Текст книги "Огнедева"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Глава 9
Войско вернулось в Ладогу всего за три дня до Купалы. Из взятых в плен людей Иггвальда больше половины выразили желание служить Одду, и он счел, что принять их в свою дружину ему более выгодно, чем продать. Таким образом, его силы пополнились еще двумя кораблями и почти сотней воинов. Подобные случаи в Северных странах нередки: остатки дружины побежденного вождя вливаются в дружину победителя, доказавшего, что его удача сильнее, и уже под его стягом продолжают путь за подвигами, славой и добычей. Остальных Одд велел освободить и даже выделил им самый маленький из Иггвальдовых кораблей – пусть возвращаются в море и несут с собой весть о том, как Одд сын Свейна отомстил своему врагу, а также о том, что вик Альдейгья пользуется покровительством могучего вождя и может за себя постоять.
О битве и об участии в ней дочерей Домагостя по округе ходили удивительные рассказы, далеко превосходившие действительность. Но думать о битвах уже не хотелось – Купала стояла на пороге, самый главный праздник летнего полукола [21]21
Полукол – полугодье.
[Закрыть]завладевал умами, притягивая к себе все мысли.
Сразу после возвращения войска Святобор в сопровождении младших детей и молодежи обошел все жилища Ладоги, собирая припасы: яйца, муку, зерно, сколько осталось, мед. Собранное отнесли к Милораде и сложили в клети. Медовуху она замешала немедленно, пристроив к этому делу всех своих и Братомеровых девчонок, чтобы та успела созреть до праздника.
Гроза ушла, следующие дни выдались теплыми и ясными, солнце заливало жаркими лучами траву, заставляя сверкать ярко-синий Волхов, густую зелень берегов, снежную белизну облаков. Праздновать победу и Купалу заодно ладожане начали немедленно по возвращении: мужчины весь день сидели на опушках, попивая мед и пиво и любуясь девичьими кругами. А девушки расцвели, словно маков цвет: набег Иггвальда испортил им весну, сорвал обычные Ярилины игрища, и весь свой задор они донесли до Купалы нерастраченным. Зато и праздник после победы над змеем из бездны ожидался веселый и радостный как никогда.
В день перед купальской ночью народ поднялся спозаранку. Солнце еще не всходило, но было совсем светло. Нарядившись в самые лучшие рубахи, украшенные особой купальской вышивкой, мужины, женщины, дети и подростки, старики и старухи, словене и варяги со всей округи собрались у подножия Дивинца. На вершину взошли Домагость, Милорада и Святобор, а за ними прочие старейшины с домочадцами, все, кому хватило места. От подножия растекалась пестрая толпа, и все, охваченные единым чувством, смотрели на восток.
Среди своих людей стоял и Одд. Его острый взгляд скользил по толпе Домагостевых родичей, выискивая Яромилу, – в последние дни конунг почти никого другого не замечал, но с ней старался видеться постоянно. Вон сама хозяйка, в праздничном головном уборе с двумя большими коровьими рогами, вон Дивляна – румяная, нарядная, в рубахе, крашенной корнем марены в приятный розовато-красный цвет, вон и младшая сестра, еще без девичьей ленты и поневы, но тоже в искусно вышитой рубашке. Дальше толпились какие-то дальние родственницы, но Яромилы не было – а уж ее голову и косу, сияющую червонным золотом, не заметить трудно. Почему ее нет? Одд был разочарован и чувствовал, что без нее праздник Середины Лета утратит для него половину смысла и почти все веселье. Он хотел видеть ее и испытывал какое-то лихорадочное нетерпение, все время оглядывая домочадцев воеводы в надежде, что она вдруг чудом появится.
Огромная толпа затихла, затаила дыхание, ожидая появления солнца. Вот первые лучи заиграли у края небосклона; Милорада подняла руки, приветствуя светило, и громко запела:
На Купалу рано солнце взыграло!
И по этому знаку толпа подхватила сотней голосов:
Священное имя Лели звенело, разносясь над берегами, над водой, улетая к самому солнцу, и вот уже казалось, что небо, земля, вода – весь белый свет – тысячей голосов славит богиню весеннего расцвета и призывает ее. Сегодня был день ее наибольшей силы и прощания с ней, день ее наивысшего торжества и гибели – вернее, претворения в нечто новое. Слезы выступали на глазах от пронзительного чувства радости – Леля была здесь, она вошла в людские сердца и улыбалась каждому из глубин его собственной души.
– Здоровы будьте, люди добрые! – начал Домагость, когда смолкли крики, приветствующие солнце. – Сегодня у нас светел праздник, честна Купала! А что днесь сделано, то пропало, днесь нам не сеяти, не жати, днесь нам звонки песни пети да сладки меды пити, честну Купалу славити!
– Подымемся мы на гору высокую, – подхватила за ним Милорада, – запалим мы огни палючие, покатим колеса огненны, да во быстры воды бегучие. Како солнце утром на гору вздымается, како ввечеру со горы скатается, матушке Сырой Земле слава!
– Гой! Купала! Слава! – вразнобой восторженно орали люди, после всех тревог дождавшиеся наконец самого светлого и радостного праздника в году.
Прокричав славления земле и воде, потом Красну Солнышку, потом Волхову-батюшке, общему отцу и кормильцу всех волховских словен, под предводительством той же Милорады народ пошел собирать травы, которые в этот день достигают наибольшей силы. С ней отправились в основном женщины и подростки, – но и многие из мужчин охотно к ним присоединились. Всякие работы в этот священный день запрещались, весь он был отдан только гуляньям, обрядам, славлению земли и ее богов.
Многие викинги из дружины Одда тоже пошли в лес – отчего же не прогуляться в такой прекрасный день, да еще в обществе нарядных женщин, поющих веселые песни? В Северных странах его называли Днем Середины Лета и отмечали почти так же, поэтому варяги хорошо понимали смысл происходящего. Зная, что этот день богами предназначен для веселья и любви, они, не теряя времени, заговаривали с женщинами, делали намеки: кто словами, а кто только глазами или жестами, если слов, чтобы договориться, у обеих сторон не хватало. Местные мужчины и парни, конечно, соперникам не радовались, но до драки дело не доходило. В Халогаланде тоже было принято собирать в этот день цветы, и то Колль, то Вальгаут, то сам Асберг хёвдинг, отбившись от толпы с какой-нибудь приятной молодайкой или девушкой, показывал одну за другой травку и допытывался: «Как это называется? Брат-и-сестра? Бродир-ок-систир?» Торвинд Котел, принесший клятвы верности Одду, с перевязанным плечом и боком, тоже охотно отправился с женщинами в лес и даже пробовал больше на пальцах, чем на словах, объяснить Белке, как собирал травы с матерью в детстве во время дня Середины Лета. Он как-то сразу прицепился к Белке, для такого случая непривычно гладко причесанной; ее имя он выговаривал как «Бьялька» и смотрел на нее при этом с таким восторгом, будто всю жизнь только и мечтал о невысокой, загорелой курносой девушке с бойкими серыми глазами. Рядом с ней мощный Торвинд хёвдинг смотрелся весьма забавно, но не возражал, когда Белка, расшалившись, напялила ему на голову пышный венок.
Девушки и молодухи поначалу опасливо косились на недавних врагов и разорителей, но клятвы мира есть клятвы мира, особенно в светлый праздник, и понемногу привыкли и начали улыбаться.
– Повывела у нас женихов Марена-матушка! – с вздохом сказала Снежица, вспоминая, надо думать, Братоню. – Ну да что же теперь – и трава не расти? Если этих не брать – на всех не хватит, а ведь и русины мужики!
И сами свей и халейги окидывали ее мощную фигуру одобрительными взглядами, глазами и знаками давая понять, что они очень даже мужики и в самый раз для нее!
Все женщины захватили с собой корзины или большие холсты, потому что трав требовалось много. Хозяйки и матери рвали целебные зелия, [23]23
Зелие – трава, отсюда зелейница – травница.
[Закрыть]чтобы насушить их на всю семью на предстоящий год. Девушки и молодежь собирали большие охапки зелени для украшения дома и прочих построек. Прямо на поляне сплели огромный венок из разных трав и цветов, и каждый по очереди пролез через него, чтобы весь год быть здоровым. Кто хотел, тот плел себе маленький веночек, который хранился весь год как оберег от болезней; многие плели большой венок из девяти священных трав и вешали его в доме для той же цели.
Домой возвращались с песнями и огромными охапками зелени. Все уже шли с венками на голове и на груди, подпоясанные жгутами из травы и цветов, веселые, румяные. Дома венки повесили на рога коровам, у кого они были, у дверей, окон и ворот и особенно щедро натыкали во все щели полыни – оберег от русалок, которые сегодня, перед своим уходом из земного мира, могли натворить бед.
Пришла домой и Дивляна с младшими братьями и сестрами, привела с собой Вольгу, тоже в венке, сплетенном ее руками. Одду несколько молодых женщин во главе с Хвалинкой тоже поднесли пышный венок, и он принял его с улыбкой и благодарным поклоном, хотя на самом деле надеялся получить сегодня цветы из других рук. Конунг и теперь продолжал всматриваться в стайку ладожских красавиц, выискивая свою богиню Торгерд. Отсутствие Яромилы тревожило его все больше – без нее праздник наполовину потускнел. Чем дальше шло веселье, тем больше росло разочарование Одда.
Но вскоре он заметил, что к дому воеводы стали собираться люди. К дверям подвели коня, светло-серого, почти белого. Грива его была увита цветами, круп украшали цветочные жгуты, красная попона была обшита ярко начищенными медными бляшками, подвесками и бубенчиками.
Вот двери открылись, весь народ закричал… Милорада и еще две женщины в таких же, как у нее, головных уборах с рогами – это были Велерада и Солога, другие ладожские «Макоши», – вывели из дома девушку. Одд узнал ее только по росту – а еще по тому, как сильно забилось сердце при виде этой странной фигуры. Девушка была с головой укрыта большим покрывалом из белого шелка, из-под которого едва виднелись подолы красной исподки и белой верхницы, а поверх покрывала ее глаза были завязаны широким красным поясом – мужским, позаимствованным у братца Доброни, как у недавно женившегося и счастливого в браке.
Лады дочь величаем, Лелю встречаем!
– закричал Домагость, и народ завопил, замахал своими венками и цветами.
Мила да пригожа, до Ирья восхожа!
Со телом белым, с волосом длинным,
С распущенными рукавами,
Со бурливыми водами
Землю лелеющу, цветами сеющу,
Ярилино семя, легкое бремя!
Рукава у нее и впрямь были длинными, до самой земли, и тоже обшиты бронзовыми бубенчиками. Не ступая на землю, она ждала, пока к ней подведут коня, а потом поднимут на руки и посадят в седло. Под восторженные крики и пение две девушки – Оленица и молоденькая чудинка Ельма – повели по Ладоге коня с сидящей на нем Лелей, и вся толпа повалила за ними.
Конь шел шагом – под покрывалом, ничего не видя из-под повязки, держась за гриву через длинные рукава, Леля с трудом могла на нем усидеть. А ездить предстояло долго. Нужно было обойти всю Ладогу, от Велеши до Извоза, посетить все источники, ближние поля и жальники. Сама богиня обходила «белый свет», принимая дары и восхваления, благословляя землю и людей и тем обеспечивая им благополучие на весь предстоящий год. Чуть ли не у каждой связки изб [24]24
Связка изб – несколько стоящих поблизости строений, обычно принадлежащих родственникам.
[Закрыть]шествие останавливалось, на земле расстилали новую овчину, Лелю снимали с коня, ставили на шкуру, предлагали ей еду – вареные яйца и молоко. Она принимала дары и отпивала немного молока под покрывалом.
– Сыта ли ты, Лелюшка? – спрашивали ее хозяйки. – Довольна ли?
Она кивала в ответ – подавать голос ей, как видно, было запрещено. После этого женщины и девушки вставали в большой круг и с поднятыми над головой руками трижды обходили ее, притопывая и распевая песню, прославляющую красоту Лели и ее дары. Сама она в это время плясала в середине на овчине, размахивая рукавами, и звон ее бубенчиков вплетался в общее пение. Потом Лелю снова сажали на коня и шествие двигалось дальше. Песни пелись свадебные – о том, как Красно Солнышко ждет свою невесту и о том, как она едет к нему через леса дремучие и горы высокие.
Многие из варягов следовали за богиней в толпе ладожан, в том числе и Одд. Глядя, какие почести ей воздают, он понял, что той ночью, когда посмел обнимать ее, очень сильно рисковал. Дочь Домагостя для местных жителей – воплощение юной весенней богини, ее чистота – залог их благополучия. Он, чужак, дерзнувший посмотреть на нее как на женщину, мог дорого заплатить за покушение на эту чистоту. Но даже сейчас, когда взгляду был доступен только кончик ее косы, видный из-под покрывала, или ступня в нарядно расшитом кожаном поршне, Одд по-прежнему знал, что на этом белом коне сидит не богиня, а живая девушка. Эти божественные почести мешали ему приблизиться к ней, но отступать он не собирался. Если она богиня, то разве в нем не живет бог Высокого Огня?
В конце концов шествие остановилось на Дивинце. У подножия Лелю снова сняли с коня и на руках занесли на вершину. Там ей опять расстелили овчину, она села, а перед ней поставили большой медный котел, по случаю праздника начищенный и сияющий, как настоящее солнце. Хорошо, что у Лели были завязаны глаза, иначе она могла бы ослепнуть от его блеска. Девушки, тоже нарядные и убранные цветами, стали подходить к ней и выливать в котел воду, взятую из семи разных источников, а потом все, кто хотел, побросали туда разные мелкие вещи – колечки, пуговицы, застежки, подвески, у кого что было. Женщины встали полукругом за спиной Лели. Все, кто бросал, столпились вокруг. Женщины запели:
Благослови, Леля, нам перстни затресть,
Ой, Лели-лели!
Нам перстни затресть, нам песни запеть!
Ой, Лели-лели!
А чей перстенек, тому и песенка,
Кому вынется, тому и справдится!
Люди стали по одному подходить, а Леля, все так же с завязанными глазами, вынимала из котла одну вещь. Женщины пели, и в их песне владелец вынутой вещи слышал свою судьбу: богатство и здоровье, свадьбу, если молодой, приплод скота, урожай, хороший улов, рождение детей, если уже имел семью и свое хозяйство. Предсказания получались в основном добрые, и люди расходились довольные, отвесив Леле благодарственный поклон. – Она отвечала благосклонным кивком. Время от времени ее снова угощали, спрашивали, довольна ли она, и она снова кивала.
Но вот наконец все вещи были разобраны, все предсказания получены. Лелю снесли на руках с Дивинца, снова посадили на коня и повезли к мысу, где крутой берег высоко вздымался над водой.
Солнышко катилось ко западу,
Ой, Лели-лели!
Красное катилось ко темному;
Светел месяц на востоке,
Он светит, не меркнет,
Кидает лучи яркие,
К Лелюшке, белосветушке,
– пели женщины о том, как мать Лада и отец Ярила провожают свою дочь к ее жениху, сильному и могучему Волхову. Продолжая петь, коня привели к обрыву, снова расстелили овчину и поставили на нее Лелю. Под длинные песни невесту начали готовить: мать с причитаниями прощалась с ней, просила прилетать к родным хоть легкой пташечкой. Пояс развязали, покрывало с нее сняли, и Одд, со все возрастающим беспокойством наблюдавший за происходящим, наконец увидел лицо Яромилы. После столь долгого дня девушка выглядела бледной и усталой, голова у нее кружилась, и было видно, что она с трудом стоит на ногах.
– Они что, собираются принести ее в жертву? – Одд в ужасе повернулся, выискивая, кому бы задать этот вопрос, и заметил поблизости Домагостева братанича Гребня.
– Жива будет, – утешил его парень и добавил, пробурчав себе под нос: – Если Волхов даст… – Он уже не впервые наблюдал снаряжение Лели в подводные палаты Волхова, и каждый раз, как у всякого из ладожан, у него мурашки пробегали по спине при мысли о том, что ведь Волхов может и забрать свою невесту.
Однако Одд, не слишком успокоенный его словами, начал пробираться поближе к берегу.
С Лели тем временем сняли все, кроме красной нижней рубахи. На голову ей возложили новый венок, огромный и пышный, пожожий на цветочный куст. Женщины пели, подводя невесту к самому обрыву. И вдруг пение оборвалось, ее отпустили – и она бросилась с обрыва прямо в воду!
Народ охнул и закричал сотней голосов, и в крике этом были ужас и потрясение. Причем кричали все разом – и варяги, которые впервые видели обряд «свадьбы Волхова», и ладожане, уже многократно бывшие его свидетелями. Насколько чистосердечной была их любовь к своей богине, настолько неподдельно они сейчас ужасались и горевали по ней. Богиня Леля умерла, ушла в Нижний мир, и с ее уходом кончилась весна, прошла пора расцвета, уступая место поре созревания и увядания – темной половине года, Ночи Богов.
Потрясенный не меньше, а то и больше прочих, Одд решительно пробился через толпу к самому обрыву. Чьи-то сильные руки схватили его сзади, будто хотели помешать ему броситься в реку, но он, не обращая внимания, глянул вниз. Он ощущал ужас и потрясение толпы, накатывающиеся со всех сторон, и сам почти видел то, что рисовалось в их воображении – огромный черный Ящер, который поднимается с холодного темного дна сквозь толщи воды, его уродливая голова с длинной пастью, тянущаяся к маленькой, тонкой фигурке у поверхности… Вот-вот мелькнет в волнах реки исполинское черное тело – и девушка в венке никогда больше не покажется…
Сначала ничего не было видно, только круги широко расходились по мелким волнам да рябь сверкала на солнце тысячами звезд. Потом крики вокруг зазвучали по-иному, с облегчением и радостью, люди хватали друг друга за рукава, указывая что-то на воде. Одд вгляделся, прикрыв глаза от солнца, и увидел в реке среди волн рыжую голову. Мелькнули плечи в красной рубашке. Яромила, уже без венка, уверенно плыла к берегу, где была под кустами отмель и где она могла выбраться на сушу, и длинные распущенные волосы устремлялись за ней широкой волной.
– Слава Ладе и Макоши! – Стоявший рядом Ранята глубоко вздохнул от облегчения, убрал руку с плеча Одда и сделал обережный знак, не сводя глаз с девушки. Одд оглянулся на него. – Уж сколько лет смотрю… еще пока Милка наша невестой Волхова была, покуда замуж не вышла. Теперь вот Ярушка. А ты гляди и все жди: выплывет, не выплывет? Отпустит ее Волхов-батюшка или себе заберет? И что поделаешь – дедами так завещано, богами велено…
Милорада с Велерадой уже спешили к отмели, держа наготове простыню и чистую сухую рубашку. Но смотреть на это по обряду не полагалось, и народ потянулся к Купалиной горе, где ожидалось продолжение праздничного действа. Уже приблизился вечер, солнце садилось, но было еще совсем светло – темноты сегодня вовсе не будет, – и праздник только набирал силу. Казалось, после принесения жертвы Волхову люди расслабились и повеселели – все самое торжественное и страшное осталось позади, впереди ждали пир и веселье до утра.
У Купалиной горы уже было оживленно: женщины развели несколько костров – не обрядовых, обычных – и в котлах варили кашу и яйца из собранных накануне припасов. Мужики сидели возле бочек с медовухой, в нетерпении поглядывая на них и намекая, что, дескать, пора бы и попробовать. Не перестояла ли? Но молодая Святоборова жена Солога, вооруженная здоровенным черпаком на длинной ручке, бдительно охраняла припас, и приближаться никто не смел. Женщины замешивали тесто для блинов в большой кадушке – близилось время общего пира. Стояли широкие горшки с молоком, творогом, сметаной, сыром, медом, ягодным киселем.
Девушек было мало, и это сразу заметил Одд, который надеялся, что хотя бы теперь Яромила присоединится к подругам и будет вести себя, как обычная смертная. Но может, она вовсе не придет, может, бывшей невесте Волхова запрещено появляться на люди в тот день, когда она якобы ушла к своему грозному жениху? При мысли об этом Одд чувствовал досаду и даже ярость – сейчас он готов был вызвать на бой самого бога этой реки за право владеть Яромилой.
Людей на луговине, раскинувшейся между берегом и лесом, собиралось все больше, изредка мелькали и девушки, но той, кого он искал, по-прежнему не было. К Одду подошел Домагость – как жрец Перуна, он был одним из главных руководителей всего действа. В нарядной красной рубахе с Перуновыми знаками и бронзовыми бубенчиками, непрерывный звон которых обозначал Перунов гром, с высоким резным посохом, украшенным теми же узорами, взмокший, растрепанный, он, однако же, был весел и воодушевлен.
– Пойдем, князюшко, я тебя на хорошее место проведу! – предложил Домагость, указывая на бревна возле костров, покрытые овчинами. Они предназначались для старейшин, в то время как всякая мелочь должна была сидеть на траве, где придется. – Скоро будем огни возжигать, пирование начинать!
– А где твоя старшая дочь? – тайком осведомился у него Одд по пути. – Или о ней нельзя говорить? Она сегодня еще придет?
– Придет, придет! – Домагость, которому женщины не могли отказать в праве «попробовать» медовуху, ободряюще похлопал варяжского князя по спине. – Не беспокойся, появится еще. Ведь Леля – она не только Волхова невеста, она еще и русалкам-росеницам старшая сестра и владычица, Росяная Мать! Будут русалки, будет и Леля! Смотри во все глаза – не пропустишь!
– А кто эти рю… рюсалк… – спросил Одд у оказавшегося рядом Раняты.
– А это, как ты давеча рассказывал, которые у вас в горах и в лесах живут и добрым людям пакости делают, – охотно объяснил тот.
– Хулдры? Тролли?
– Вот-вот. Красивые девки и на любовь охочие, только нечистые. Так что от любви их ничего доброго не бывает. Кто русалку полюбит, тот разума лишится и к ней во власть попадет, исчахнет совсем. Увидишь ее – беги!
На середине поляны уже был приготовлен огромный костер – длинные жерди, сложенные клином выше человеческого роста. Дрова большими кучами лежали на краю поляны, чтобы хватило на всю ночь. Но зажигать костер еще не пришла пора. Несколько успокоенный, Одд слушал, как поют женщины, смотрел, как собираются кучками нарядные парни, и ждал, когда появятся девушки.
– Идут, идут! – наконец загомонили вокруг. – Вон они!
Одд невольно приподнялся, чтобы увидеть загадочных русалок.
И увидел. Из леса, ковыляя и переваливаясь, шла опирающаяся на клюку старая-престарая старуха, горбатая, согнутая настолько, что видеть могла лишь землю у себя под носом. А когда она подняла голову, все на поляне закричали от ужаса – вместо лица у старухи была скурата, то есть личина из бересты, разрисованная углем: с огромной зубастой пастью и круглыми глазами.
– Это не хулдра… Это самая отвратительная троллиха, которую мне случалось видеть… – в недоумении пробормотал Одд, а Ранята рядом с ним хмыкнул:
– Это бабка Вельямара. А за ней, другие, кому помирать скоро. Кто к Марене первым от нас пойдет. Они на Том Свете уже почти свои, деды там на лавках подвинулись, им место готовят, вот они и пришли за подношениями.
Действительно, вслед за старой волхвой Вельямарой шли другие старики и старухи, самые древние из живущих в Ладоге и окрестностях. Почти все в раскрашенных личинах, сгорбленные, дряхлые, хромающие, они двигались из глубины леса темной жуткой толпой, и даже у мужчин холодело внутри при взгляде на это воинство Мары. На вид слабосильное, оно внушало леденящее чувство неотвратимости: сколько бы ни был ты молод, силен и здоров сейчас, в светлый день, самый длинный в году, придет и твой час – ты согнешься, высохнешь и уйдешь во власть Матери Мертвых, черной утробы которой никому не суждено миновать. Даже само солнце в этот день, день своей величайшей силы и славы, поворачивает к увяданию и будет опускаться все ниже и ниже, пока не канет в черную бездну…
Все притихли, и слышно было только, как шаркают по траве слабые старческие ноги да раздаются натужный кашель и сопение. Старейшины во главе со Святобором, надевшим свою медвежью шкуру, вышли навстречу старикам. Каждый держал на особо вышитом Маренином полотенце какие-то угощения – каравай, стопку блинов, горшок каши или киселя.
– Славны будьте, деды наши и пращуры! – Святобор поклонился Вельямаре, которая первой подошла к нему. – Приходили вы к нам в День Богов, мы вас принимали, угощали, честь и почет вам воздавали. А теперь вышел ваш срок – идите до Ирья, до Сварги Небесной, где быть вам заповедано. Примите дары наши, храните роды земные и роды небесные. А как настанет Ночь Богов – милости просим, возвращайтесь, да не как ныне, – новыми возвращайтесь, рожденными, желанными, жданными, Ладой и Макошью пожалованными!
Он с поклоном вручил Вельямаре каравай, она так же, с поклоном, взяла подношение, но не сказала в ответ ни слова. Другие старейшины вручили свои дары «предкам», и те, тоже молча, их приняли. В купальскую ночь кончается срок, когда умерших дедов поминают и угощают на земле. С этого времени начинается Ночь Богов – время, когда прежде жившие члены рода вселяются во вновь зачатых детей, чтобы родиться в своем роду снова. Эта ночь и для умерших – время веселья, залог их скорого возвращения в мир живых.
Старики удалились, чтобы часть угощений возложить на жальники, куда сумеют доковылять, а часть оставить себе и пировать своим кружком, вспоминая молодость, когда и небо было выше, и Волхов шире, и огонь жарче, и велика-дни разгульнее и веселее.
Но пока последние старики уползали с поляны, кто-то вдруг взвизгнул, и все вздрогнули.
– Русалка, русалка! – завопили десятки голосов.
На краю поляны, среди деревьев, мелькнуло что-то белое. Девушка, одетая в белую рубашку без вышивки, с распущенными волосами, с венком из травы, почти закрывшим лицо, пробралась к ближайшему костру и деловито поедала блин, схваченный с деревянного блюда.
– Ах ты, дрянь болотная! – Несколько женщин кинулись к ней, размахивая полотенцами. Русалка скорчила страшную рожу и бросилась прочь, на ходу доедая блин. Одд отметил что-то очень знакомое в ее фигуре, лице и длинных рыжевато-золотистых волосах; только это была не Яромила, а ее младшая сестра, веселая и бойкая девушка.
И тут же вся поляна наполнилась криками. Из-за деревьев белой стаей вылетели с два десятка русалок – все в таких же белых рубашках с рукавами чуть ли не до земли, с распущенными волосами, украшенные цветами и ветками в листве.
Возглавляла их одна – высокая, рыжеволосая, с особым жезлом в руке, увитым травами. И Одд, хоть и ждал с нетерпением ее появления, с трудом признал в предводительнице русалок Яромилу. Он даже вздрогнул – настолько она сейчас была не похожа на ту ровную в общении, дружелюбную, приветливо-сдержанную девушку. Бледная, с распущенными волосами, она была полна дикого возбуждения, почти до неузнаваемости исказившего приятные черты лица. Ее красота стала пугающей, даже глаза, казалось, горели в полумраке леса диким зеленым огнем. Исторгнув вопль, Росяная Мать послала вперед свое лесное воинство, пробежала по поляне, раздавая направо и налево удары своим чародейным жезлом и заливаясь диким хохотом, от которого мороз подирал по коже. Люди уклонялись в ужасе, отшатывались в сторону, будто прикосновение этого жезла несло им гибель. Впрочем, оно и понятно: жезл был обмотан свежесорванной жгучей крапивой.
С диким визгом вылетая из гущи зелени, русалки хватали что смогут из приготовленного для пира угощения, жадно поедая на ходу, а тех, кто пытался отогнать их, хлестали крапивой.
– Гони их, гони! – кричали со всех сторон.
Вольга пронзительно засвистел и первым бросился на русалок, за ним помчались другие парни. В зарослях поднялась несусветная возня: русалки гонялись за молодежью и подростками, те – за ними; поймав вдвоем-втроем одного парня, русалки рвали на нем одежду и принимались щекотать, а парень вопил, будто его убивали. К охоте присоединились мужики и даже женщины – кто посмелее, – дети и подростки носились вокруг и визжали, старики подбадривали ловцов криками, старухи цепляли русалок за подолы своими клюками, самые вредные даже совали палки им в ноги. Над берегом висели визги и вопли, повсюду царили беготня и драка; от криков звенело в ушах, от суеты рябило в глазах, и неясно было, то ли люди, то ли духи тут мечутся – на меже дня и ночи, светлой половины года и темной, Той и Этой Стороны. Зато если ловили русалку, ее тут же несли к Волхову и бросали в воду.
– Плыви к себе за край и раньше новой весны не возвращайся! – кричали вслед.
Завидев новое развлечение, халейги тут же подхватились и побежали в лес. Визги, вопли и возня постепенно переместились в глубь чащи – под напором толпы русалки отступали. В Купалу кончался срок пребывания русалок на земле, и в это время они, выполнившие свое предназначение, но не желавшие уходить, были особенно опасны. И все же девушкам приходилось уступить – иначе и настоящие русалки не уйдут.
В визжащей и мечущейся толпе Одд выискивал Яромилу, но догнать не мог, хотя замечал много раз. Она словно обрела способность растворяться в воздухе – вот только что была тут, но, вроде бы догнав ее, он видел перед собой лишь березу. Он натыкался на других русалок, и те с дикими воплями били его крапивой, хлестали ветками. Русалки то выскакивали из-за кустов, размахивая крапивой, то дразнили, иной раз даже призывно задирая подол чуть ли не до ушей, и тут же пускались бежать, когда замечали, что их усилия не остались напрасными. Какая-нибудь русалка постройнее и попривлекательнее заманивала податливого парня, дразня его длинными белыми ногами, но едва он начинал гнаться за ней, как из кустов на него выскакивали еще две – уже далеко не такие красивые – и принимались щекотать, валили на траву и не оставляли, пока бедный парень даже орать переставал. Иная русалка, будучи поймана за подол, тут же выворачивалась из рубахи, у которой нарочно ради этого делался особенно широкий горловой разрез, и, оставив свое «оперенье» в руках поймавшего, уносилась прочь обнаженной, дико хохоча. Лихорадочное, болезненное возбуждение, переполнявшее русалок, захватывало и их преследователей, неистовые вопли звенели, отражаясь от стволов, и путались в кронах.
В лесу было еще довольно светло, сумерки клубились только в самых густых зарослях, и садящееся солнце озаряло вершины. Иной раз, глядя на закатную сторону через перелесок, можно было увидеть огненное сияние, и казалось, будто за краем поля, прямо на земле, разложена густая цепь костров; только с опушки становилось видно, что это лишь солнце, залившее пламенем весь небокрай.
Постепенно отступая, русалки уходили от преследования и скрывались в чаще. Там уже никто не решался за ними гнаться – нужно было лишь прогнать их от обитаемых мест. Русалки заметно поуменьшились в числе, – те, кого поймали и бросили в воду, выбирались на берег, но больше не присоединялись к стае и шли домой переодеваться. Остались только самые проворные, не давшиеся никому в руки.
