Текст книги "Красный сад"

Автор книги: Элис Хоффман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Жена рыбака
1935

Жена рыбака появилась весной. Она жила с рыбаком в доме из одной комнаты на отшибе возле Угорьной реки. Рыбак на неделю уходил, а следующую неделю проводил с молодой красавицей-женой, длинные черные волосы которой влачились бы за ней по пятам, не закалывай она их шпильками. Она ни с кем в городе не разговаривала, даже не поднимала глаз, когда с ней здоровались. Никто не знал ее имени и откуда она родом. Никто и не спрашивал в то время.

Время было трудное, и неприязнь возникала легко. Возможно, поэтому поползли разные слухи. Истории имеют над людьми власть, даже когда мир распадается на части. Банк закрылся, а семья банкира вынуждена была перебраться в коттедж за церковью. Они ухаживали за церковным двором в обмен на кров и пищу. Кожевенная фабрика стояла заброшенная, как и большинство мельниц вдоль реки. В городах люди голодали. В Нью-Йорке, в Центральном парке, выросли сотни лачуг. В Олбани изголодавшиеся люди взбунтовались. Жителям Блэкуэлла, штат Массачусетс, повезло больше, чем многим другим. У многих были собственные сады. Люди сами шили себе одежду и выжимали из своего хозяйства все возможное. Однако постепенно последствия краха финансового рынка ощутили на себе не только сильные мира сего, но и обычные люди. Каждый так или иначе пострадал: кому-то заморозили или закрыли банковский счет, у кого-то отменился заказ на поставку яблок, у кого-то прохудилась крыша, у кого-то сын или дочь не смогли окончить школу. Каждый день люди слышали низкие гудки поездов, которые везли сирот, высылаемых на запад. Эти поезда не останавливались в Блэкуэлле – только в Амхерсте или Олбани, но иногда пассажирам удавалось выскочить из вагона, когда они замечали место, которое внушало им симпатию – даже если это был всего лишь лесок или полоска поля, где можно устроить лагерь. Скоро развелось так много чужаков, что обитатели Блэкуэлла уже не знали в лицо всех жителей в окрестностях многих миль, как это было раньше. Пастор начал советовать держать с незнакомцами ухо востро. Рекомендовал запирать на ночь двери.

В это самое время люди и стали развлекать друг друга рассказами про рыбака и его жену. Они рассказывали эти истории за чашкой кофе, а когда кофе не стало – за чашкой суррогатного чая, дешевого настоя из листьев вербейника. Жене рыбака было лет двадцать, не больше, – с этим все согласились, в то время как рыбаку, Горацию Келли, было не меньше семидесяти и характером он отличался таким вздорным, что рассорился со своей семьей и жил на отшибе. Люди предполагали, что молодая женщина вышла за старика с горя или по принуждению. Может, она была служанкой или сиротой. Может, Гораций спас или похитил ее. Оптимисты высказывали догадку, что рыбак выручил ее из большой беды, которая стряслась с ее семьей в Нью-Йорке или на Среднем Западе, где фермеры разорялись каждый день. Пессимисты предрекали, что этот брак долго не продлится.

Гораций Келли ловил радужную форель и лосося, ему часто попадались рыбины длиной даже в семнадцать дюймов, весом в три фунта, но больше всего ему везло на угря, тут ему не было равных, и он славился на весь округ. Говорили, что за свою жизнь он поймал больше миллиона угрей, в сумерках запуская джутовые мешки в воду, и угри набивались в них мускулистым скользким сгустком. Благодаря стараниям Келли угрей в реке стало гораздо меньше, чем в старые времена, когда весной вода кишела ими и становилась черной от тысяч извивающихся тел.

Жена рыбака ходила по домам, продавая рыбу, закопченную в каменной печи. Она надевала халат поверх платья, черный шарф, ботинки на шнуровке. Когда ее спрашивали о чем-то, она кивала, а если не знала ответа – пожимала плечами. Цена на рыбу была написана у нее на маленьких карточках, но, если у покупателя не хватало денег, она брала сколько было. В дни, когда коптилась рыба, запах разносился по всему городу. Из печной трубы поднимались клубы сизого дыма, а иногда во дворах выпадал дождь из черной чешуи. Так как сбережения в банках пропали, а наличные деньги кончились, люди вскоре стали предлагать в обмен на рыбу у кого что было: корзину яблок или свежей земляники, дюжину коричневых яиц из-под несушки. Когда положение стало еще хуже, в обмен пошли семейные сокровища: серебряная ложка, брошь с бирюзой, даже том «Больших надежд» в кожаном переплете, который Гораций Келли пустил на растопку коптильни.

По прошествии года стало совсем худо. Город захлестнула преступность. Воровали белье с веревок, где оно сушилось. Совершали набеги на сады. Кто-то взломал ночью городской музей Блэкуэлла и унес то, что можно продать за живые деньги. Таверна Джека Строу, закрытая во время сухого закона, снова открылась, но какие-то бродяги развели неподалеку костер, и она сильно пострадала от пожара. Люди предчувствовали – что-то должно случиться. Планы, которые они строили на будущее, перечеркнула чья-то могущественная рука, и никто понятия не имел, какая судьба ждет его теперь.

Разговоры про рыбака и его жену слышались все чаще. В июне две молодые женщины заметили, как жена рыбака прокралась к реке. Они стали наблюдать за ней и увидели, что она кормит хлебом угря, а тот ест у нее с руки, как собака. Угорь, сообщили женщины, был невероятных размеров. Жена рыбака смеялась при этом и что-то приговаривала, чем опровергалась высказываемая некоторыми теория, что она глухонемая. Она с такой нежностью положила руку на спину угря, что женщины смутились и отвели глаза в сторону.

Вскоре после того городские мальчишки, которых заставляли регулярно рыбачить, чтобы приносить рыбу к семейному столу, застали жену рыбака в другой странной ситуации – она стояла по пояс в воде. Сначала они приняли ее за бревно, а Кален Джейкоб, сын банкира, начитанный и наделенный воображением мальчик, подумал, что это русалка. Жена рыбака вздрогнула, заметив мальчишек, и уплыла, как рыба – голова под водой, длинные черные волосы извиваются вдоль голой спины. Некоторым мальчикам она после этого стала сниться, а кое-кто грезил о ней всю жизнь, вспоминая эту минуту в глубокой старости, оставив рыбалку в далеком прошлом. Жену рыбака стали часто встречать вечерами у реки, она бродила по воде. Люди ходили посмотреть на нее, как выходили посмотреть на небо, если ожидался звездопад. Несколько раз они слышали, как она разговаривает с угрем, будто с ребенком или домашним животным.

В августе дороги Беркшира заполнил народ: честные люди искали работу, жулики – чего бы украсть, матери – пропитания для своих детей. Многие из этих людей потеряли надежду. Кто-то устроил привал на Ленточном лугу. Из досок и старых гвоздей, найденных на железнодорожных путях, сколотили лачуги. Всю ночь жгли костры. Миссис Джейкоб из церкви обходила дома, чтобы собрать хоть немного еды для нуждающихся. Когда она постучала в дом рыбака, его жена дала больше всех. Целую копченую рыбину. И куски рыбного филе, готового для жарки. Она не сказала ни слова, укладывая рыбу в пакет. Только приложила палец к губам, показывая, что рыбак ничего не должен знать о пожертвовании.

Большинство людей помогали чем могли несчастным и нуждающимся. Женщины собирались по вечерам, шили и штопали одежду для детей, которые оказались на попечении города. По воскресеньям церковь бывала полна, возможно, потому, что пастор после проповеди раздавал хлеб и яблоки. Он клялся, что вера спасет их город, хотя многие сомневались, сможет ли страна выдержать это испытание, не говоря уж об их городке. На первый взгляд Блэкуэлл оставался таким же, как прежде, но при ближайшем рассмотрении человек замечал большие изменения. Заборы завалились. Мужчины сидели на стульях возле молитвенного дома без дела, без работы. Собаки колли, сбившись в стаю, искали тень. Они уже давно начали охотиться на кроликов, а как-то раз эти добрые пастушьи собаки от голода задрали олененка возле пруда. Домой они возвращались со следами крови вокруг пасти и на шерсти.

В конце лета в Беркшир прибыла еще одна группа чужаков – по направлению правительства. Их было пять человек – детский писатель, два профессора, два журналиста. Им поручили собирать местный фольклор в рамках Федеральной программы поощрения писателей. Честно говоря, им крупно повезло – получить в это время хоть какую-то работу. Они всей компанией сели в поезд до Олбани, по дороге пили много виски и много смеялись. Все пятеро были выбиты из колеи выпавшими на их долю трудностями и полученным идиотским заданием. Но другой работы не было, и они решили извлечь из этой все, что только возможно. По дороге они развлекались, подшучивали друг над другом и пытались взять верх друг над другом. Всю дорогу, пока поезд карабкался в гору, они рассказывали нью-йоркские байки: кто где печатался, кто у кого брал интервью, кто учился в Гарварде или Йеле, у кого лучше, больше, значительней послужной список. Они заключили пари перед тем, как выйти из поезда в Олбани: фольклор искать будет каждый сам, и тот, кто отыщет самую интересную легенду, самую необычную историю, тот получит бесплатную выпивку от остальных в Оук-баре отеля «Плаза» в Нью-Йорке на будущий Новый год. На платформе они пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны.

Бен Левий, который печатался в «Геральд трибюн» и нес в своем в рюкзаке готовую половину романа, отправился в сторону горы Хайтоп и поселений, которые лежат к западу от Ленокса. При нем были карта и несколько адресов – мэры, пасторы, учителя. Ему было тридцать лет. Городской житель, он тем не менее с удовольствием шагал по сельской дороге. Ему нравились и палящее солнце, и тишина. Ему захотелось кувыркаться, и он непременно сделал бы это, если бы умел. Большую часть своей жизни он провел в учебных аудиториях, библиотеках и редакциях. Он был умен, чувствителен, общителен по натуре, но вообще ничего не знал о природе. Он понятия не имел, что белые зонты, растущие вдоль оврагов, зовутся бутень одуряющий, а ягоды, которые пришлись ему по вкусу, – крыжовник. Или что собаки с кривыми ногами, которых он приметил, устраиваясь на ночлег, на самом деле койоты. Он вырос в Бронксе, на Джером-авеню, где все деревья одной-единственной разновидности. Ему никогда не приходило в голову поинтересоваться, как эта разновидность называется. У него были палатка и фонарь. Ноги стерлись до волдырей. Пока он спал, прошел дождь, и утром, когда Бен Левий проснулся, лес казался свежим и умытым. Тут, в неведомом краю, он почувствовал, что все будет хорошо, даже если мир вокруг рухнет.

Подойдя к Блэкуэллу, Бен Левий остановился перед таверной Джека Строу. Вынув записную книжку, набросал несколько строк, потом вошел. Денег у него было мало, но он заказал свой любимый виски. Есть вещи, которые не меняются, и это хорошо. В таверне было темно и накурено. Посетителей не было. Таверне удалось выжить во времена сухого закона, потому что городской совет по доброте своей сквозь пальцы смотрел на продажу спиртного после десяти часов вечера. Но нынешняя экономическая ситуация вынуждала людей сидеть по домам. Кроме того, в таверне случился подозрительный пожар, который нанес ей большой урон. Потолочные балки обгорели и обуглились.

– Плохо идут дела? – спросил Бен у человека за стойкой бара, которым являлся Джошуа Келли, племянник рыбака Горация и сын Арнольда, последнего владельца таверны, недавно застрелившегося на Ленточном лугу из-за финансовых проблем. Его похоронили два дня тому назад. Его брат на похороны прийти не удосужился. Джошуа еще носил траурную повязку на рукаве.

– Можно и так сказать, – ответил он незнакомцу.

– А занятные персонажи тут у вас есть?

– Персонажи? – Джошуа не любил ньюйоркцев, а этот парень по разговору смахивал на одного из них. Да и по виду тоже. На нем были очки и шляпа, сдвинутая назад. На ногах щегольские ботинки, хотя ясно было, что весь путь от Олбани он прошел пешком и ночевал под открытым небом. – Вроде Микки-Мауса, что ли? Это вы имеете в виду?

– Вовсе нет. – Бен решил заказать еще одну порцию виски, хоть это означало, что у него останется совсем мало денег. Но покупка еще одного виски даст ему возможность подольше поговорить с барменом в таверне Джека Строу и, возможно, расположит того. – Я имею в виду людей с необычной судьбой. Я записываю их устные рассказы.

– Вас прислало правительство?

– Вроде того.

– Вот оно что. Уж не знаю, чем вам и помочь. Разве что сходите к жене моего дяди. Она плавает вместе с угрями.

– Это не совсем то, что мне нужно. – Бен поблагодарил Джошуа Келли и положил на прилавок деньги, взглянув на них с большой нежностью, ибо следующие ему предстояло увидеть не скоро.

Он направился к городу. По дороге он делал записи. Если не встретится никаких интересных преданий, он сможет сочинить их сам. Он ведь журналист, да к тому же писатель, хотя написал пока только половину романа. Это была история студента из Йеля, который чувствовал себя одиноким, всем чужим, а потом нашел свое призвание в политике, но не мог преодолеть душевной травмы, вызванной смертью от тифа старшего брата, более умного, более талантливого. У самого Бена тоже умер старший брат, Сет, в возрасте четырнадцати лет от ушной инфекции. Началось заражение крови, и меньше чем через двадцать четыре часа Сет был мертв. Бен не мог продолжить роман. Он был рад своему приезду в Блэкуэлл. Отвлечься от своей истории и заняться поисками чужих.

Он прошел через яблоневый сад, где местные мальчишки лазали по деревьям. Ему сказали, что местные яблоки называются приворотными и что деревья посадил лично Джонни Яблочное семя. Правда то была или нет, но Бен все записал, весьма довольный услышанным. Он побродил в поисках дерева, которое мальчишки называли Деревом жизни, самого старого яблоневого дерева в городе. Он обнаружил его в стороне, на краю луга. Кривое и чахлое деревце с пыльными листьями, изнывающее от летней жары. Старая женщина, проходившая мимо, рассказала ему, что однажды Дерево жизни зацвело, хотя на много миль вокруг в том году не было урожая. Благодаря этому дереву жители Блэкуэлла спаслись от голодной смерти. Бабушка этой старой женщины своими собственными глазами видела цветы на ветках, когда на холмах среди лета выпал снег. Бен записал и этот рассказ. Он признался, что голоден, и старуха пригласила его к себе и угостила тем, что назвала «красным месивом», – кушаньем из тушенных в масле мелко порезанных говядины, картофеля и капусты. Учитывая, что, кроме хлеба, сыра и виски, с того момента, как Бен сошел с поезда в Олбани, во рту у него ничего не было, это блюдо показалось ему особенно вкусным. Рецепт его приготовления удостоился чести быть занесенным в записную книжку.

Старуха, которую звали Рут Старр Карсон, жила в коттедже при Городском историческом музее. Много лет она была его хранителем, но сейчас на подобные культурные учреждения не хватало средств, поэтому она задернула витрины белым муслином, чтобы экспонаты не выцветали, и заперла двери музея. Соседи помогли забить окна досками, но эти меры не спасли музей от того ужасного ограбления. Она услышала, как шурует вор – у нее, слава богу, и слух, и зрение в полном порядке, – и выскочила на крыльцо с ружьем, которое, по ее словам, принадлежало еще основателям города. Но незнакомец скрылся в лесу. Рут побоялась, что после выстрела это ружье выбьет ей плечевой сустав, если, конечно, эта старая рухлядь вообще выстрелит, и позволила вору уйти. Когда-то ее семья жила в большом доме, который теперь и является музеем. Детей у них было столько, что не пустовало ни одной комнаты. Но потом все изменилось. Сейчас она живет в коттедже, который раньше был конюшней, а заодно сараем для хранения саней и повозок. У нее есть сын, который подался в Калифорнию за компанию с другими молодыми людьми, и хоть он все время обещает вернуться, пока своего обещания не исполнил.

Бен Левий продолжал записывать, уплетая «красное месиво». Он был зверски голоден, ноги болели после долгого пути, который он проделал в своих лучших туфлях. И в единственных, если быть совсем точным, так как ботинки развалились незадолго перед отъездом из Нью-Йорка. Он подумал о том, как будет праздновать Новый год в Оук-баре отеля «Плаза». Представил, как войдет, разложит свои записи на столе, даже, может быть, кое-что прочтет вслух. Он во всех подробностях расскажет историю старой женщины, которая живет в музее, словно монолог Гамлета, продекламирует рецепт приготовления «красного месива», позабавит всех освоим остроумием и выиграет пари.

В благодарность за кров и пищу Бен занялся ремонтом коттеджа, который находился в плачевном состоянии. Он починил крышу, прочистил водостоки, заделал дыру в заборе. Вечерами миссис Карсон разрешала ему гулять по музею, где он скрупулезно делал записи. Он описал чучело волка под стеклянным колпаком, грубые стежки, которыми была стянута потертая шкура, оскаленную в безмолвном рыке пасть. Он зарисовал гладкие, похожие на улиток окаменелости, найденные на Ленточном лугу, сделал зарисовки колес телеги, на которой прибыли основатели города, их горшков и кастрюль, подробно описал летучую мышь с вечно открытыми желтыми глазами.

Рут оказала ему еще одну услугу – познакомила с местными жителями. Когда он сказал, что ищет «интересных персонажей», она сделала все, что могла. Он отвела его к Джейкобам, жившим при церкви. Бен сделал много записей во время разговора с миссис Джейкоб, которая организовала доставку еды, кружки вязания и шитья. Потом он поговорил с мистером Джейкобом, который с поста президента банка упал до положения церковного сторожа и теперь был убежден: бог хотел преподать ему урок, что деньги в этой жизни стоят на самом последнем месте. Искупление грехов, утверждал он, можно обрести только в церкви, двор которой он исправно подметал каждое утро.

Бен поблагодарил миссис и мистера Джейкоб и собрался уходить. Тут один из сыновей Джейкобов, Кален, тот, который начитанный, услышал, что незнакомец, беседовавший с родителями, учился в Йеле. Кален вызвался проводить Бена до дома миссис Карсон. По дороге Кален сказал Бену, что в Угорьной реке живет русалка, и предложил за два доллара показать точное место, где ее можно найти. Кален был человеком, который твердо знал, чего хочет, и в числе прочего он очень хотел навсегда распрощаться с Блэкуэллом и сторожкой при церкви. Он не разделял философских взглядов своего отца на деньги и необходимость искупления. Возможно, Йель станет частью и его биографии.

– Дай-ка угадаю, – ответил Бен, вспомнив свой разговор в баре с Джошуа Келли. – Ты имеешь в виду жену рыбака?

– Да, сэр.

– Знаешь, я не верю в такие вещи, и к тому же у меня нет двух долларов. Но ты все равно молодец. – Бен Левий похлопал мальчика по спине и пошел дальше.

У Бена не оставалось свободного времени, чтобы заниматься пустяками. После обеда Рут повела его знакомиться с Лилиан Гейл, дальней родственницей Партриджей, прямых потомков основателей города. Мисс Гейл, самая старая жительница Блэкуэлла, жила на холме в окружении животных, которых спасла. У нее был енот, который, сидя на стуле, пил чай из чашки, а еще у нее были две гончих, которые заблудились в лесу и однажды вышли к ее дому, ручная ворона и рысь, которая по виду ничем не отличалась от огромной серо-коричневой домашней кошки, пока Бен не протянул руку, чтобы ее погладить, и она не оскалила зубы.

В сарае Лилиан Гейл держала цыплят и двух коз. Мальчишки рассказали ей, что видели в лесу потерявшегося осла. Она намеревалась отправиться на его поиски после того, как распрощается со своими гостями. Мисс Гейл сама голодала, но продолжала кормить своих питомцев. Обычно ее дневной рацион состоял из двух чашек толокна и чайника чая. Бен записывал с такой скоростью, что руку свело судорогой. Его собеседница оказалась на редкость разговорчивой, к тому же она была возбуждена. Накануне вечером она на длинном кожаном поводке повела к реке рысь по имени Амос. Таким образом, рысь могла охотиться, но не имела возможности убежать. Бен заметил, что у рыси недоставало одного глаза. Вряд ли она выживет на свободе, в дикой природе. Мисс Гейл утверждала, что Амос вполне в состоянии охотиться на кроликов и ловит их себе на ужин. После того как Амос наестся, мисс Гейл собирает кости и хрящи и готовит из них ужин для собак.

– Вы можете рассказать рецепт? – прервал ее Бен.

Его собственная мать не была выдающейся кулинаркой. Ее фирменными блюдами были картофельные оладьи и картофельный хлеб, к которому добавлялось жаркое, если ей удавалось перехватить у мясника кусок мяса со скидкой. Бен не мог себе представить, чтобы она питалась толокном или, проявив недюжинную изобретательность, приготовила ужин из костей и хрящей.

– Рецепт? – Две старухи переглянулись и рассмеялись. – Заливаешь водой, варишь, добавляешь воды и подаешь. Я же не про заварной пирог говорю вам, мистер. Давайте назовем мой рецепт – «бери все, что попалось, и вари подольше». Собакам такое кушанье нравится, да и я ем с удовольствием.

– Понятно. – Бену стало интересно, что представляет собой чай, который он пил, – цвет у напитка был бледно-желтый. Видимо, он был заварен из того, «что попалось», и это беспокоило Бена – он в детстве страдал аллергией. Позже он спросил у Рут, что они пили, и она ответила – ромашку, но за столом пришлось вежливо сделать глоток и отставить чашку.

– Короче, я решила отвести своего Амоса к реке, – продолжала Лилиан Гейл. – Я думала, что из него получится отличный рыбак, а сезон рабалки уже начался. Да угри есть всегда – надо только знать места. Мы вышли на берег, я присела, а поводок ослабила, чтобы Амос мог свободно двигаться. Он вошел в воду и замер, неподвижный, как статуя. Ждал. Так любой рыбак себя ведет, я думаю, и Амос инстинктивно это знает. Наверное, я задремала. Следующее, что я помню: чей-то крик, и Амос как взвоет! Он выскакивает из воды, бежит ко мне, весь мокрый, а в голове – рана.

И правда, у рыси над единственным зрячим глазом виднелся порез.

– Это сделала та самая женщина, – закончила рассказ Лилиан Гейл.

– Жена рыбака? – догадался Бен Левий.

Лилиан Гейл кивнула и добавила:

– Что-то с ней нечисто. Вот все, что я могу сказать.

– Но она всегда дает еду для бедных, – напомнила подруге Рут.

– Она может давать сколько угодно, хоть до посинения, это ничего не меняет. У моего Амоса рана на лбу, и я знаю, кто это сделал. И знаю почему. – Мисс Гейл наклонилась вперед. – В ней рыбьего больше, чем человеческого.

Уходя, Бен отдал Лиллиан остатки своих денег – 10 долларов, отложенных на обратную дорогу.

– Это для вашего зверинца, – сказал он. – Не хочется, чтобы они голодали.

Мисс Гейл взяла его руку в свои и поцеловала.

– Мне дела нет до того, верите вы в Иисуса Христа или нет, – заявила она. Конечно, весь город понимал, что Бен никакой не христианин – с такой фамилией, как Левий, и с такой родиной, как Нью-Йорк. – Вы – прекрасный человек.

– Ты сделал доброе дело, – сказала Рут Карсон, когда они по извилистой дороге возвращались домой. Рут указала на кусты малины вдоль обочины. Они остановились, чтобы собрать ягод на пирог.

– Это называется мицва, – объяснил Бен. – Человек обязан помогать тем, кто рядом. – Он понятия не имел, как теперь вернется в Нью-Йорк. Впрочем, он не спешил возвращаться. – Добро, сделанное тобой, вернется к тебе в том или ином виде.

– Например, в виде пирога с малиной на ужин.

– Что-то в этом роде, – улыбнулся Бен.

– Я думаю, ты захочешь с ней поговорить.

Бен посмотрел на Рут, не вполне ее понимая.

– Я имею в виду жену рыбака, – уточнила Рут Карсон.

– Даже не знаю. У меня в списке есть еще несколько фамилий. Человек, который смотрит за яблоневым садом, вы рассказывали о нем. Сестры Партридж. Потом нужно побывать еще в трех городах, добраться до Хэдли и поговорить там с пастором. А уж потом сесть на поезд в Амхерсте и вернуться в Нью-Йорк. Если, конечно, наберу денег на билет.

– Ты сказал, что тебя интересуют персонажи, – ответила Рут Карсон. – Так вот, эта женщина – настоящая загадка. Никто не знает, откуда она взялась, почему живет со стариком, Горацием Келли. Если ты разузнаешь это, ты, может, выиграешь свое пари.

Бен рассказал Рут и о других собирателях фольклора, и о встрече, намеченной с ними в отеле «Плаза», и даже о половине романа, лежавшей в рюкзаке. Здесь, в Массачусетсе, он говорил так много, как никогда в Нью-Йорке. В тот вечер он чуть не рассказал Рут о брате. Но так как он никогда не мог преодолеть барьер этой истории и не знал, что его ожидает по ту сторону барьера, если он все-таки его преодолеет, то попридержал язык за зубами и приналег на пирог с малиной. Его блокнот пополнился еще одним рецептом, причем таким, который под силу повторить ему самому, если он вдруг наткнется в лесу на дикую малину.

Ранним воскресным утром он спустился к реке с коробочкой, в которую Рут уложила ему обед на случай, если его странствия затянутся до ночи. Был уже конец августа, река текла медленно, вода помутнела и позеленела. Заметив хижину на берегу, Бен остановился, чтобы описать ее. Почва была болотистая, поэтому он снял ботинки и носки, засунул их в рюкзак и закатал брюки. Бен никогда не ходил по земле босиком, и это доставило ему огромное удовольствие. Его ноги мгновенно стали черными от грязи. Над коптильней спиралью поднимался дым, но кругом было тихо. Он заглянул в окно хижины – там стояли кровать, дровяная печь, грубо сколоченный стол и стулья. На крючке висела какая-то одежда, а на полу лежал плетеный коврик.

Отметив все эти детали, Бен пошел вдоль реки дальше. Он дошел до места, которое очень напоминало ту излучину, возле которой был ранен питомец мисс Гейл, Амос. Бен положил рюкзак на землю. Поскольку он был один, то снял рубашку и брюки и аккуратно свернул их. Он стал пробираться вниз, к реке, сквозь заросли папоротника. Он никогда раньше не плавал, но вошел в воду, чтобы ощутить реку кожей. Вода оказалась такой холодной, что от неожиданности он даже вскрикнул. Он порадовался тому, что никто из нью-йоркских приятелей его не видит – стоящего в воде, в нижнем белье, с белой кожей и грязными ногами, дрожащего от холода. Он зашел чуть поглубже. Пели какие-то птицы, но, разумеется, Бен Левий понятия не имел, что это луговые жаворонки. Не знал он и того, что тучи вьющихся в воздухе насекомых – это мошкара, а крошечные, похожие на мышей существа, снующие по берегу, – это карликовые землеройки, такие легкие, что могут передвигаться по воде.

Он услышал женский смех, обернулся и увидел жену рыбака: она сидела на корточках в своем черном пальто, в тяжелых, заляпанных грязью ботинках, длинные волосы забраны вверх. Бен уже по колено зашел в воду, почти голый, отчего имел еще более глупый вид.

– Я, наверное, выгляжу как идиот, – пробормотал он в смятении.

Она кивнула, снова засмеялась и сказала:

– Да. Будьте осторожны. Тут тина глубокая.

Она встала и направилась к нему.

Бен Левий почувствовал, что его действительно затягивает, словно он стоит на зыбучем песке. Пытаясь вытащить ногу, он утопал глубже. У него изо рта вырвались проклятия, а бледная кожа стала красной от напряжения. Женщина снова засмеялась, подошла к самому краю берега и протянула ему руку. Бен посмотрел на нее озадаченно. После всего, что он слышал о жене рыбака, он колебался.

– Я не кусаюсь, – сказала она.

Бен Левий удивился силе, с которой она потянула его и вытянула на безопасную твердую почву. Он был скользкий от ила, нелепый дурак, смехотворное зрелище. Но она больше не смеялась. Тут он разглядел, как она прекрасна, и понял, почему Кален Джейкоб принял ее за существо из сказки, когда увидел обнаженную в воде. Бен тут же позавидовал Калену и захотел оказаться на его месте.

– А я как раз вас ищу, – сказал он.

– Напрасно. Я замужем. – Жена рыбака улыбнулась, но совсем чуть-чуть.

– Я – писатель, – пояснил Бен. – Собираю фольклор, местные легенды, разные истории.

– Вот, значит, чем вы занимались в реке?

Оба расхохотались. Она отвернулась, пока он разбирал одежду и одевался. Он предложил ей разделить с ним трапезу, и она, присев, взяла один из сэндвичей, приготовленных Рут Карсон, но ела только хлеб. Он стал задавать ей вопросы, те, которые обычно задавал людям во время бесед. Обычные вопросы из анкеты – где и когда родились, когда приехали в Блэкуэлл, когда вступили в брак.

– Я не люблю говорить о себе, – прервала она.

Он боялся ее обидеть и не хотел, чтобы она ушла, поэтому они стали говорить на другие темы, преимущественно о Бене. Вдруг он поймал себя на том, что рассказывает ей о своем брате. Наконец, он добрался в своем рассказе до того момента, когда брат кричал от боли, а Бен спрятался в туалете, чтобы не слышать этого крика. У него перехватило горло, он вынужден был отвернуться. По другую сторону этой истории начинались его отчаяние и одиночество. Может, потому, что эта женщина застала его почти голым, ему казалось, что она видит его насквозь, и он смог наконец открыть самое тайное в себе. День заканчивался, и женщина занервничала, когда начала сгущаться темнота. Он попросил ее сказать что-нибудь о себе, только одну вещь, и она сдалась и назвала свое имя. Ее звали Сьюзен. Засмеявшись, она добавила:

– Только не говорите никому. Это секрет.

Он кивнул, но она потребовала клятвы, и Бен поклялся.

Той ночью он не мог заснуть. Он вспоминал, как брат мечется в постели в лихорадке, теряя сознание. Он вспоминал прекрасную женщину у реки и то, каким живым ощутил себя в ее присутствии. Утром он вновь отправился на ее поиски. Он нашел ее, и они сидели рядом на берегу реки. Ее присутствие ощущалось с невероятной остротой, и в то же время она была недоступной. Она была одновременно рядом и далеко. Она опять не ответила ни на один из его вопросов. День был слишком короток, они и не заметили, как наступил вечер. Внезапно она заявила, что ему пора уходить. С наступлением темноты она опять изменилась, стала взволнованной. Бен должен поторопиться, повторяла она. Нужно успеть вернуться к миссис Карсон, пока никто здесь не появился. И впрямь в гаснущем свете Бен заметил, что к берегу приближается лодка.

– Это ваш муж? – спросил он. Это действительно был старина Келли – на расстоянии не более трехсот ярдов от берега, на носу лодки укреплен фонарь.

– Это его вы считаете моим мужем? – Сьюзен рассмеялась и спровадила его.

Вечером Бен отправился в таверну Джека Строу. Он нуждался в компании.

– Ну, нашли персонажей? – спросил у него Джошуа Келли.

– Кое-кого.

– А ее видели? Дядину жену? – непременно хотел знать Джошуа.

– Она говорит, что она ему не жена, – признался Бен.