Текст книги "Крапленая (СИ)"
Автор книги: Элеонора Мандалян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Гроб опустили в яму и начали закидывать землей.
«Ну вот и все. Прощай, мама. Знаю, ты слышишь меня. Ты рядом. Я чувствую твое присутствие. И я обещаю тебе... я торжественно клянусь, что отомщу за твои предсмертные муки, за твою чудовищную гибель. Я расквитаюсь с ними, с каждым в отдельности – с заказчиком и его исполнителями. А ты... ты будешь хранить меня оттуда. Оберегать, как ты оберегала свою маленькую, несносную Катюшу, доставлявшую тебе столько горечи и хлопот.»
Внезапно возникшая мысль заставила ее повнимательнее оглядеться по сторонам. По логике вещей убийцы должны быть сейчас где-то поблизости в надежде увидеть ту, за кем так долго и безуспешно охотятся, то есть ее.
Кате не пришлось искать долго. Всего в нескольких метрах от нее, небрежно привалясь к кривому стволу старого дуба, стояли двое, исподлобья просверливая взглядами всех, кто находился вокруг них. Они были слишком хорошо ей знакомы, чтобы ошибиться. Сашок и Борис! Верные псы Ломова. И к тому же, как она теперь знала, палачи и убийцы. Да как они посмели явиться сюда! Сколько циничного хладнокровия и уверенности в своей безнаказанности было написано на их наглых, бесстрастных рожах! Катя пожалела, что у нее нет при себе пистолета.
Она не боялась быть узнанной, но и засвечиваться в своем новом облике ей было ни к чему. Они не должны видеть ее здесь, не должны запомнить ее лицо. Стараясь не привлечь к себе внимания, она повернулась к ним спиной и медленно направилась к кладбищенским воротам. Ее глаза были сухи, а губы беззвучно шептали: «Прощай, мама. Не поминай лихом.»
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Рассчитавшись с мадам Анной и пообещав ей приехать снова, Катя в тот же день вылетела в Москву. Домой, естественно, она не пошла, сняв себе номер в роскошном «Метрополе» на имя Кэтрин Григ. Она испытывала огромное облегчение от того, что избавилась, наконец, от назойливой мадам Анны с ее иностранными гостями и обязательными совместными трапезами, что никто не потревожит ее, не ворвется к ней помимо ее воли. Что можно позволить себе просто выпасть из времени, просто не быть.
Выпроводив горничную, рвавшуюся на следующее утро убрать ее номер, она вывесила на наружной ручке двери карточку «Не беспокоить».
Катя не знала, сколько часов или дней пролежала поперек шикарной кровати, устремив неподвижный взгляд в золоченую лепнину потолков, переживая шаг за шагом прожитые годы, пытаясь взглянуть на них глазами матери, пытаясь проникнуть в тогдашние ее мысли и чувства. «Это, жгущее огнем, клеймо вины перед тобой, мама, я буду носить на сердце до конца своих дней. Ты родила меня себе на горе. Я сделала тебя несчастной вдвойне, а теперь вот из-за меня же тебя насильственно лишили жизни. И я даже не знаю, как долго и как страшно длилось твое умирание. В самый тяжелый твой день я была совсем близко от тебя, но я не пришла тебе на помощь, не спасла тебя, не облегчила страдания.»
Катя чувствовала себя осиротевшей, одной в целом свете, никому, абсолютно никому не нужной. Да и как могло быть иначе. Прежней Кати не существовало. А новая еще не успела заявить о себе, не успела занять свое место в сообществе людей. Она решительно села на кровати. Всё! Хватит распускать нюни и киснуть. Пора начинать действовать. Начинать новую жизнь.
Первое что она сделала, это купила себе двухкомнатную квартиру в только что отстроенном высотном доме на Садовом кольце, и машину. Дом был, как теперь это называлось, элитный. За надежно запираемыми дверями парадного входа, снабженного домофоном, в просторном холле первого этажа два штатных охранника несли посменную круглосуточную вахту. Двойные двери ее квартиры тоже были снабжены прочными мудреными запорами. Все это давало столь необходимое ей ощущение безопасности и защищенности.
Особенно Катю устраивал современный двухэтажный паркинг для жильцов, располагавшийся прямо под их зданием и изолированный от улицы. Не нужно было, как когда-то, оставлять машину за тридевять земель, черт знает где и добираться темными пустынными задворками до дома. А машина – ее новенькая, резвая «Ауди» цвета мокрого асфальта, была ей на данном этапе просто необходима. Вот только ездить по Москве на собственных колесах становилось все труднее. С утра до ночи улицы города были напрочь забитые нескончаемым, беспорядочным, возмутительно неорганизованным потоком машин.
«Если уж начинать новую жизнь, так с размахом, – решила Катя. – Чтоб всё по высшему разряду». И с чисто женским энтузиазмом она принялась благоустраивать свое гнездышко. Не имея возможности вывезти со старой квартиры вещи, ей всем приходилось обзаводиться заново, начиная с посуды и постельного белья и кончая мебелью. Но сейчас, когда она могла себе позволить быть разборчивой и расточительной, процедура эта не только не обременяла ее, но и доставляла удовольствие. Не желая прибегать к услугам частных дизайнерских фирм, она решила положиться исключительно на собственный вкус. Сама подобрала спальный гарнитур и гостиную, ковры, драпри на окна, люстры, бра, торшеры. В алькове гостиной она оборудовала себе рабочее место – письменный стол и секретер. А в центре, над диваном повесила свой портрет, сделанный уличным художником на Монмартре.
Не стала она экономить и на бытовой технике – стиральная машина, сушилка, посудомойка, пылесос, плоский телевизор на жидких кристаллах и, конечно, компьютер с принтером и сканером. Подключившись к интернету, Катя поняла, как все это время ей недоставало компьютера. «Вебсайт-фобия», – усмехнулась она, торопливо усаживаясь за рабочий стол. С ним не нужны ни телевизор, ни друзья, ни семья.
Она заблуждалась. Как только с благоустройством было покончено, возникла непреодолимая потребность с кем-нибудь разделить свое новое состояние, хотя она прекрасно понимала, что делиться-то ей как раз и не с кем. Единственного человека, способного воспринимать ее удачи и неудачи как свои собственные, больше не было на этом свете. «Как будто когда мать была жива, я баловала ее вниманием», – думала Катя, набирая номер – один из немногих, который она помнила наизусть. Ей было все равно, кому звонить, лишь бы услышать живой, человеческий голос. Чтобы голос этот назвал ее по имени и хоть чуть-чуть обрадовался ей.
– Алло? – мрачно прозвучало в трубке.
– Здравствуй, Мишка, Мишенька, Мишуля! Я тебя, что, разбудила?
– Катя!?! – сразу признал ее бывший сотрудник. – Откуда ты свалилась? – Но уже в следующий миг непосредственность реакции на ее нежданный звонок сменилась напряженным молчанием.
– Ну чего испугался? – подхлестнула его Катя. – Или ты дома не один?
– Да один я. Один. Надеюсь, ты знаешь, что наш шеф с ног сбился, разыскивая тебя? Всех на уши поставил.
– Ничего. Пусть поищет, – беспечно отозвалась Катя.
– Да о чем ты говоришь! – И, понизив голос, Миша добавил: – Не вздумай показываться ему на глаза. Если найдет, убьет. Он так всем нам и сказал.
– Мишуля, не волнуйся, не найдет. Не дотянется. Я слишком далеко от него.
– Очень далеко?
– За морями, за долами. И даже за океанами. Я, Мишка, живу теперь в Штатах.
– Ух ты!.. – Он сделал паузу. – Все равно, Катя, будь осторожна. У него руки длинные. Ты его здорово облопошила. А он этого не прощает.
– Что мы всё обо мне да обо мне, – скучающим тоном прервала его Катя. – Расскажи лучше, как твои дела.
– Дела? Как сажа бела.Выжимает нас босс по-черному. Меня так вообще за раба безответного держит. Сил уже никаких нету. Так иной раз хочется послать все к чертям собачьим. Да деться некуда.
– А твоя идея свое дело открыть?
– Бесперспективно. Ты же не хуже меня знаешь, сколько на это баксов вложить надо.
– Знаю. Именно столько я тебе и отправила.
– Что!?! – взревел он, не веря собственным ушам. – Шутишь?!.
– Ей Богу правда, – засмеялась она. – Знакомый один эмигрант в Москву летел, вот с ним и отправила. Так что прямо завтра, после работы в почтовый ящик и загляни. Может там уже.
– Катька! Ну ты чудило!.. Да чем же я заслужил такое?
– Миш, ты меня удивляешь. Или мы не друзья?
– Друзья-то друзья. Но...
– Всё! Наговорились. Я тебе еще позвоню. Бывай. – Катя дала отбой.
На следующее утро она приготовила себе яичницу с поджаренными на сливочном масле ломтиками черного хлеба и колбасы – любимый воскресный завтрак матери, всегда напоминавший ей детство – поставила перед собой большую чашку растворимого кофе со сливками и сахаром, включила телевизор и собралась было приступить к трапезе. Но к горлу уже не в первый раз подкатила тошнота, вызвав отвращение к пище. Она отодвинула от себя тарелку, так ни к чему и не притронувшись. «Что это со мной? – недоумевала Катя. – Даже запах жаренной колбасы переносить не могу.»
Она выбросила в мусорное ведро несъеденный завтрак и, одевшись, отправилась в банк.Там Катя сняла деньги со своего счета, аккуратно уложила пачки стодолларовых купюр в большой, плоский пакет, заклеила его, надписала и через всю Москву поехала к Мише. Выждав, чтобы в подъезде никого не было, она с трудом протиснула пухлый пакет в щель его почтового ящика и, удовлетворенно улыбнувшись, ушла.
Все последующие дни Катю не только тошнило, но и рвало. Она совсем ничего не могла есть. «Неужели дают о себе знать проделанные операции?» – с тревогой думала она. Сначала все заслоняла эйфория от ее чудесного перевоплощения. Потом частые переезды, погоня за реваншами, трагедия с мамой, покупка и благоустройство квартиры. В результате она совсем забыла о своей физиологии. И теперь, начав подсчитывать, обнаружила, что после выписки из клиники у нее ни разу не было месячных.
«Господи! – всплеснула руками Катя. – Да я ж элементарно беременна! Вот только этого мне сейчас и не доставало.»
Она в растерянности опустилась на диван, мрачно прикидывая, кто мог бы стать этому непрошенному ребенку счастливым отцом – смазливый французик Жан или заносчивый Павлуша. Катя погладила себя по животу:
«Нет, малыш, – проговорила она почти ласково. – Твоя несостоявшаяся мама сама не знает, что ждет ее завтра – нож в спину, пуля в висок или пожизненная тюрьма. Прости, но мне сейчас уж очень не до тебя.»
Впрочем, несмотря на ее тридцать пять прожитых лет, у нее совсем не было опыта в таких делах. Не исключено, что никакой беременности нет и она ошибается. Дай-то Бог. Катя без труда отыскала на интернете объявление частного гинеколога, практикующего в ее районе, позвонила по указанному там телефону и записалась на прием.
Пожилой, внушавший доверие доктор осмотрев ее, с улыбкой сказал:
– Поздравляю. Вы готовитесь стать мамой, милое дитя.
– Как давно я беременна?
– Вы носите в своем чреве девятинедельный плод.
– Больше двух месяцев! Какая же я кретинка!
– Достижения современной медицины позволяют определить пол ребенка задолго до его рождения. Так что, если вы желаете, моя хорошая...
– Нет. Не желаю! – не глядя на него, отрезала Катя. – Доктор. Я пришла к вам не на консультацию и не для душеспасительных бесед.
– Понимаю, – спокойнее, чем она ожидала, и даже, как ей показалось, буднично отозвался врач. – Вы хотите избавиться от беременности.
– Вы правильно понимаете.
– Хорошо. Возьмите направление на аборт в приемной, у регистратора, и приходите сюда в день и час, которые вам назначат.
– Но я уже здесь.
– Нет, милая. На сегодня вы были записаны только на первичное обследование. У меня в приемной ждут...
– Доктор! Я завтра улетаю заграницу. На гастроли. Вы должны меня избавить от беременности сегодня. Скажите, сколько обычно стоят ваши услуги, и я заплачу вам втройне.
Он с сомнением посмотрел на нее.
– Эко, какая вы прыткая. Ладно. Ложитесь. – Он приоткрыл дверь во внутренние помещения и позвал: – Надюша! Иди сюда.
Появилась молоденькая медсестра в белоснежном халате.
– Внеочередной аборт, – коротко сказал доктор. – Подключайся.
Все кончилось гораздо быстрее, чем она думала. Катя не успела даже толком испугаться.
– У меня хорошие обезболивающие, – похвастался доктор. – Я получаю их прямиком из Штатов. – Но я вам, барышня, должен сказать нечто мало для вас приятное.
Катя села на гинекологическом кресле, скрестив выпачканные кровью ноги.
– Это не первый ваш аборт?
– Первый.
– Насколько я понимаю в гинекологии, вы не рожавшая.
Катя кивнула.
– Тогда, значит, я ничего не понимаю в гинекологии. Что-то с вами не так. Вы пожелали сохранить инкогнито, и я не имею ваших анкетных данных. С виду вам года 22-23, а матка ваша выглядит так, будто вы уже зрелая женщина, но не имевшая интимных отношений с мужчинами. Странно, очень странно. Случай, я бы сказал, атипичный. Впрочем... – он окинул опытным взглядом ее обнаженные ноги, – сдается мне, не так давно вы прибегали к омоложению. Поправьте меня, если я ошибаюсь. Но, прежде чем ответить, имейте ввиду, что все это важно в первую очередь для вас. И во вторую тоже.
Помедлив, Катя нехотя призналась:
– Ваше чутье вас не подвело.
– Так сколько нам на самом деле?
– Тридцать пять.
Врач удовлетворенно кивнул:
– Вот теперь все встало на свои места. Еще один, последний вопрос. Виновник этого, – он небрежно махнул кюреткой в сторону лотка с остатками плода, – был вашим первым мужчиной?
– Ну знаете! – возмутилась Катя.
– Повторяю: этот малоприятный разговор нужен исключительно вам. Вы покинете сейчас мой офис, и я о вас забуду. Но лично вам ваше будущее вряд ли может быть безразлично.
– Да. Первый.
Он снова кивнул, выстраивая в уме гипотезу.
– Ваша матка слишком долго ждала шанса выполнить свое предназна-чение. Боюсь, на повторный подвиг она уже вряд ли будет способна.
– Что вы хотите этим сказать?
– Только то, что забеременеть вторично вы уже не сможете. Наверное, мне следовало предупредить вас об этом до экзекуции, но я слишком поздно сам во всем разобрался.
Ничего не ответив ему, Катя молча оделась, расплатилась и вышла. Нельзя сказать, что она была сильно огорчена. Меньше всего сейчас ее волновала проблема детей. И все же на душу легла непрошенная тяжесть. Хорошо хоть тошноты, наконец, оставили ее в покое.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Ощущая дискомфорт и тянущие боли в нижней части живота, Катя решила провести остаток дня дома, полежать на диване, придти в себя. Спать не хотелось. Есть не хотелось. Телевизор включать тоже не хотелось. Она взяла телефон и, решив проверить свою память, никуда не заглядывая, набрала номер. Услышав знакомый голос, удовлетворенно улыбнулась. Память у нее действительно была что надо.
– Как тебе не позвонишь, ты все дома, – вместо «Bonjour!» укусила она. – А потом спрашиваешь, откуда у других деньги берутся.
– Кэтрин! Привет, язвочка! Только не говори, что ты опять в Париже!
– Не пугайся, mon ami. На сей раз я далеко и на ночевку напрашиваться не собираюсь. Так что можешь позволить ей домыться.
– Кому!?
– Ну той, что плещется в ванной.
– Да ну тебя, ей Богу!
– Ты хочешь убедить меня, что ты – евнух?
– Кэтрин! Не заставляй меня класть трубку.
– Ладно. Не буду. Тогда расскажи, как твои дела.
– Лучше некуда. А твои?
– Хуже некуда.
– Общий язык.
– Шутка. Что касается моих дел: Купила в Москве новую квартиру. Обставилась. А похвастаться некому. Но зато могу теперь дать тебе свой телефон. Если не передумал.
– Диктуй. Записываю. Мало ли. Может у меня тоже появится вдруг потребность сбросить на кого-нибудь свое плохое настроение.
– Однажды ты это уже сделал. До сих пор забыть не могу. А у меня, между прочим, всегда прекрасное настроение. Вот повесила в гостиной свой портрет, написанный акварелью на Монмартре. Сижу. Гляжу. Радуюсь.
– Я тебя, как никто, понимаю, – сочувственно вздохнул Андрэ. – Самому иной раз от тоски выть хочется.
Катя закусила губу. Прокол. Зараза, он чувствует ее на расстоянии.
– Как давно ты не был в Москве? – спросила она, чтобы переменить тему.
– Думаю, лет десять.
– Тогда ты ее не узнал бы.
– Неужели так изменилась?
– Не то слово. Представь себе златоглавые православные храмы, заново отреставрированные, в окружении ночных клубов, кабаков, проституток и казино. Представь себе замкоподобные особняки, отгороженные высокими кирпичными заборами, крутых бизнесменов со свитой телохранителей. А ярусом ниже – в подземных переходах, на вокзалах, в подвалах, в метро толпы обнищавших, спившихся людей. И ты поймешь, что такое Москва сегодня.
– Естественно-насильственное расслоение общества, привыкшего 70 лет считать, что все люди стрижены под одну гребенку.
– Значит, по-твоему те, что стали сейчас нищими, ни на что не годились?
– Не обязательно. Просто не каждый может с легкостью переключать свои мозги, менять набор ценностей, психологию. Умение ориентироваться по обстановке и вовремя перестраиваться тоже талант.
– Ладно, Андрэ. Рада была тебя услышать. Правда, рада. Телефон мой теперь знаешь. Взгрустнется, звони. Расшевелю.
И не дожидаясь ответа, Катя дала отбой.
На следующий день она села в машину и долго, бесцельно ездила по Москве, разглядывая фешенебельные высотки, новые бульвары, автострады и площади. Старушка Москва ускоренными темпами меняла свой лик. «И ты туда же, – усмехнулась Катя. – Выходит, мы с тобой два сапога пара.»
Нет, она не просто так ездила по улицам, глазея по сторонам. Куда бы не был устремлен ее внутренний или внешний взор, он как бы проходил сквозь некую завесу, призму или экран, на котором намертво запечатлелся посмертный облик матери. Ее мозг усиленно работал, обдумывая план мести. Так уж видно была устроена Катя, что не могла, не умела прощать обид – ни больших, ни маленьких.
«Начнем с тебя, Сашок-душегуб, – решила она. – Ты ответишь мне за злодеяние первым.»
Она прекрасно знала его домашний адрес и то, что каждое утро без четверти девять он подавал машину к подъезду Ломова. Подъехав к дому Сашка заблаговременно, Катя припарковалась на проезжей части улицы у тротуара, откуда хорошо был виден фасад дома и оставленный на ночь у подъезда черный джип «Мерседес» Ломова, тот самый, на котором Сашок в последний раз отвозил ее в аэропорт. Затаившись за тонированными стеклами своей машины, Катя приготовилась терпеливо ждать.
Балконная дверь на втором этаже открылась, и она увидела Сашка, в майке и спортивных трусах. Подойдя к периллам, он тщательно продул электробритву, заглянул вниз, проверяя видимо, не украли ли за ночь колеса у джипа, поежился от утренней прохлады поспешил вернуться в комнату.
«Конечно, я могла бы просто пристрелить его, как бешеного пса, – размышляла Катя, проводив его ненавидящим взглядом. – Но это было бы слишком просто. А главное не безопасно. Пока я излагала бы ему свое обвинение и приговор, он выбил бы из моих рук пистолет. Я поступлю иначе. Я убью твою душу, Сашок, я выжгу тебя изнутри, навсегда отравив твое поганое существование.»
Без четверти восемь они вышли из подъезда – Сашок впереди, следом – жена – простая, но миловидная женщина, совсем еще молодая, тащившая за руку сонного ребенка. Девочка упиралась, капризничала, готовая в любую минуту разразиться ревом. Катя слегка приспустила оконное стекло, чтобы лучше слышать, о чем они говорят.
– Сашок! Ну что мне с ней делать?! – нервничала жена. – Долго будет продолжаться эта пытка?
– Пеняй на себя. Сама захотела работать, – огрызнулся тот. – Оставалась бы дома, не пришлось бы Татку таскать спозаранку в сад.
Он подхватил дочку на руки и запихнул ее на заднее сидение джипа. Подождал, пока рядом с дочерью усядется жена, и сердито захлопнул за ними дверцу. Когда джип отъехал, Катя, тихонько тронувшись с места, последовала за ними. Через несколько кварталов Сашок остановился, торопливо выскочил из машины и, взяв дочку на руки, понес ее к особняком стоящему домику, огороженному разноцветным забором, с такой же пестрой, жизнерадостной вывеской: «Детский сад».
Совсем ненадолго скрывшись за дверью, он вернулся один, сел в машину и поехал дальше. Катя знала, что сейчас он подвезет жену к месту ее работы, а затем, нарушая дорожные правила, погонит к дому шефа, чтобы, не дай Бог, не опоздать. Но ее это уже не интересовало.
Подождав немного, она вышла из машины и направилась к детскому саду. Ее обгоняли мамаши со своими чадами, спеша избавиться от них хоть на несколько часов в сутки. Вон, какие они молоденькие. А жизнь, со всем ее набором свето– и цветомузыки, фонтанирует вокруг, бурлит и переливается. Им должно быть обидно растрачивать свои лучшие годы на детячьи памперсы и заляпанные соплями и кашей слюнявки. Вполне возможно, что все было совсем не так, что, вынужденные работать ради хлеба насущного, молодые мамы с болью в сердце отдавали своих любимцев в чужие руки, весь день потом сходя с ума от тревоги и чувства вины перед ними. Но Катя видела мир в своем собственном свете.
Переждав косяком идущих мамаш, она зашла в детский сад последней. В просторном холле, уставленном по периметру разноцветными шкафчиками, две проворные, красиво одетые работницы раздевали детей. Одна из них как раз возилась с дочкой Сашка. Когда она стянула с ее головки вязанный капор, облако пушистых льняных кудрей, вырвавшись на свободу, сделало девочку похожей на бенгальский огонь.
– А ты чего ж без ребеночка? – поинтересовалась пухленькая бабенка в косынке и белоснежном фартуке.
– Обзавестись не успела, – не слишком приветливо ответила Катя.
– Да-а? – Нянечка подозрительно оглядела ее с ног до головы. – Зачем же тогда к нам пожаловала?
– Где у вас тут главная? – не отвечая, спросила Катя.
– Ирина Петровна? Не пришла еще. Вот-вот будет.
– Где я могу ее подождать?
– Во-он, видишь, в конце коридора два кресла и журнальный столик? Это как раз перед ее кабинетом.
– Спасибо.
Катя медленно пошла вдоль коридора, внимательно глядя по сторонам. Татка-огонек прошмыгнула мимо нее, как дикий звереныш, в общую комнату для игр. Там она забилась в угол и затихла, исподлобья глядя на неуклюжих сверстников, спешащих расхватать разложенные на ковре игрушки.
Убедившись, что за ней никто не наблюдает, Катя подошла к девочке, присела перед ней на корточки и, улыбнувшись, протянула ей большой брикетик «Сникерса». Девочка подняла на нее прозрачные, чистые, как родниковая вода, глазенки, сморгнула и шепотом спросила:
– Это мне?
– Бери скорее, – по-свойски подмигнула ей незнакомая тётя.
Помедлив, девочка протянула ручку. Катя вложила конфету в ее пухлую ладошку.
– Тебя Татой зовут?
– Ага. А тебя?
– А меня Катей. Давай с тобой дружить.
– Давай. А как?
– Потом скажу. Не скучай.
Потрепав ее по нежным, как шелк волосам, Катя вернулась в коридор, опередив воспитательницу, направившуюся было к ней. А потом терпеливо и смирно сидела на указанном нянечкой кресле в ожидании хозяйки детского сада.
Наконец, та показалась в конце коридора. Катя сразу признала ее по деловой походке и особому выражению лица, свойственному женщинам, обладающим властью над себе подобными.
– Вы ко мне? – отпирая дверь кабинета, спросила она Катю, даже не взглянув на нее. И, поскольку не сомневалась в ответе, добавила небрежно: – Можете зайти.
Катя старалась держаться скромно, но с достоинством. Хозяйка детского сада неторопливо сняла темно-вишневый жакет и аккуратно повесила его на распялку, пригладила перед небольшим настенным зеркалом волосы, села за свой письменный стол, бегло проглядев оставленные на нем бумаги, и только после этого подняла, наконец, глаза на посетительницу:
«На свое счастье, дорогуша, ты пока еще не знаешь, с кем свела тебя судьба, – думала Катя, наблюдая за ней. – Но если ты – на свое несчастье – возьмешь меня, я сумею расквитаться с тобой за оказанный прием и хамское верхоглядство.»
– Я вся внимание.
– Ирина Петровна, – заговорила Катя проникновенно, – меня зовут Екатерина Погодина. Я ищу работу...
– Разве я давала объявление? – резко перебила ее та.
– Я только что вернулась из Парижа и не успела еще ознакомиться с новыми московскими правилами приема на работу.
– Из Парижа? А что вы делали в Париже?
– Долгая история. Но, если не утомлю вас, вкратце расскажу. Я окончила МГУ, факультет французского языка, и уехала на стажировку во Францию. Там вышла замуж за француза. А год спустя мы развелись, и вот я снова здесь. Моя личная жизнь не сложилась, но зато французский стал для меня родным языком. После русского, разумеется. Вот, в принципе, и всё. И теперь я ищу работу.
– Да, но почему вы решили искать ее именно у меня?
– Я понимаю, что вы хотите этим сказать. Конечно, детский сад не мой уровень. Я сняла здесь поблизости однокомнатную квартиру. Свою, в центре Москвы, мне пришлось сдать в наем. Моя новая соседка очень хвалила вас, как знающего, преданного своему делу и вверенным вам детям человека. И я подумала, что вас может заинтересовать перспектива давать малышам французское воспитание, как это было принято в свое время в среде русской аристократии. Это существенно подняло бы рейтинг вашего заведения, изменив родительский контингент. Вы не согласны со мной?
Ирина Петровна хотела что-то возразить, Катя не дала ей возможности открыть рот:
– Прошу вас, не отказывайте мне! – с трагическим видом воскликнула она, подаваясь вперед. – Мое положение сейчас таково, что не приходится выбирать. Если вам не нужна учительница французского, я согласилась бы на любую работу. Я очень люблю детей и умею с ними ладить.
Хозяйка в раздумье глядела на молоденькую, «фирменно» одетую посетительницу, анализируя и оценивая ее предложение, которое казалось ей более чем заманчивым. Было, конечно, существенное «но». Особа не имела рекомендаций, явившись, так сказать, с улицы, что было явным нарушением всех правил и стандартов.
– Не скрою, в вашем предложении что-то есть, – наконец сказала она. – Но, согласитесь, такие дела так – с наскоку, не делаются. Я должна подумать, кое с кем проконсультироваться. Наконец, я должна ознакомиться с вашими документами. Насколько я понимаю, рекомендаций у вас нет.
– Если бы они у меня были, я пошла бы сразу в колледж или частный лицей, а не в детский сад. А диплом и паспорт с московской пропиской я готова предоставить вам в любое, удобное для вас время.
– Хорошо, Екатерина...
– Можно просто Катя.
– Хорошо, Катя. Заходите на следующей неделе. Скажем, во вторник, с утра. Я посмотрю, что можно будет для вас сделать.
Направляясь к выходу, Катя замедлила шаг перед комнатой игр, отыскала взглядом шоферскую дочку. Та сидела на полу, широко раскинув затянутые в грубые колготки ножки, и мусолила «Сникерс». Ее взгляд мгновенно прилип к благодетельнице. Катя помахала ей рукой, послав воздушный поцелуй.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Вернувшись домой, она решила повторить недавно выброшенный в ведро завтрак и снова приготовила себе яичницу с черным хлебом и колбасой. Поставила на стол эдемский сыр, вологодское масло, красную икру. С жадностью набросившись на еду, Катя не оставила на столе ни крошки. Приятная ленивая сытость разлилась по телу. И никакой тебе тошноты. Снова можно почувствовать себя человеком. Или хищником.
Катя взглянула на часы: начало двенадцатого. Ночным бабочкам пора бы уже пробудиться. Она отыскала в записной книжке нужный номер и позвонила. Телефон долго не брали. Наконец, недовольный голос сонно промяукал:
– Слушаю. Говорите.
– Так ты, подруга, свою молодость проспишь.
– Ка-атя! – сразу узнала Рыжая. – Неужто ты? А я решила, что ты меня совсем забыла.
– Меня очень долго не было в Москве.
– И где же ты была, ежели не секрет?
– Ой, спроси лучше, где я не была. По всему свету моталась.
– Счастливая. – В голосе Рыжей звучала откровенная зависть.
– Между прочим, кое-что для тебя привезла. Пару тряпочек в подарок.
– Иди ты! – взвизгнула на другом конце провода разом проснувшаяся путана. – А когда на них можно будет взглянуть?
– Ты хотела сказать «напялить». Приготовь вкусный ликерчик с легким закусоном, пригласи меня в гости и все получишь.
Чувствовалось, что Рыжая в замешательстве. К себе она приглашала только клиентов. Катя даже не знала, где она живет. Но сейчас ей необходимо было это узнать.
– ...Послушай, Кать, а может я к тебе, по старой памяти, зайду?
– Я больше не живу там. У меня другая квартира и здесь сейчас идет ремонт. Если не хочешь ждать, когда он кончится, придется тебе раскошелиться на ликер. Впрочем, так и быть, могу и его захватить с собой.
– В скупердяйки меня заделала? – обиделась Рыжая. – Записывай адрес.
Чтобы не гнать лошадей, Катя договорилась на полдень следующего дня. Выбрав из своего гардероба несколько дорогих, но разонравившихся ей вещей, она небрежно покидала их в блестящую подарочную сумку, присовокупив к ним пару шарфиков, набор косметики, прозрачное bra и домашние туфли впридачу, отороченные розовыми перьями – аля-Барби.
С опозданием в полчаса Катя позвонила в замызганную, выкрашенную масляной краской дверь.
– Кать, ты? – уточнил приглушенный голос.
– Я, я. Открывай!
Дверь широко распахнулась. При виде гостьи радостная улыбка на лице Рыжей переродилась в оторопелое недоумение.
– В...вам кого? – пробормотала она, во все глаза уставившись на яркую юную блондинку, облаченную в сногсшибательные шмотки.
– Светка, кончай удивляться. Лучше в дом пусти.
– Голос знакомый, но я вас не знаю. Что вам от меня надо? – Сбитая с толку путана крепче вцепилась в дверь, готовая ее захлопнуть в любую минуту.
– Слушай, не валяй дурака. Это я! Катя. Я все тебе расскажу. – Понизив голос до шепота, она добавила: – Разумеется, под большим секретом. Но не на лестнице же.
Все еще тараща на нее глаза, Рыжая несколько раз махнула рукой, будто пыталась избавиться от наваждения. Но незнакомка, не желая исчезать, по-прежнему торчала в дверях.
– Д...да никакая вы не Катя... А может... может сестра ее? Ну конечно! Как же я сразу не догадалась! Потому у вас и голоса так похожи. Это она вас прислала? Она решила меня разыграть? Ей это удалось. Ладно. Проходите... Только учтите, если вы что дурное замыслили, я милицию позову.
– Дуреха. – Катя буквально втолкнула Рыжую вглубь передней и захлопнула, наконец, дверь. – Может тебе напомнить, как ты у меня на диване спала, как в моей ванной купалась, как я тебе на завтрак омлет готовила? Как мы с тобой про Кама Сутру болтали?
– Ой, мамочки! Выходит, это и впрямь ты? Да нет... Ну не может такого быть. Так не бывает. Ты ведь была такая... такая, извини, страшненькая, неказистая. А теперь... теперь ты ну совсем другая.
– Ну всё. Кончай удивляться. Надоело. Сказала, что я это я, значит я. Показывай, куда проходить. По-моему, я с тобой была более гостеприимна. И милицией не пугала.
Они вошли в комнату, вопреки ожиданиям Кати, оказавшуюся довольно уютной. Из большого старомодного окна щедро лился солнечный свет. Теперь Рыжая могла разглядеть свою гостью во всех деталях. Катя придавала этой «очной ставке» большое значение. Ей важно было знать, знать наверняка, как воспримут ее новый облик те, кто ее знали и видели сравнительно недавно. И упорное нежелание ее уличной подружки признать ее наполняло Катю чувством глубокого удовлетворения.
