевший о том, что это озеро запретно для мужчин. Он вообще не знал ни о каком озере – просто лес вдруг расступился, он увидел поляну шириной в десяток шагов, а за ней – густые кусты, старые ивы и блеск воды. Озеро было неширокое, но длинное, вытянутое вдоль поляны, берега его густо заросли камышом и кустами, так что проходов к воде оставалось лишь несколько.
Устав от беготни по лесу, разгоряченный, Одд хотел умыться, как вдруг услышал за деревьями женские голоса. Скрывшись за ближайший куст, он всмотрелся – среди зарослей, на другом краю поляны, мелькнули уже знакомые белые рубашки. Одд присел, благодаря судьбу за то, что здесь есть где укрыться. И без пояснений он понял, что забрел туда, куда не надо было. В памяти его всплыли старинные предания Севера о таких же озерах в глухом лесу, где купаются валькирии, лебединые девы. Его пробирала жуть от ощущения, что он будто попал в предание: стена леса отгородила его от обычного человеческого мира, заперла в плену Той Стороны. Но даже если не думать о преданиях, он понимал, что эти женщины могли быть по-настоящему опасны. Он совсем недавно видел, как бесновались русалки, терзая мужчин, попавшихся им в руки. Если же здесь, в своих лесных владениях, они, разгоряченные праздником и особым отваром русалочьих трав, приводивших их в это неистовство, обнаружат мужчину, то могут счесть его присутствие оскорблением для своих богов – и тогда не посмотрят, кто перед ними. А с десятком разъяренных, не помнящих себя молодых женщин даже сильный мужчина не справится – можно живым не уйти. И Одд скрылся подальше в кусты, где была достаточно густая тень, и затаился там, надеясь, что его не обнаружат.
Но сам не отрывал глаз от Яромилы – ведя за собой два десятка подруг, она шла первой, и он сразу увидел ее. Ладожские девушки, в русальных рубашках-длиннорукавках, вышитых знаками воды и огня, грозы и дождевых облаков, покойных предков и прорастающих трав, в растрепанных венках, с травой и листьями в распущенных спутанных волосах, едва стояли на ногах от целодневного хождения, беготни и возни. Постепенно успокаиваясь, обессиленные буйством, они уже изнемогали от русалочьего духа, который вдохнула в них особая «русалья трава». Они приманили русалок, приняли их в себя и теперь должны были вынести их из земного мира. Тяжкая ноша неземного духа обременяла их, но оставалось немного – только искупаться в Див-озере, чтобы вода вымыла из их тел русалочий дух и унесла его за край неба. А они, освободившись от иномирного присутствия в себе, смогут вернуться домой, переодеться и присоединиться к остальным гуляющим. Обычно они успевали до того, как разожгут священный костер, и впереди их ждала веселая ночь, полная игр, песен и плясок.
Многие девушки уже напевали на ходу, предвкушая веселье и встречи с женихами. Позади Яромилы шли Дивляна, Белка и Веснояра – все три хохотали, будто пьяные, шатались от смеха, поддерживая друг друга и иногда вместе валясь на траву. По их обрывочным, сдавленным восклицаниям можно было понять, что они обмениваются воспоминаниями о ловле в роще: Дивляна успешнее всех приманивала парней задранным подолом, а Снежица и Белка ловчее других хлестали их крапивой, норовя попасть по тем самым частям тела, которые парни жаждали пустить в ход.
– А Осташка-то как?
– Ой, и не спрашивай! Сейчас расскажу!
– А он-то… А этот! А она! Слушай, слушай! – выкрикивали они, бешено теребя друг друга, и больше ничего нельзя было разобрать.
Веду я русалку от бора до бора,
– запела Яромила. Она тоже тяжело дышала, даже голова кружилась, но впереди манило теплым закатным блеском озеро, а за ним – отдых от утомительных обрядов, которые никому сегодня не стоили стольких сил, как ей. Она проводила из этого мира Лелю, теперь оставалось отослать русалок – и она снова станет просто человеком.
Ой, Лели-лели, от бора до бора!
– подхватили девушки, и даже те, что хохотали, постепенно успокоились и тоже стали петь.
По вечеру рано, из бора до бора,
Ой, Лели-лели, по вечеру рано!
Из бора до бора, в зелену дубраву,
Ой, Лели-лели, в зелену дубраву!
Русалка-лесовица, росяная сестрица,
Отвяжись, отступись, в белый свет не кажись!
Тут тебе не век жить, до весны здесь не быть!
Ступай в реку глубокую, на осину высокую,
Осина, трясись, а русалка, уймись!
Мне с тобой не водиться, не кумиться,
Ступай в бор, в чащу, к матери лесной!
Она тебя ждала, во мху постелюшку стлала,
Муравой устилала, подголовьице клала,
Там тебе и спать, а нас, внучек Дажьбожьих, вовек не видать!
В сини воды уходи, за мной больше не ходи!
Пока пели, дошли до берега. И когда песня кончилась, девушки с визгом бросились в воду. Белые рубашки, срываемые на ходу, полетели в разные стороны. Даже до Одда, таящегося под кустом, достигали брызги, воздух звенел от воплей. Одна из рубашек упала прямо на куст, за которым он сидел; не желая, чтобы его заметили, он тихонько стянул рубашку с куста и засунул поглубже под ветки. Наверное, их крики были слышны далеко, но никто не решился бы приблизиться, зная, что сейчас духи русалок покидают девичьи тела и уносятся с темной водой в подзакатную сторону – туда, куда уходит все неживое, отбывшее дозволенное время в земном мире. Попадаться на пути было крайне опасно, и сами девушки замирали от жути, чувствуя, как холодная вода омывает тело и вместе с ней выходит нечто чужое, на миг оставляя внутри пустоту. Сквозь ветви Одд видел, что вода кипит от резвящихся белых тел; казалось, буйный русалочий дух не хотел оставлять их, девушки брызгались, будто пытались утопить друг друга, визжали до хрипоты, плескались, будто хотели разбрызгать всю воду Див-озера по зеленым берегам.
Наконец сначала одна, потом другая, утомившись и замерзнув, стали выбираться на берег. Облепленные распущенными мокрыми волосами, в которых застряла трава, обнаженные, с ошалелыми глазами, они как никогда напоминали русалок. Но все же буйство их оставило, они уже почти пришли в себя. Выжимая волосы, девушки подбирали свои рубашки, наскоро вытирались, натягивали их и по одной, по две скрывались в лесу. Назад, в свои дома, им нужно было пробраться незамеченными – если кого-то заметят, то будет считаться, что русалки не ушли, и тогда весь год от них можно ждать разных пакостей.
Вот Дивляна, первой выбравшись из воды и спешно одевшись, убежала; ей не терпелось добраться до дома, переодеться и поскорее попасть назад на поляну, где ее с нетерпением ждал Вольга.
Яромила вышла из воды последней. Сестра Льдиса и Ласка, ее подруга, уже натягивали рубашки, прыгая, чтобы согреться; кроме них, на берегу никого больше не было. Завидев Яромилу, они помахали ей, приветствуя повелительницу русалок: дескать, мы пойдем и ты давай за нами, у костров встретимся! Яромила помахала им в ответ и пошла в ту сторону, куда кинула свою рубашку.
Только почему-то рубашки нигде не было. Она помнила, куда ее бросила, и знала, что оставила ее довольно далеко от воды, так что волной не смыло бы. За кусты, что ли, завалилась? Или в самом деле русалки унесли на прощание? Солнце уже село, но было достаточно светло, чтобы отыскать пропажу, и Яромила заглянула за куст.
И тут же поняла, в чем дело. Из гущи кустов ей навстречу шагнул человек, держащий в руках ее рубашку. Человек, которому тут никак не место, – мужчина, варяжский князь Одд. И все же Яромила ничуть не удивилась. Сами боги свели их здесь и сейчас – случилось то, чего она давно уже ждала в глубине души.
– Так вот где моя пропажа! – насмешливо воскликнула она. Ее негромкий утомленный голос, низковатый и хриплый, в котором еще слышалось дыхание холодной глубокой воды, показался голосом настоящей русалки, и тревожное и одновременно манящее чувство пробрало Одда. – А ты как сюда попал? Сюда мужчинам приходить нельзя. Это озеро – запретное. Только для… духов воды и земли. – Она не знала, как правильно назвать русалок на северном языке.
– Я не видел тут никаких духов, – ответил Одд. Он пытался смотреть ей в лицо, но у него ничего не получалось – взгляд против воли скользил по ее телу, по высокой красивой груди, белым плечам, тонкой талии, плавным изгибом переходящей в стройные, по-девичьи узкие бедра и длинные ноги. И его взгляд смущал ее так же мало, как если бы она и правда была духом воды, который своей красотой, словно оружием, подчиняет себе смертных мужчин. – Я видел… прекрасных дев, похожих на лебедей, которые сбросили здесь свое лебединое оперение…
Одд говорил прерывисто, как будто забывая простые слова, его дыхание участилось, лицо изменилось – он уже почти не владел собой, охваченный одним-единственным желанием. Его предупреждали: беги! – но он не помнил об этом, да и не послушался бы. Яромила собрала волосы, чтобы отжать их, потом взяла из рук онемевшего Одда свою рубашку и стерла с тела капли воды.
– Я не отдам тебе ее просто так. – Одд снова забрал у нее влажную рубашку. – Тот, кто подберет лебединое одеяние, получит власть над самой валькирией.
– А ты хочешь власти надо мной? – Яромила посмотрела на него, насмешливо изогнув брови.
– Я хочу… – Прерывисто дыша от волнения, Одд не сводил с нее глаз. Он мог не объяснять, чего именно ему хочется. – Ты прекрасна… как богиня… Ты – истинная ландвет… ты даже больше, чем ландвет. Ты была богиней Торгерд в кольчуге и шлеме, но в образе вашей богини… Лелье, да?.. Ты прекраснее во сто крат. Сама богиня любит тебя за то, что ты даешь ей такое прекрасное земное воплощение.
– Пять лет уже даю, – ответила Яромила. Теперь наконец-то она избавилась от божественного и русалочьего духа в себе и смотрела на все происходящее обычным трезвым взглядом. – С тех пор как мне тринадцать сравнялось. Я – старшая дочь старшей дочери Любшиного рода, на мне благословение Волхова. Пять лет меня на белом коне возят и славу мне поют, и я одна из всего честного народа пять Лет велика-дня не вижу. Все поутру на Дивинец собираются солнышко ясное встречать, смотреть, как оно играет в небе, все за травами в рощи идут, песни поют, жизни радуются, а меня теми же травами в бане моют, чтобы Лелю впустить. Все за белым конем ходят, в кругу пляшут, а я сижу в темноте, с завязанными глазами, не вижу ни людей, ни солнца, только и думаю, как бы в седле удержаться. Все Волхов славят с его невестой, а я… в воду падаю. Ко дну иду и думаю: утянет, не утянет? Выплываю, плыву и думаю: отпустит, не отпустит? И так страшно, так жутко мне… ведь возьмет, если захочет, потому как по доброй воле, по уговору старинному я людьми ему отдана… Понимаешь ты?
Она подошла к Одду вплотную и положила руки ему на грудь, словно искала защиты у живого человека от того темного, стылого ужаса речной глубины, куда была обречена сходить каждое лето – год за годом. Он обнял ее и прижал к себе, и она прильнула к нему, потому что порядком продрогла в вечерней роще после прохладной озерной воды, а от тела сильного мужчины исходило тепло, которого ей так не хватало. Он мог дать ей опору в этом мире, который требовал от нее напряжения всех ее человеческих сил, и даже больше.
– И теперь – все веселиться будут, а я буду Лелю в себе беречь. Я старшая дочь старшей дочери, она не отпускает меня, для себя бережет. Понимаешь ты? – шептала Яромила, покоряясь его объятиям и прижимаясь лицом к его плечу. – Никогда я, как человек, не жила. Все только, как она…
– Я понимаю, – шепнул Одд, зарываясь лицом в ее влажные волосы, которые, постепенно подсыхая, уже завивались на висках в задорные огненно-золотистые кудряшки. – Я знаю, каково это – носить в себе бога. Но боги никогда не выбирают для этого тех, у кого не хватит сил и простора в душе, чтобы их вместить. Через нас они выходят в человеческий мир, и мы делаем для них все, что можем. Но я освобожу тебя.
Его руки жадно скользили по ее телу, поглаживая по спине, по бедрам, и Яромила льнула к нему, согреваясь и постепенно расслабляясь. Впервые в жизни она встретила человека, достаточно сильного, чтобы не только понять ее, но и помочь ей. Того, кто не побоялся бы встать на пути у богини, кто не был скован трепетом и почтением перед волховским Ящером – ее божественным женихом. Яромила больше не хотела быть невестой Волхова. Уже пять лет она была богиней-Девой, и вечно юная Леля не давала ей двигаться дальше по дороге ее земной человеческой судьбы. Но теперь все – Яромила-Леля погибла, осталась на темном дне, и новой весной юная богиня-Дева найдет себе новое воплощение. Наконец-то она могла поддаться своему влечению – тому, что все эти дни зрело и крепло в ней, став неодолимым.
Губы Одда мягко касались ее лица, пока не добрались до губ, нежных и прохладных; она приоткрыла их, подчиняясь ему, и своим поцелуем он словно бы влил в нее тот жар, которым сам был переполнен. Дрожа от нетерпения, Одд поднял ее на руки, выбрал ровное место и осторожно положил Яромилу на траву, потом склонился над ней и стал целовать – сначала шею, потом спускаясь все ниже, на грудь, живот и бедра. Она не возражала, а только поглаживала его волосы и плечи, дыша все чаще и глубже. Ей было тепло, русалочий дух ушел, сменившись сладким томительным чувством, и неведомая сила словно несла ее вперед – сила любви, что поддерживает и обновляет мир.
Продолжая целовать ее, Одд лег рядом на траву, свободной рукой расстегнул пояс, стащил свою знаменитую красную рубашку, потом вторую, нижнюю, и отбросил их обе. Яромила гладила его по груди, по спине, по плечам, везде натыкаясь пальцами на шрамы – в основном старые, побелевшие, но один на правом плече оказался еще довольно свежим и выделялся красной неровной полосой. Ее руки гладили его по спине, коснулись бедер, и тогда он рванул узел на штанах, развязал их и сбросил до колен. Яромила развела бедра, позволяя ему поместиться между ними, и он накрыл ее собой, тяжело дыша и не в силах больше сдерживать свое желание. Но и она уже постанывала, изгибалась и двигалась, чтобы помочь ему, а также стремясь наконец дать выход своему томлению, теперь вовсе нестерпимому. Она почувствовала боль, но та почти растворилась среди наполнявшего ее возбуждения и не имела никакого значения, – и Яромила вскрикнула почти с торжеством, будто хотела, чтобы земля, вода и небо знали: кончается ее бесплодное девичье существование, из отцветающей Лели она становится плодоносящей Ладой, способной принести в мир новую жизнь.
В то же время она понимала, что рядом с ней не бог, а обычный человек, мужчина, забывший себя от страсти. Одд рычал, как зверь, постанывал и безотчетно терся лицом о ее лицо, то покусывал ее ухо, то поднимал голову, и она видела над собой его лицо с совершенно бессмысленным от упоенного блаженства взглядом.
Яромила вдруг впилась ногтями ему в спину, повинуясь еще незнакомому внутреннему порыву, провела по ней, не помня себя, и в это время Одд хрипло вскрикнул и опустился на нее, словно обессилев. Его переполняло чувство, будто он сделал нечто важное, и в то же время он испытывал облегчение и торжество. Он безотчетно стремился к Яромиле с того мгновения, как впервые увидел ее в лодье на Волхове, и вот добился – она принадлежала ему. Чувствуя восхищение, нежность и благодарность, медленно приходя в себя, он поглаживал ее кончиками пальцев с такой нежностью, которой трудно было ждать от его загрубелых рук.
Они еще некоторое время лежали на траве, тесно прижавшись друг к другу, но потом где-то вдали послышались голоса.
– Кто там? – Одд поднял голову. – Опять духи?
– Это ищут меня. – Яромила приподнялась и выглянула из-за его плеча. – Наверное, заметили, что я так и не пришла с озера. Не высовывайся. – Она положила руку на его затылок. – Если тебя здесь найдут – могут утопить. Забери свою одежду.
Не вставая с травы, Одд ловко завязал штаны, подобрал нижнюю рубашку, вывернул ее как надо и натянул. Пояс с позолоченными бляшками висел на ближайшем кусте, а верхняя рубашка завалилась куда-то. Искать ее было некогда, и он ползком отодвинулся дальше в заросли.
Яромила встала с травы и надела свою рубашку, которая лежала у нее под головой. Из-за деревьев вышли все те же Льдиса и Ласка.
– Ярушка! – несмело окликнули они. – Ты здесь?
– Русалки, что ли, ее унесли? – Из-за их спин показалась Снежица, уже одетая по-человечески, в нарядную рубаху с красными полосами и черную поневу с редкой крупной клеткой – как положено вдове, но это совершенно не шло ей, поскольку при взгляде на эту женщину трудно было сомневаться в ее могучих детородных способностях.
– Я здесь. – Яромила вышла из-за кустов. В траве у нее под ногами обнаружился смятый ком красного шелка, и она поспешно подняла его и свернула, чтобы не блестела причудливая золотая вышивка, сделанная мастерицами загадочного острова Эрин. – Что вы тут бродите?
– Да тебя потеряли! – Снежица пошла ей навстречу. – Твоя вуйка Вологориха нас послала: говорит, примечаю, все девки из леса вышли, а Ярушки нет одной! Не случилось бы чего, говорит! Ну, мы и пошли искать.
– Ой, что это у тебя, будто кровь на рубахе? – Ласка вдруг заметила небольшое красное пятнышко у нее на подоле.
– По лесу носились – коленку ободрала. – Яромила беззаботно отмахнулась. Крови было совсем немного. – Унялось уже, ничего.
Разговаривая, они стали удаляться от озера. Яромила не оглядывалась, старалась спрятать за спиной свернутую рубашку из плотного красного шелка. Одда никто не заметил, а ей еще нужно было добраться до дома и переодеться. А то, что его знаменитая рубашка осталась у нее – это хорошо. Яромила знала, для чего эта вещь ей пригодится. И даже знала когда.
Глава 10
Дивляна пробиралась к дому вдвоем с Веснавкой – Белка отстала от них, потому что ей нужно было к Зубцову двору, в другую сторону. Таясь за углами построек, кустами и пряслами, две русалки с мокрыми волосами и во влажных рубашках, липнувших к телу, перебегали от дома к дому, пригнувшись и стараясь не выходить на открытое пространство. При этом они посмеивались, тщетно призывая одна другую к тишине. Важно было, чтобы их никто не заметил. К счастью, немногие встречные не хуже самих девушек знали, что замечать их нельзя, поэтому, если и попадались им по пути люди, к примеру, Божилова молодуха, спешащая домой кормить грудного ребенка, или Веренина бабка, ковылявшая с горшком киселя для жальника, то те сами отворачивались и делали вид, будто любуются небом, лишь бы не взглянуть ненароком на русалок и не испортить все обряды по их проводам.
За Путениным двором девушки расстались: Веснавка метнулась к избушкам Братомеровой связки, а Дивляна со всех ног, пока никого рядом не было, пустилась к своему дому. Вот-вот, еще немного, только переодеться и наскоро заплести волосы, и можно бежать назад, к Купалиной горе, где с нетерпением ждет ее Вольга. Сегодня они, хоть и виделись не раз, едва смогли переброситься парой слов: то травы, то песни, то «вождение Лели» почти не оставляли возможности для разговора. И менее всего – изгнание русалок. Однако она и тут, распаленная озорным русалочьим духом, нарочно при его приближении задирала рубашку чуть не до подмышек, показывая все самое лучшее, что имела. Дивляна и сейчас давилась от смеха, вспоминая, как переменилось лицо Вольги при этом зрелище. И как жестоко он был разочарован, вместо жарких ласк получив удары жгучей крапивой! Но ведь так надо. Если во время изгнания русалок кто-то не утерпит, то попадет во власть настоящей русалки и до зимы проходит, как шальной. Некоторые мужики настолько теряют голову, что забывают все предупреждения, но, на счастье, отвар «русальей травы», который готовит Милорада, делает «русалок» не только неистовыми, но и весьма ловкими и быстрыми – не догонишь! Время Ярилы придет чуть позже – когда вода Див-озера вымоет русалочий дух и оставит теплое и беспокойное томление в крови.
И теперь, во время ночных игрищ, все будет по-другому! Еще бы мать не слишком пристально за ней следила и не приставила к ней опять, как в прошлый раз, братца Вельшу, чтобы тот отгонял слишком настырных женихов. Да Велем и сам рад будет, если его отпустят на свободу. Больно ему весело – всю купальскую ночь возле родной сестры отираться!
В доме было совершенно пусто, только в Доброниной избе оставалась Никаня со своим младенцем. Чудины тоже празднуют Купалу, которую называют смешным словом «кокуй», чем дают парням повод для множества шуток, – вспомнив об этом, Дивляна снова прыснула от смеха и зажала рот рукой. Остальные же домочадцы были на Купалиной горе. Дивляна скользнула в пустой дом, перевела дух – добралась удачно! – и стала подниматься из сеней по лесенке в повалушу. Освещалась та только небольшим окошком. Сейчас заслонка была отодвинута, но все равно в полутьме едва можно было разглядеть лари и лежанки. Не тратя времени на выбивание огня, Дивляна пробралась к своей лежанке, где заранее разложила новую праздничную одежду, и торопливо стянула влажную длиннорукавку. От той шел густой дух лесной зелени и озерной воды, напоминая о недавнем буйстве, и Дивляна отбросила рубашку.
И тут вдруг кто-то схватил ее из темноты и крепко облапил могучими руками! Дивляна вскрикнула от неожиданности: что за домовой на нее набросился в пустом доме? Знакомый голос шепнул ей в ухо:
– Да не ори, это же я!
Она узнала Вольгу – по голосу, по запаху, по тому радостному чувству, которое всегда охватывало ее рядом с ним.
– Ты откуда взялся? – охнула она шепотом, хотя услышать их было некому.
– За тобой пришел.
– Да ты что! – весело возмутилась Дивляна, смущаясь, что Вольга держит ее в объятиях обнаженную, и несколько надеясь только на темноту в повалуше. – Никому же нельзя видеть… а то русалки не отвяжутся!
– А я и не вижу. Тут темно! – Вольга засмеялся. – Темнее, чем в лесу. Зато и нас тут никто не увидит! – Он обнял ее крепче, передвинулся так, чтобы прижать к груди, наклонился и нашел в темноте ее губы. – А то там, на Купалке, за тобой в десять глаз следят…
– Ты с ума сошел! – задыхаясь от волнения, сквозь смех бормотала Дивляна, почти против воли обнимая его за шею и перебирая пальцами теплые русые кудри. То, чего она ждала, пришло гораздо раньше.
– Русалка меня заманила, с ума свела… – шептал Вольга, торопливо целуя ее лицо, шею, плечи.
Рука его легла ей на грудь, и Дивляна ахнула – по телу разлился жар, так что она невольно изогнулась и крепче прижалась к нему, чувствуя, что он тоже возбужден до предела.
– Смотри… кто с русалкой… поведется… тому вовек…
– А я и хочу, чтобы навек…
Вольга подтолкнул ее к лежанке, и они упали прямо на разложенные нарядные рубашки, приготовленные для велика-дня. У Дивляны еще хватило соображения вытолкнуть из-под себя чистые наряды и подпихнуть русалочью рубашку – она и так грязная, ее не жалко.
– Подожди, дай подложу, – шепнула она, пока Вольга торопливо избавлялся от одежды.
– А ты… того… еще не?.. – спросил он, склонившись над ней.
– Да ты что! Нам нельзя… было. Мы же – Лели. Ярушка – Деля, а меня ей на смену берегли, если вдруг замуж выйдет, а то ведь взрослая девка. А без Лели нельзя, Велеська у нас еще маленькая… была.
– Значит, не влетит тебе, если мы… – Руки Вольги уже скользили между ее бедер, и едва ли он сумел бы остановиться, даже если бы знал, что влетит им обоим, крепко влетит. Ярило сильнее всего на свете, тем более ненадежного юношеского благоразумия.
– А Велеське на другой год двенадцать сравняется, – отмахнулась Дивляна. – Мы к двенадцати созрели, и она поспеет, даст Макошь! Пусть теперь она Лелей будет! А я не буду!
И она крепче прижалась к его сильному горячему телу, не собираясь менять это блаженство даже на честь ездить на белом коне.
Про то, что Яромила тоже должна сюда вернуться, чтобы переодеться, Дивляна даже не вспомнила и потому не удивилась, что сестры так долго нет. Яромилу они встретили, только когда уже вышли из дома и торопливо направились к Велеше, надеясь, что их долгого отсутствия никто не заметил. Завидев впереди высокую фигуру Росяной Матери с распущенными, едва подсохшими волосами, Дивляна и Вольга поспешно спрятались за пряслом и переждали, пока Яромила пройдет мимо, и даже старательно зажмурились, уткнувшись один в другого лбами – теперь уже им нельзя было ее видеть. Она прошла, ничего не заметив, скрылась в доме, и тогда Вольга и Дивляна, глянув друг на друга, прыснули со смеху. И пошли дальше, держась за руки и смеясь на ходу. Вольга сиял пуще начищенного медного котла, из которого Леля на Дивинце вынимает людские жребии, Дивляна, румяная, с горящими глазами, тоже выглядела довольной. На пальце у Вольги блестело золотое кольцо из святилища богини Торгерд, которое Дивляна отдала ему, как и полагается на Ярилиных праздниках: получив от девушки какое-то ее украшение, парень отдает его своим старшим, а они идут с этой вещью к родным его избранницы, чтобы ее сосватать. Называется «задаточек взять». Уже было за полночь, к возжиганию купальского костра они опаздывали и потому торопились. Захваченные своим, они даже не задумались, почему Яромила так задержалась в роще. Мало ли какие могут быть дела у Росяной Матери?
На поляне уже вовсю пылал костер, зажженный Домагостем, люди сидели на бревнах и прямо на земле, шел пир. Ели кашу, вареные яйца, блины со сметаной, медом и творогом, пили медовуху, хлебали кисель. Пели песни – в каждом углу свою, так что ничего не разобрать, но всем было весело. Когда наелись, молодежь начала перекидываться крашеными яйцами: если парень бросал в девушку, это означало приглашение прогуляться вдвоем в рощу. Если кто промахивался или попадал не в ту, в которую метил, это вызывало громкий всеобщий смех. Причем чаще всех попадали в Снежицу – говорили, что в нее легко попасть, потому что очень уж крупна! А она, ничуть не смущаясь, хватала парня и увлекала в лес – бросил так бросил, теперь отвечай!
Затевали разные игры, все те же, где надо выбирать себе пару и где непременной частью были поцелуи. Парни тащили девушек к костру и заставляли прыгать – которая не прыгнет, та русалка и подлежит бросанию в воду, а этого девушкам, теперь одетым в расшитые, крашеные сряды, совсем уже не хотелось. Здесь собрались все ладожане до единого – не пришедший к купальскому костру считается добычей злых духов, – поэтому Велем даже Ложечку привел и как мог старался на пальцах объяснить ей, что тут к чему. Правда, она, судя по глазам, понимала и кивала. Наверное, и на ее неведомой родине есть похожий праздник. Вот Опенок и Селяня, оба уже красные от медовухи, набросились на нее с пучками крапивы и стали хлестать, подталкивая к костру: Ложечка дикими глазами глянула на них, не понимая, в чем дело, и тогда Велем схватил ее за руку и потянул бегом к костру.
– Прыгай, прыгай! – кричали девушки, боясь, что она попадет в огонь и обожжется, и сами для примера подпрыгивали на месте.
И Ложечка, сообразив, что нужно делать, вместе с Велемом, который помог ей разбежаться, длинным прыжком перенеслась через огонь.
– Ну, вот видишь, ничего страшного! – Обняв ее за кругом пламенного света и отвел в сторону, чтобы дать место следующей паре, Велем на радостях поцеловал ее.
Красивая полонянка давно нравилась ему, но объясняться с ней ему было трудно, да и она мягко уклонялась от попыток подружиться поближе. Вот и сейчас она вздрогнула и уперлась руками ему в грудь, стараясь оттолкнуть и говоря что-то непонятное. В ее больших карих глазах, озаренных огненными отблесками, мелькнул страх, и Велем тут же выпустил ее, не пытаясь продолжать. Он вдруг вспомнил, от чего она чуть не умерла полтора месяца назад, и понял, что в объятия мужчины ее потянет еще не скоро.
Через какое-то время снова появился князь Одд, и Домагость усадил его на почетное место. Варяг был уже в другой рубахе, синей, тоже богатой, отделанной полосками золотой парчи. Ему удалось незамеченным уйти с заколдованного озера, добраться до гостиного двора и там привести себя в порядок. Колль, который помогал конунгу переодеться, заметил на промокшей и пахнущей травой нижней рубахе несколько небольших кровавых пятнышек, а на спине конунга – свежие царапины весьма красноречивого вида. Парень, конечно, не смолчал, и по дружине мгновенно разнесся слух; пересмеиваясь, хирдманы передавали друг другу, что конунгу в эту ночь повезло именно так, как хотелось бы каждому из них. Впрочем, не ему одному. Ладожские женщины, во многом при помощи халейгов избежавшие плена, разорения и потери близких, отблагодарили их достаточно щедро.
Обе старшие дочери Домагостя к тому времени уже были возле костров: нарядно одетые, в вышитых рубашках, с шелковыми тканками на головах, с ожерельями из пестрых стеклянных бусин, которые сами по себе составляли целое приданое. Каждая такая бусина стоила куницу или серебряный шеляг, но Домагость ничего не жалел для любимых дочерей и мог убирать их богаче всех ладожских невест. Увидев Яромилу, Одд невольно вздрогнул и опять ощутил внутри волнение и томительный жар. В праздничных одеждах, с переплетенной косой, она показалась ему по-новому прекрасной. В отблесках огня золотое кольцо Торгерд ослепительно сияло на ее руке. То, что произошло возле озера – красивые девушки в воде, белые рубашки, похожие на лебединое оперенье, драгоценное кольцо на пальце одной из них – так напомнило песнь о Вёлунде, что Одд сам усомнился: действительно ли это случилось с ним или он опять вспомнил одно из сказаний, до которых был большой охотник?
Глядя на Яромилу, никто бы не сказал, что она недавно пережила что-то необычное. От буянящей Росяной Матери в ней ничего не осталось; держалась она, как всегда, приветливо и невозмутимо, была весела и на него посматривала с прежним дружелюбием. Но не успел Одд решить, что встреча у озера ему померещилась, как на него опять накатили воспоминания, он вновь ощутил тепло ее тела и понял, что все это было на самом деле. Ни о чем другом он не мог думать, отвечал невпопад, если к нему обращались. Иногда он с усилием заставлял себя отвести глаза от Яромилы, но не видел никого, кроме нее, и, даже отвернувшись, продолжал чувствовать, где она находится и что делает. Он никак не мог выйти из того сказания, в которое она его заманила, не мог преодолеть невидимую преграду, хотя вокруг вовсю бурлил и шумел простой человеческий мир. И в том сказании ему хотелось остаться навечно.
