Текст книги "Плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет, своей назовет (сборник)"

Автор книги: Элис Манро (Мунро)

Если это не важно, то что тогда важно?

В сгустившемся воздухе ненависть можно было резать ножом. А все из-за вопроса, который вообще не имеет решения. Не разговаривая, ложились спать, не разговаривая, расставались следующим утром, и весь следующий день был пропитан страхом: она боялась, что он не вернется домой, а он – что, вернувшись, не обнаружит дома ее. Но счастье им не изменяло. Под вечер сходились, бледные от раскаяния и дрожащие от любви, как люди, которым повезло спастись от землетрясения и найти друг друга среди опустошения и скорби.

И ведь та стычка не была последней. Нина, воспитанная такой миролюбивой, не могла понять: неужто так живут все? С ним это обсудить было невозможно – слишком их воссоединения бывали благостны, слишком сладки и глуповаты. В такие минуты он называл ее «Нина Милая Гиена», а она его «Льюис Веселый Роджер».

С некоторых пор вдоль дорог начали появляться щиты с плакатами нового типа. Были плакаты и раньше: одни призывали обратиться в ту или иную веру, другие – с огромными розовыми сердцами и обозначающими их биение все более тонкими концентрическими штриховыми линиями вокруг – требовали воздерживаться от абортов. Теперь же стали появляться щиты с цитатами из Книги Бытия.

В начале сотворил Бог небо и землю. И сказал Бог: да будет свет, и стал свет. И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их.

Обычно тексту сопутствовало изображение розы, радуги или другой какой символ эдемских кущ с их благостью.

– Что все это значит? – дивилась Нина. – Во всяком случае, нечто новенькое. Прежде было только «Бог вас любит».

– Это креационизм во всей его красе, – хмурился Льюис.

– Это я и так вижу. Я спрашиваю, откуда взялись эти плакаты, понаставленные по всей округе?

Льюис это объяснял тем, что в последнее время оживилась движуха за укрепление веры в Библию, причем в самом буквальном ее прочтении.

– Адам и Ева. Все тот же древний вздор.

Впрочем, его это, похоже, если и задевало, то не очень – во всяком случае, не более, чем рождественский вертеп, который каждый канун Рождества выставляют не перед церковью, а на лужайке у ратуши. На земле, принадлежащей церкви, – это одно дело, говорил он, а на городской земле – совсем другое. Квакерское воспитание Нины как-то не слишком акцентировалось на Адаме и Еве, поэтому она заинтересовалась, а придя домой, вынула Библию в переводе, когда-то сделанном под патронажем короля Иакова I, и проштудировала всю соответствующую тему до конца. Ей очень понравилась грандиозность и стремительность созидания в первые шесть дней: отделение вод от тверди, установка светильников в виде солнца и луны, а также появление животных пресмыкающихся и всякой птицы пернатой по роду ее и так далее.

– Как это прекрасно! – сказала она. – Это же великая поэзия. Людям обязательно нужно это читать.

Он сказал, что этот миф не лучше и не хуже любого другого из целой кучи креационистской лабуды, а вообще, похожие мифы то тут, то там возникали у разных народов в самых разных уголках земли и что он уже сыт по горло сюсюканьем по поводу того, как это прекрасно и какая это поэзия.

– Все это дымовая завеса, – припечатал он. – И плевать им с высокой колокольни на эту твою поэзию.

Нина улыбнулась.

– В уголках земли! – сказала она. – Разве можно так выражаться ученому? Наверняка это тоже слова из Библии.

Время от времени она, набравшись храбрости, принималась подобным образом его поддразнивать. Но тут надо было действовать осторожно, чересчур далеко не заходить. Всегда держаться на расстоянии от той точки, за которой ему может почудиться смертельная угроза, оскорбление его чести и достоинства.

То и дело в почтовом ящике она находила брошюрки. Читать их она не читала и какое-то время полагала, что такого рода макулатуру получают все – наряду с предложениями выиграть отдых в тропиках или какие-то еще неотразимые блага. Потом выяснилось, что те же самые материалы получает Льюис в школе – «креационистскую пропаганду», как он это называл. Печатную продукцию оставляли на его рабочем столе или совали в щель ящика для корреспонденции в кабинете.

– Ну, я понимаю, к моему столу имеют доступ дети, но какая сволочь, интересно, пихает эту дрянь в ящик для почты в кабинете? – пожаловался он однажды директору.

Директор ответил, что понятия не имеет, ему это тоже пихают. Льюис упомянул фамилии парочки их учительниц (парочки криптохристианок, как он называл их), на что директор ответил в том смысле, что не стоит из-за этого рвать на груди рубаху, бумажки всегда можно выкинуть.

Еще были вопросы на уроке. Они, конечно, всегда были. Это уж вынь да положь, как говорил Льюис. Какая-нибудь мелкая замухрышка с ангельским личиком или самоуверенный всезнайка не важно какого пола вдруг встает и пытается сунуть ржавый лом в теорию эволюции. С этим Льюис боролся своими собственными, испытанными на практике методами. Говорил провокаторам, что если кому нужна религиозная трактовка вопроса о возникновении жизни, то в соседнем поселке имеется Христианская особая школа, – пожалуйста, переводись туда. Когда вопросы участились, стал добавлять: дескать, туда даже автобус ходит – вперед! собирай книжки и бегом марш прямо сейчас, если ты так решил.

– Флаг тебе в руки, – однажды сказал он.

Потом было что-то вроде разбирательства: добавил ли он каноническое окончание «и древко в жопу» или оставил висеть в воздухе. Но даже если он в действительности и не произнес сакраментального слова, он, несомненно, бедняжечку обидел, потому что все ведь знают, как эта фраза должна звучать полностью.

После этого креационистская фракция класса предприняла заход с другого галса.

– Дело не в том, сэр, что нам так уж нужна религиозная трактовка. А в том, что мы не понимаем, почему вы не хотите уделить ее рассмотрению ровно столько же времени.

Льюис позволил втянуть себя в полемику:

– Да всего лишь потому, что я поставлен сюда учить вас науке, а не религии.

Но это он говорил, что сказал именно так. А некоторые утверждали, будто он сказал: «Потому что я поставлен сюда не для того, чтобы учить вас всякому говну». Ну и конечно, конечно, объяснял Льюис, когда тебя перебивают в четвертый, в пятый раз, опять и опять переформулируя вопрос вот чуточку по-другому («А что, вы думаете, нам повредит знать и противоположную точку зрения? Если уж нас вовсю тут учат атеизму, разве не справедливо было бы немножко поучить и религии?»), крепкое словцо и впрямь могло сорваться с его уст, и он, разумеется, не стал за него извиняться – в условиях, когда так провоцируют!

– В этом классе командую я, так что, чему вас тут будут учить, решать мне.

– А я думал, всеми командует и все решает Господь, сэр.

Ну что делать, выгнал из класса. Пришли родители, говорили с директором. Вернее, они-то хотели поговорить с Льюисом, но директор принял меры, чтобы этого не случилось. Льюис об этих переговорах узнал много позже – понял по более или менее шутливым фразам, которые за его спиной раздавались в учительской.

– Не надо так из-за этого переживать, – сказал ему директор. Директора звали Пол Гиббингс, он был на несколько лет младше Льюиса. – Им просто нужно чувствовать, что их слушают. Их надо иногда умасливать, хихикать с ними.

– Уж я ли не умасливал, я ли не хихикал! – сказал Льюис.

– Н-да. Правда, тон хихиканья я имел в виду несколько иной.

– Надо повесить знак. Собакам и родителям вход воспрещен.

– В этом что-то есть, – сказал Пол Гиббингс, понимающе вздыхая. – Но ведь они, я полагаю, в своем праве.

На страницах местной газеты стали появляться письма. Каждые недели две письмо, подписанное «Озабоченный родитель», или «Христианин-налогоплательщик», или «Куда мы катимся?». Письма были хорошо написаны, грамотно разбиты на абзацы, содержали сильную аргументацию, – похоже было, что все они вышли из-под одного пера. Упор в них делался на то, что не все родители могут себе позволить плату, которая требуется в Христианской школе, но все платят налоги. Следовательно, заслуживают того, чтобы их детей учили в государственных школах, причем так, чтобы это обучение не оскорбляло и не подрывало их веры (хотя бы предумышленно). В некоторых письмах научным языком разъяснялось то, как Писание зачастую понимается превратно и как открытия, которые на первый взгляд подкрепляли теорию эволюции, на самом деле подтверждают библейский подход. За этим следовали библейские цитаты, предсказывающие появление нынешних ложных учений, а также того, что этими учениями будет вымощена дорога к полному обрушению всяких приличий и правил цивилизованной жизни.

Со временем тон писем изменился, стал обличительным и угрожающим. Обличались агенты Антихриста, засланные в правительство и в школы. На обозрение выставлялись когти Сатаны, протянувшиеся к душам детей, которых на самом-то деле принуждают ведь не к чему-нибудь, а к повторению на экзаменах заученных догматов погибели.

– Какая разница между Сатаной и Антихристом? Или это одно и то же? – спрашивала Льюиса Нина. – Квакеры насчет этого очень уж как-то невнятны.

Льюис отвечал, что ему крайне неприятно то, как она все это пытается обратить в шутку.

– Прости, – серьезно отвечала она. – А кто, по-твоему, все это пишет? Какой-нибудь священник?

Он сказал, нет, это дело, скорей всего, организовано гораздо лучше. Это широкая кампания со стратегией, какой-то штаб-квартирой и штатом журналюг, сочиняющих письма, которые затем развозятся по местам и отправляются как бы из местных почтовых отделений. И крайне маловероятно, что это началось именно здесь, в его классе. Все это спланировано, в качестве мишеней выбраны наиболее подходящие школы – видимо, в тех районах, где есть надежда на какие-то симпатии общества.

– Вот как? Значит, это не против тебя лично?

– Это слабое утешение.

– Разве? А я думала…

Кто-то написал на машине Льюиса: «Гореть тебе в аду». Но не краской из аэрозольного баллончика, а просто пальцем по пыльному кузову.

Небольшая фракция учащихся его выпускного класса начала бойкотировать занятия; вооружившись записками от родителей, они садились на пол за дверью. Едва Льюис начинал что-то рассказывать, они принимались петь:

Сотворил Господь нам землю, Насадил цветущий сад – Розы, лилии, мимозы, Ананас и виноград. Создал мамонтов и тигров, Динозавров и слонов, Птиц, лягушек и улиток, Вошек, мошек и ослов.

Директор им напомнил о правиле, запрещающем в коридоре сидеть на полу, но приказа идти в класс не отдал. Пришлось им удалиться в кладовку спортивного зала, где пение продолжилось; хорошо подготовившись, они имели в репертуаре и другие гимны. Всем мешая, их голоса путались с хриплыми командами учителя физкультуры и никак не могли попасть в ритм топанья ног по полу зала.

В понедельник утром к директору на стол легла петиция, и она же одновременно была доставлена в редакцию городской газеты. Подписи под нею поставили не только родители тех детей, что бастовали в школе, но и члены церковных общин, которых было достаточно в городе и его окрестностях. Большинство принадлежало прихожанам фундаменталистских церквей, но были и подписи прихожан «объединенной», англиканской и пресвитерианской церкви.

О том, чтобы кому-нибудь гореть в аду, в петиции не говорилось. Не было там и упоминаний Сатаны и Антихриста. Все, что требовалось, это отвести на изучение библейской версии Сотворения мира равное время и предоставить учащемуся возможность выбора.

«Мы, нижеподписавшиеся, полагаем, что Господь Бог слишком долго оставался выброшенным за рамки современной картины мира».

– Но это же чепуха какая-то, – сказал Льюис. – Ни черта они не верят ни в равное время, ни в возможность выбора. Абсолютисты они, вот они кто. Фашисты.

Однажды Пол Гиббингс зашел к Льюису и Нине домой. Он не хотел обсуждать эту тему там, где его могли подслушивать шпионы. (Одна из его секретарш была членом «мегацеркви» под названием Байбл-Чейпл.) Достучаться до Льюиса директор школы не надеялся, но решил все же попробовать.

– Они меня буквально, черт бы их драл, приперли к стенке, – сказал он.

– А вы меня увольте, – предложил Льюис. – И наймите какого-нибудь тупого ублюдка креациониста.

Однако! Наш сукин сын всем этим еще и наслаждается, подумал Пол. Но сдержался. Последнее время он вообще только тем и занимался, что сдерживался.

– Я пришел не затем, чтобы это обсуждать. Я к тому, что требования, которые они выдвигают, многим могут показаться вполне разумными. Многим! В том числе и в школьном управлении.

– Ну так сделайте им в кайф. Увольте меня. И пригласите Адама и Еву.

Нина принесла им кофе. Пол поблагодарил ее и попытался перехватить ее взгляд, чтобы понять, как ко всему этому относится она. Нет, бесполезно.

– Ну да, конечно, – сказал он. – Я не могу этого сделать, даже если бы и хотел. А я не хочу. Профсоюз из меня котлету сделает. Вся провинция на рога встанет, дело может дойти до забастовки, а надо ведь и о детях помнить.

Можно подумать, Льюиса этим проймешь: помнить о детях! Но тот и вообще, как всегда, реял в своих собственных эмпиреях.

– Пригласите Адама и Еву. С этими их фиговыми листочками. Или без них.

– Единственное, чего я прошу, это чтобы вы произнесли маленькую речь, в которой объявили бы, что это разные подходы, что одни люди верят в одно, а другие в другое. Уделите теме Книги Бытия минут пятнадцать-двадцать. Зачитайте вслух. Только сделайте это уважительно. Вы же понимаете, в чем тут дело, правда? Люди чувствуют пренебрежение. Людям просто не нравится, когда их держат за дураков.

Льюис так долго сидел молча, что затеплилась надежда – у Пола, а может быть, и у Нины, кто знает? – однако оказалось, что эта долгая пауза служила всего лишь тому, чтобы всем еще яснее стала нелепость и злокозненность предложенного.

– Ну так как? – осторожно прервал молчание Пол.

– Да я, если хотите, им всю Книгу Бытия вслух прочитаю, а потом объявлю, что это сборная солянка из мании величия родоплеменных вождей и теологических воззрений, главным образом заимствованных у других, куда более высокоразвитых культур…

– Это мифы, – сказала Нина. – А миф, как бы то ни было, – это не просто выдумка, это же…

Пол не видел особого смысла в том, чтобы обращать на нее внимание. Льюис-то не обращал.

Льюис написал письмо в газету. Первая его часть была сдержанной и академичной, в ней он описывал движение континентов, образование и исчезновение морей и всю ту, в общем-то, зловещую обстановку, в которой зарождалась жизнь. Первобытные микробы, океаны без рыбы и небеса без птиц. Расцвет и исчезновение, доминирование амфибий, рептилий, динозавров; изменения климата, появление первых плюгавеньких млекопитающих. Пробы и ошибки, приматы, довольно поздно вышедшие на авансцену; и вот уже человекообразные встают на задние ноги, осознают полезность огня, заостряют камни, ограждают территорию и наконец, в совсем недавнем раже, кидаются строить корабли, пирамиды и бомбы, изобретать новые языки и выдумывать себе богов, в честь которых приносят жертвы и убивают друг друга. Воюют по поводу того, звать бога Иеговой или Кришной (тут язык письма начинает становиться раздраженным) и разрешено ли людям жрать свинину, бухнувшись на колени для того, чтобы возопить к какому-то седобородому маразматику на небесах, которому больше делать нечего, как только обеспечивать кому-то победу на войне или футбольном поле. И наконец, – удивительное дело! – кое-что выяснив и положив начало знанию о том, кто они такие и каково их положение в только что осознанной ими Вселенной, они вдруг решают, что им будет лучше, если они выкинут это с таким трудом обретенное знание на помойку, вытащат из темного чулана седобородого маразматика и всех заставят снова, бухнувшись на колени, зубрить и, главное, верить в ту же заплесневелую лабуду… Так почему бы не пойти дальше, давайте учить детей тому, что Земля плоская, раз уж на то пошло!

Искренне Ваш, Льюис Спайерс.

Редактор газеты был в городе человек новый и лишь недавно закончил факультет журналистики. Обрадовавшись поднявшейся шумихе, он публиковал все новые и новые отклики (от «Бога невозможно осмеять» – за подписями всех членов общины «Байбл-Чейпл» до «Автор вульгаризирует полемику» – исполненного терпимости, но огорченного священника Объединенной церкви, которого оскорбили слова «заплесневелая лабуда» и «маразматик»), пока директор издательской сети не дал ему знать, что такого рода грызня и перепалка – штука старомодная, неуместная, а главное, отпугивает рекламодателей. Хватит, прикрывай, распорядился он.

Льюис написал еще одно письмо, на сей раз о своей отставке. Отставку с сожалением (о котором тоже сообщалось в газете) Пол Гиббингс принял, объявив ее причиной состояние здоровья учителя.

И это не было неправдой, хотя и не было той причиной, которую сам Льюис хотел бы объявлять публично. Уже несколько недель он чувствовал слабость в ногах. В те самые моменты, когда ему бывало позарез нужно встать во весь рост и начать туда и сюда перед учащимися прохаживаться, он вдруг ощущал дрожь и необходимость присесть. Он ни разу не сдался, но иногда бывал вынужден опереться на спинку стула, нажатиями на нее как бы подчеркивая сказанное. Помимо этого, он то и дело ловил себя на том, что не чувствует, где его ноги. Если на полу ковер, он мог споткнуться о малейшую морщинку, мог споткнуться и в классе, где ковра не было, – о карандаш, оброненный кусок мела, – и это означало бы катастрофу.

Болезнь приводила Льюиса в ярость, ее причиной он считал психосоматику. В классе, при учениках, да и вообще прилюдно он не нервничал никогда. Услышав в кабинете невролога истинный диагноз, первое, что он почувствовал (так он сказал Нине), – это, как ни странно, облегчение.

– Больше всего я боялся, что стал невротиком, – сказал он, и они вместе рассмеялись. – Я боялся, что стал невротиком, а у меня всего лишь амиотрофический латеральный склероз!

Смеясь, они с запинками брели по тихому, устланному ковровым покрытием коридору; соседи по лифту смотрели на них с удивлением: смех все же не совсем обычен для такого рода учреждений.

Дом ритуальных услуг «Лейкшор» представляет собой громадное новое здание из золотистого кирпича; в том году оно было настолько новым, что на окружающем его пространстве еще не успели разбить зеленые лужайки с островками кустарника. Если бы не вывеска, его можно было бы принять за больницу или какое-нибудь административно-правительственное здание. Названием «Лейкшор», то есть «Приозерный», дом ритуальных услуг обязан не тому, что он будто бы стоит на берегу озера, – нет, просто с некоторых пор в название вошло упоминание об озере, сопряженное с фамилией хозяина, Брюса Шора. Кому-то это, может быть, представляется безвкусным. Когда центральный офис компании, принадлежавшей в то время отцу Брюса, располагался в одном из огромных викторианских зданий в центре города, название было проще: дом ритуальных услуг Шора. И тогда это действительно был их дом, в котором на просторах второго и третьего этажей жил сам Эд Шор, его жена Китти и их пятеро детей.

В новом здании не жил никто, хотя там и была одна жилая комната с кухней и душем – на тот случай, когда Брюсу Шору удобнее переночевать на работе, вместо того чтобы гнать машину пятнадцать миль к загородной ферме, где они с женой занимаются коневодством.

Прошлая ночь была как раз такая – по причине автокатастрофы на шоссе, ведущем к северу от города. Полный подростков автомобиль врезался в опору моста. Такого рода вещи – водитель, только что сдавший на права или вообще без прав, и все в машине мертвецки пьяные – обычно случаются весной, в период окончания экзаменационной сессии, либо в сентябре, в угаре первых недель студенческой жизни. А с наступлением зимы, как сейчас, опасности подвергаются скорее понаехавшие: санитарки и сиделки, меньше года назад прибывшие с Филиппин: их автомобиль перестает слушаться руля на первом и совершенно для них неведомом снегу.

Однако предыдущим совершенно сухим и погожим вечером жертвами дороги стали двое семнадцатилетних ребят; оба из местных. И сразу после них поступил Льюис Спайерс. В общем, у Брюса забот был полон рот: первым делом надо было заняться ребятами, сделать их вид презентабельным, и это заняло весь вечер допоздна. Он позвонил отцу, и вскоре пришел Эд, занялся Льюисом. Теплое время года Эд и Китти проводили в своем городском доме и нынче не успели еще уехать на зиму во Флориду.

Чтобы отдохнуть и освежиться, Брюс отправился на пробежку. Не успев позавтракать и не сменив костюм для джоггинга на более приличный, он увидел, что к зданию на своей «хонде-аккорд» подъехала миссис Спайерс. Поспешил в вестибюль, чтобы открыть перед нею дверь.

Это была высокая сухощавая женщина, седеющая, но юношески быстрая в движениях. Особенно убитой она в то утро не выглядела, хотя он обратил внимание на то, что она не озаботилась надеть пальто.

– Извините. Извините, – начал он. – Я только вернулся с небольшой пробежки. Боюсь, что Ширли еще не пришла. Мы очень соболезнуем вашей утрате.

– Да, – сказала она.

– Мистер Спайерс был моим учителем биологии в одиннадцатом и двенадцатом классе, и таким учителем, что я его буду помнить всю жизнь. Да, не хотите ли присесть? Насколько я понимаю, вы в какой-то мере должны были быть к этому готовы, но все равно это такая вещь… Когда она случается, готовым к этому быть невозможно. Как вам лучше? – мы сейчас с вами бумажки посмотрим или хотите взглянуть на мужа?

Она, сразу же:

– Все, что нам нужно, это кремация.

Он кивнул:

– Да. Кремация. Потом, конечно.

– Нет. Надо, чтобы кремировали сразу же. Так он хотел. А я смогу, наверное, забрать его пепел?

– Видите ли, у нас есть определенные предписания, – твердо сказал Брюс. – Мы подготовили тело, привели в должный вид. Он выглядит очень хорошо, на самом деле. Думаю, вам понравится.

Она стояла, неотрывно на него уставившись.

– А вы присесть не хотите? – опять предложил он. – Какие ваши планы в отношении ритуала? Придут какие-то люди? Будет заупокойная служба? Думаю, огромная масса народу хотела бы засвидетельствовать почтение мистеру Спайерсу. Вы знаете, если усопший не придерживался какого-то определенного вероисповедания, заупокойная служба не обязательно должна быть религиозной. Просто придет человек, скажет надгробное слово, и не надо священника. Или, если вы вообще против какой-либо торжественности, можете просто пригласить людей, пусть, кто хочет, выскажет, что у него на сердце. И гроб: открытый будет или закрытый – это тоже вам решать. Но вообще, наши местные, как правило, все хотят, чтобы был открытый. Причем, когда заказываешь кремацию, гробы предлагаются не совсем те же. Гробы у нас есть специальные – выглядят очень солидно, но стоят во много раз дешевле.

Стоит, смотрит.

А ведь работа уже сделана, ведь ее делать запрета не было. Работа как работа и, как всякая работа, должна быть оплачена. Не говоря уже о материалах.

– Я вас сейчас информирую о тех вещах, которые вы, может быть, тоже потом сочтете уместными, когда у вас будет время присесть и все обдумать. Ну а мы здесь для того, чтобы выполнять все ваши пожелания.

Или, может, не надо так уж… Может, это он слишком?

– Мы сделали только то, что делается обычно. Ведь у нас не было распоряжения об отмене.

Снаружи остановилась машина, хлопнула дверца, и в вестибюль вошел Эд Шор. Брюс почувствовал неимоверное облегчение. Как же еще многому ему предстоит научиться в этом бизнесе! Иметь дело со скорбящими родственниками – это самое трудное.

– Привет, Нина, – сказал Эд. – Увидел там вашу машину. Зайду, думаю, скажу, как я вам соболезную.

Всю ночь Нина провела в гостиной. Вроде бы даже спала, но ее сон был таким поверхностным, что ни на секунду ей не удалось забыть, где она (на диване в гостиной) и где Льюис (в доме ритуальных услуг).

Но, попытавшись заговорить, она вдруг обнаружила, что у нее стучат зубы. Для нее это был полный сюрприз.

«Я хочу, чтобы его кремировали немедленно». Это было единственное, что она пыталась сказать и даже начинала это говорить, думая, что говорит нормально. Но слышала от себя (или даже не слышала, а только ощущала) лишь то, как она ловит ртом воздух и безудержно заикается.

– Я хо… Я хо… Он хот…

Эд Шор взял ее под локоть и обнял другой рукой за плечи. Брюс поднял руки, но ее не касался.

– Эх, надо было мне ее усадить, – проговорил он жалобно.

– Ничего, все хорошо, – сказал Эд. – Хотите, пройдемся до моей машины, а, Нина? Надо бы дать вам подышать свежим воздухом.

Эд ехал, опустив все стекла вниз, катил куда-то в старую часть города, а там на улицу, которая кончалась тупиком и разворотом у озера. За день сюда приезжало много народу полюбоваться видом, иногда заодно съесть какой-то привезенный с собою завтрак, но вечером это было место для влюбленных. Должно быть, мысль об этом снизошла на Эда, как мелькнула она и у нее, но он уже припарковал машину.

– Ну что, довольно здесь свежего воздуха? – сказал он. – Смотрите не простудитесь – смелая такая, без пальто…

Она осторожно проговорила:

– Сейчас уже теплеет. Как вчера.

Прежде они никогда не сидели вместе в припаркованной машине – ни в темноте, ни в свете дня, никогда не выискивали местечко, чтобы посидеть вдали от всех вдвоем.

Дикое воспоминание, не ко времени и не к месту.

– Простите, – сказала Нина. – Я потеряла самообладание. Я только хотела сказать, что Льюис… что мы… что он…

И все по новой. Опять трясучка, заикание и клацанье зубов, и все слова кусками. Какая жуть, как это жалко выглядит! И главное, ведь это вовсе не выражает того, что она на самом деле чувствует. А чувствовала она (вот только что, при разговоре с Брюсом) лишь гнев и раздражение. А теперь она чувствует (или думала, что чувствует) благоразумное спокойствие.

На сей раз, поскольку они были вдали от всех наедине, он до нее не дотрагивался. Просто заговорил. Не надо так волноваться. Я обо всем позабочусь. С начала и до конца. Я прослежу, чтобы все прошло как положено. Я понимаю вас. Кремация.

– Вдохните, – приказал он. – Вдыхайте, ну. А теперь задержите. И вы-ыдох…

– Да все нормально.

– Конечно нормально.

– Не знаю, что со мной такое.

– Шок, – сказал он безразличным тоном.

– Но я же не из этих…

– Смотрите на горизонт. Это тоже помогает.

Он что-то потащил из кармана. Носовой платок? Но ей не нужен платок. Слез же нет. Только эта трясучка никак не унимается.

В его руке был плотно сложенный лист бумаги.

– Я это отложил для вас, – сказал он. – Это было в кармане пижамы.

Она убрала бумагу в сумочку, аккуратно и без всякого волнения, как будто это рецепт. И только тут до нее начало доходить то, что он пытался ей сообщить.

– Его что, привезли при вас?

– Я занимался им. Брюс попросил меня. Там у него еще автоавария, много работы, он не справлялся.

Она даже не спросила: какая авария? Ей было все равно. Все, чего она теперь хотела, это остаться одной и прочитать записку.

Карман пижамы. Единственное место, куда она не сунулась. Его тела она старалась не касаться.

Домой ехала в своей машине, после того как Эд ее к ней подвез. Едва только его силуэт с прощально поднятой рукой исчез из виду, стала подруливать к тротуару. Одной рукой еще вертела баранку, а другой уже шарила в сумочке. Не глуша двигатель, развернула листок, прочла, поехала дальше.

Уже перед домом на тротуаре тоже оказалась надпись.

Божья Кара.

Накарябано торопливо, как курица лапой, мелом. Нетрудно будет стереть.

То, что написал и оставил ей Льюис, оказалось стихами. Язвительные вирши, несколько строчек. Имелось у них и название: «Битва библейщиков с сынами Дарвина за душу дряблого поколения».

 
Храм Логоса на озере,
на озере Гурон,
Там лодырей до одури
и олухов вагон;
Там всех наук подручные —
тупой и скучный люд —
Пытаются получше им
вдолбить хоть что-нибудь.
 
 
Но главный Скукотилище,
дрочила и мудак,
Царек из педучилища,
чуть только что не так,
Кричит: «Ну что ты зверствуешь,
не мучь слепых котят,
Давай лишь ту им версию,
что сами захотят!»
 

Когда-то давней зимой Маргарет загорелась идеей организовать серию тематических вечеринок, чтобы люди на них говорили. Пусть поговорят – нет, не длинные какие-нибудь речи, а так, по чуть-чуть, на тему, которую человек знает и которая его больше всего трогает. Сперва думала приглашать на эти мероприятия только учителей («Учитель, он ведь каждый день – встанет перед подневольными учениками и давай болботать, – говорила она. – Учителям полезно в кои-то веки сесть и послушать кого-то еще, кто бы им что-нибудь рассказал, хотя бы для разнообразия»), но потом было решено, что будет интереснее, если в этом примут участие и неучителя тоже. На первый раз решили устроить шведский стол с вином у Маргарет дома.

А в результате холодным ясным вечером Нина обнаружила себя за дверью черного хода дома Маргарет, в темных сенях, забитых куртками, школьными сумками и хоккейными клюшками сыновей хозяйки (они тогда еще все жили дома). А в гостиной, из которой сюда, до Нины, не доносилось ни звука, на избранную тему соловьем разливалась Китти Шор; ее темой были святые. Китти и Эд Шор были среди приглашенных в компанию «реальных людей»: кроме всего прочего, они и жили от Маргарет по соседству. Эд делал доклад в какой-то другой вечер – про альпинизм. Он немного занимался им сам, ходил в Скалистые горы, но главным образом Эд рассказывал о рискованных восхождениях с трагическими последствиями – на эту тему он любил читать книжки. (В начале вечера, когда варили с Ниной кофе, Маргарет сказала: «Слава богу, а то я немножко побаивалась: вдруг он начнет рассказывать о приготовлении покойного к панихиде», а Нина в ответ захихикала и говорит: «Так это же у него не любимый предмет. Это же не хобби. Вообще, думаю, вряд ли найдется много таких, у кого намарафечивание трупов было бы любимым хобби».)

Эд и Китти были очень интересной парой. По поводу Эда Маргарет с Ниной давно уже втайне пришли к выводу, что он был бы неотразим, если бы не профессия. Чисто вымытые пальцы его длинных ловких рук были необычайно белыми, что наводило на мысль о том, где, интересно, эти пальчики побывали? О фигуристой Китти говорили, что она просто прелесть – невысокого роста, яркоглазая, грудастая брюнетка с голосом, аж срывающимся от страстного восторга. Восторг у нее вызывало все: замужество и дети, погода, любимый город и особенно религия. В англиканской церкви, к которой она принадлежала, энтузиастов вроде нее не так уж много, и ходили слухи, что она там засланный казачок – с этим ее кликушеством и склонностью к тайным церемониям, таким как воцерковление женщины после родов. Нине и Маргарет иметь с ней дело было трудновато, а Льюис, так тот ее и вовсе на дух не переносил. Но в большинстве своем все были от нее без ума.