Текст книги "Разноцветные педали"

Автор книги: Елена Нестерина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Неужели Арина Балованцева настолько цинична и беспринципна, что позволяет себе такие игры, думая, что ничего ей за это не будет? Что она такая хозяйка жизни, которой всё позволено?..

И вместо игры в благодетеля угнетённой женщинки Валера захотел немедленно отправиться к Арине Леонидовне и сообщить, что он думает по её поводу.

Но как быть с Евлалией Олеговной? Валера решил просто зайти к ней домой посмотреть на обстановку, а там уж решить по ходу. Может, и отвезти в «Педали» – а уж там дать понять, чтобы губу не раскатывала. Да, так.

В игру поверили обе женщины. Дверь Валере открыла прилизанная и торжественно обряженная Евлалия. Мать её возила шваброй по полу коридора и была кротка, как Золушка на ранних этапах своей карьеры. Если бы не последние его выводы и мысли, Валера просто валялся бы от смеха.

По всей комнате лежали узлы – удаление барахла из квартиры шло полным ходом.

Стесняясь и заикаясь, Евлалия пригласила Валеру к столу – и он, тоже смущаясь, уселся пить на старушечьей кухне какао с угощениями. И пряники тут обнаружились заварные, и вафли, наверняка тот самый «Артек», и шоколадные конфеты. Словом, приказ выполнялся. А музыкантша была вся в нетерпении по поводу предстоящей репетиции. Она сидела над любимыми пряниками и рвалась лететь – в «Разноцветные педали» на обещанную ей сцену. Подумав о том, что ждёт это наивное беззащитное существо, Валера подавился вафлей. Скомандовал ехать, вызвал такси.

И скоро они были в клубе.

Сдав задрожавшую, как овечий хвост, треугольщицу Олегу, Валера отправился на улицу собираться с мыслями. До начала его смены было ещё больше получаса. За это время он как раз успеет поговорить с Ариной Леонидовной. Да, он скажет всё, что думает по этому вопросу, – а потом пусть Арина Леонидовна делает, что хочет. Увольняет... А что ещё она сможет сделать?

Доляновский. На порожки выполз Колян Доляновский – бездонный колодец фактических знаний. Прямо как гонец из Рима с ценным сообщением. Ну-ка, что ему известно о патронировании сирых и убогих? Правда ли, что у каждого есть какой-нибудь подопечный?

Чёрт, оказалось, что есть. Что практически все ездят на задания. И он, Доляновский, тоже – за скатерти отвечает. За скатерти? За какие ещё скатерти?

– Да, блин, за вязаные! И за эти, как их, – льняные! – оглянувшись по сторонам, с ненавистью рявкнул Коля. – Ручная работа, по праздникам видел – на столы стелют? И дарят как подарки клиентам... Кто тут по району эти скатерти нам сдаёт, к тем я и хожу. Смотрю, как там у них жизнь и здоровье, как ручной труд, материалы... А тебе тоже кого-то припаяли?

Валера обречённо кивнул и сообщил про треугольщицу. Доляновский завистливо сморщился. Музыканты – это круто. Потому что они – отдельная статья развлечений Арины Балованцевой. Она подбирает их на улицах города, естественно, тех, чьё творчество ей понравится, устраивает им на сцене «Разноцветных педалей» концерты. В такие дни, естественно, люди платят за вход в бар. Сбор с концерта за мелким вычетом идёт музыкантам. А часто, поскольку Арине некогда, ездит по городу и даже области специальная комиссия из сотрудников клуба – и тоже выискивает. Да и вообще все, кто в «Разноцветных педалях» работает, обязаны обо всём необычном и интересненьком сообщать самой Арине или своему непосредственному руководству – и тащить на сцену. Этих артистов – циркачей, певцов, братов-акробатов – отсматривают и, если видят, что концепт, предлагают выступление. Само собой, каждой программе придумывается фишка, изюминка. Любой уличный самородок доводится до ума – а зрители уже и не догадываются, что перед ними не заезжая концептуальная звезда, а местные уличные, никому не нужные маргиналы. Некоторым срывало крышу после сольного концерта, и работы с ними не получалось. Или же просто люди оказывались не так интересны и талантливы, как предполагалось вначале. Но шанс давался каждому. И потому из многих получались звёзды, они начинали смело выступать и в других местах со своими программами. А некоторые так по улицам с музыкой и бродили. Их узнавали, их ценили, они имели успех. Поэтому патронировать уличного музыканта – это круто. Свезло Валере.

– А махнёмся? – воспламенился Доляновский. – Я тебе свои скатерти и полотенца, а ты мне дурочку? С чем там она, с колокольчиком?

– С треугольничком... – буркнул Валера.

И меняться отказался.

* * *

Он заглянул в бар. Но там было тихо, и на сцене никого не обнаружилось.

Тогда Валера пробрался за сцену. Где и нашёл Дибича-Забакланского и совершенно трезвого поэта Антошку. Евлалия куда-то отлучилась. И домой она, как сообщил Олег, отправится самостоятельно. Не уродец же она на самом деле, не инвалид. Нужно отличать поддержку от покровительства, и жалость от помощи.

– Ерунда, научишься, – улыбнулся похожий на стилягу древних времён Дибич-Забакланский.

И, сам того не зная, добавил к рассказу Доляновского.

Что вербовка уличных музыкантов – старая традиция. Все о ней знают. И что как-то однажды захотели прорваться на сцену «Разноцветных педалей» и заработать денег шустрые студенты местного колледжа культуры. Они как могли с выпендром оделись, встали на улице неподалёку от клуба и принялись играть.

Арина и Витя ехали мимо на машине. Музыкантов, конечно, заметили. И ещё заметили, что инструменты у бедных неформалов с инвентарными номерами культурного учебного заведения – у Вити Рындина был глаз-алмаз.

– Ну что, бедные студенты? – спросила Арина, подходя к уличной группе. – Или вы не бедные? Или не студенты?

Она умела угадывать лентяев. И отличать их от действительно фанатов музыки. Как выяснилось, эти парни учились в колледже культуры не по призванию, а от общего раздолбайства, им хотелось лёгкой жизни и в армию сколько возможно ещё не ходить. Арина посоветовала им никогда больше не петь в радиусе нескольких километров от «Разноцветных педалей», Витя подтвердил её слова. Порекомендовала учиться как следует – и через полгода предложила прийти к ней в клуб с такой оригинальной программой, чтобы и Арину, и Витю, и остальную комиссию, которую они соберут, просто замкнуло бы от восторга. Не замкнёт – Витя поможет им быстро покинуть помещение. Не получится через полгода – пусть приходят через год, два, три. Или вообще не приходят.

– Музыка – это не бизнес. Музыка – это музыка, – сказала ребятам Арина на прощанье.

Эта фраза, видимо, самому Олегу очень в душу запала. Поэтому он произнёс её под занавес своего выступления. И с большим пафосом.

Антон Мыльченко тяжко и прочувственно вздохнул, соглашаясь с коллегой.

Валера хотел ещё кое о чём поинтересоваться, но тут появилась Евлалия – и его попросили удалиться. Эти трое согласовывали, видимо, свои программы. И Валера не стал мешать.

Только мысль о благородном патроне-благодетеле испарилась. Может, и правда, помогать в меру он ещё научится.

А Арина Леонидовна, ишь ты, со своим Витей, выходит, какая смышлёная... Так играет она чужими судьбами, или просто вся из себя? Или в пиар-целях непрерывно снимается в собственном реалити-клипе «Твори добро»? Где же всё-таки правда?

Со своим Витей. Не такой уж всё-таки это и её Витя. И то, что она с ним целовалась, ещё ничего не значит.

Просто для Валеры открылись вдруг новые информационные обстоятельства.

Не специально, совершенно не специально в одну из дневных смен Валера проходил мимо кабинета Арины Леонидовны. Просто шёл, и всё. И дверь оказалась приоткрыта совершенно не для него. Приоткрыта она была на ширину спичечного коробка – там на полу лежал какой-то предмет и не давал двери захлопнуться. Но находившиеся внутри кабинета не обратили, видимо, на это внимания.

В клубе и на рекламных щитах по городу уже висел плакат, сообщающий, что такого-то числа состоится концерт-перформанс поэта Антона Мыльченко и уникум-певицы Евлалии Бурановой. «Шкура мясом наружу»– так называлась эта программа.

Поэтому Антошку держали в рамках. Во избежание срыва в запой его охраняли – так что день и ночь Валера мог видеть его в клубе. Он предавался всевозможным развлечениям, резвился в симуляторах (наверняка каких-нибудь vip-клиентов даже ради него подвинули), завтракал, обедал и ужинал под чьим-нибудь непрерывным присмотром. И спал – да, спал в недрах апартаментов Арины Леонидовны. Валера чётко это отследил.

Вот как за поэта переживали.

Ну и подумаешь – спал. Правда, Арина Леонидовна тоже домой не уезжала, тоже ночевала в «Педалях». Валере было интересно – сколько там у неё взлётно-посадочных мест? Какое койко-место досталось Антошке? Как они все разместились?

Все – потому что Витя Рындин тоже дневал и ночевал в клубе. Интересная у них там жизнь...

Кстати, в последнее время поэт Антон был особенно меланхоличен – расстраивался, что не оказался в эпицентре стихийно-паркового бедствия. Он был в те дни занят тоской и мыслями, трое суток не выходил из дома и узнал о трагедии от мамы – утром следующего дня. Надо сказать, в этом расстройстве он выглядел искренним. Тоже, наверное, хотел пригодиться.

Но сейчас он ныл не об этом...

... – Ну понимаешь, Арина, ничего я не могу с собой поделать! – навзрыд воскликнул Антон. – Когда трезвый – Зою люблю, понимаешь ты?

– Понимаю, Антоша...

Эти-то слова и привлекли случайно проходившего мимо Валеру. Он замер и прислушался. Даже напрягся всем телом – как будто оно могло обратиться в одно сплошное ухо и не пропустить ничего из сказанного.

– Люблю вот Зою – и всё! – продолжал страдающий Мыльченко. – И сейчас вот люблю, да, я чувствую! Но вот люблю её, люблю, люблю – и начинаю думать: а за что? За что люблю-то? Почему? Отчего? Под эти мысли выпиваю. Для ясности мозга. А как напьюсь – люблю тебя.

Валера похолодел.

– Антоша...

– Что – «Антоша»? Люблю, ничего уж тут не попишешь.

– А стихи?

– Хе – «стихи»! О-ой, как же я тебя люблю, Арина-а, когда выпью! А ты мне не даёшь пить. Ты мне не даёшь любить себя, понимаешь?!

– Антоша...

Валера никогда не слышал от Арины Леонидовны таких умоляющих интонаций. Он мог бы даже подумать, что это не она говорит. Но голос-то был в принципе её. И кабинет её. И обращался Антошка к «Арине». Другой Арины здесь не было. В этом коллективе вообще имена ни у кого практически не повторялись. Вот такой подбор кадров... Но что же там происходит? Или Арина Балованцева настолько присмирела после краха?

Валера присмотрелся. Из дверной щели торчал нос ботинка. Мужского. Антошка, может, обувью в приступе буйства кидался? В кого? В Арину Леонидовну? Зачем? Или раздевался прилюдно – а одеться, выходит, не пожелал... Но где тогда Витя?

– Стихи... Ты же знаешь, стихи мне прут, когда похмелье, когда наступает моё дорогое похмелье. Когда я недвижимость! Немыслимость! Вот тогда я никого из вас не люблю! Не до вас мне, ни до кого мне. Только поэзия, поэзия со мной. Вот тогда меня и осеняет! Ради прекрасного похмелья я и пью.

Если бы Валера был женщиной, то, услышав Антошкины последние слова, немедленно дал бы в пятачару мужику, который решил поделиться подобными откровениями. То, значит, он пьёт из-за того, что Зоя надоела. То ради любви к Арине Леонидовне. А на самом, выходит, деле – ради похмелья и поэзии, а обе женщины ему и на фиг не сдались... И Арина Леонидовна терпит. Может, она его так по-мазохистски любит? Он ей про любовь к похмелью, а она ему – концерт на сцене своего заведения. Он ей – истерики, а она ему – денежное довольствие. А что, очень похоже на правду. Да... Жалкий ноющий Антошка обскакал и брутального Витю, и демонического Мартына, и конкретного Быкова... Про пана Теодора, а также милиционера, которому разрешается заезжать в клуб на лошади, и говорить нечего – у них есть шанс быть только вечными балованцевскими друзьями. Неужели правда – наступает эра убогих мужиков, и такие мега-женщины, как Арина Леонидовна, будут любить жалких псевдо-мужчинок типа Антона? А тогда его, Валеру, кто? Лиля? Нет, Лиля – это вопрос времени и упрямства. Она обязательно всё поймёт и, не обижаясь, уйдёт. Обязательно.

Во-от! Поэтому-то Арина Леонидовна и окружила себя преданными мужчинами-друзьями, поэтому и живёт одна с ребёнком – давая неограниченную свободу бестолковому его папаше! Поэту Антону Мыльченко.

Да?

Или нет?

К сожалению, дальше Валера дослушать не смог – по коридору шли девчонки-официантки. Палиться на подслушивании было ни к чему.

* * *

С самого начала Валере показалось, что концерт не задастся. Бар, где сегодня люди если и набрали себе выпивки, то сидели молча и смотрели на сцену, был полон. Аншлаг. Интересно, подумал ещё Валера перед началом, что все эти люди будут делать, если программа им не понравится? Просто свалят домой или закажут себе ещё жратвы и алкоголя – и, не обращая на Антошку и его ассистентку внимания, примутся за своё благородное дело? А если буча поднимется? Ох, нервная всё-таки у него работа...

На тёмной сцене, освещённый узким лучом прожектора, появился Антон Мыльченко. Одетый скорбно, торжественно, манерно.

Да, стихи. Он начал читать стихи – до которых с детства Валере было как до фонаря. И это до всяких раскрученных брендов, типа Пушкина – а что уж говорить о протежируемом Ариной Леонидовной Антошке. Который к тому же начал своё выступление с откровенной глупости:

 
Течёт кисельная река,
Опережает берега.
И изумрудом молока
Так радует меня слегка...
 

Валера прищурился в темноте, пытаясь увидеть, откуда полетит первый помидор. И в кого. Или пирожное – ведь метнут запросто, вроде как оно разрешается, мягкое, всё не пепельница...

Но звуки из тьмы, которые полились совершенно неожиданно, как будто серебряной цепочкой перевивая Антошкины слова, удивили и встряхнули Валеру. Как будто он их в первый раз услышал. Динь! – звучал металлический треугольничек. А-а-а! – отзывался тонкий ясный голос. Он как будто прокручивал дырки в Валерином мозгу. И туда, в эти дырки, начал просачиваться смысл Антошкиных никчёмных стихов.

Валера замер, прислушиваясь. Он забыл, что нужно следить за публикой и её безобразным поведением. Потому что не успевал ухватывать смысл, смысл стихов – а хотелось. Нереально тонкий и чистый голос остававшейся скрытой темнотой певицы, конкурирующий с переливами нежного колокольчика-треугольничка, мучил, выворачивал мозги и душу наизнанку. И правда – шкура получалась мясом наружу. Вот чуть-чуть, вот, казалось Валере, ещё совсем чуть-чуть – и откроется его пониманию и ощущениям что-то совершенно раньше неведомое. И то ли реальность сменится, то ли отношение к ней. То ли он сам в этой реальности станет чем-то иным. А по-другому-то и зачем, ну зачем это всё?..

Валера смотрел на комичного тщедушного поэта, с серьёзным видом рубившего стихами со сцены. За столиками была кромешная тишина, люди не шевелились. Неужели они сейчас думали то же, что и Валера?..

– А-а, о-о! Динь-диньк... О-о-о-о! – из тьмы доносились звуки такой щемящей пронзительности, что ничего другого Валере больше слышать не хотелось.

Вот оно, значит, что – вокализы. Когда только голос, то есть песня без слов. Странная какая песня. Потрёпанный жизнью божий одуван умел петь голосом неземного существа. Может, в этом всё дело? А не в стихах?

Но ведь понятно, твою-то мать, о чём Антошкины стихи! Они придавали смысл музыке. То есть нет – это из-за того, что стихи с этим «а-а-а, динь-динь-динь», они и стали понятны. Хотя и как-то здесь же на панковском концерте Валера словами песни проникся – чего раньше за собой не замечал. Но что всё это может дать? Для чего придуман такой концерт? Чтобы в очередной раз предложить зрителям такую же симуляцию ощущений, какую предоставляют и здешние аппараты?

О, как Валере хотелось крикнуть, чтобы прекратили это всё немедленно! Потому что ему и нравилось – и мучительно не нравилось одновременно. Было страшно за себя – за того себя, каким он был ещё каких-то полчаса назад. Потому что сейчас не поддающийся контролю мозг готов был вырваться на волю. Да, Валера чувствовал, что, если он немного расслабится, мозги его рванут безудержным потоком горячих слёз. Да и вытекут все на фиг. И мозг начнёт жить своей жизнью – какой-то другой, какой ещё не было. А может, такая форма жизни уже существовала, Валера просто о ней не знал?

И сердце – ага, под стихи, песни и музыку оно вело себя просто неприлично: тоже норовило выскочить. Через какое уж место оно собиралось покинуть организм, Валера задумываться не стал, но оно заполошно билось, страдало, что ли, томилось, эх. И как-то так сладко...

 
...Слепые собственноручно
Читали мои стихи!
 

И на этой Антошкиной фразе Валера окончательно сломался. Дивным, новым своим смыслом повернулся к нему вдруг мир. Неужели – резанула Валеру мысль – стихи для того и сочиняют, чтобы люди слышали их и вот так, надрывая сердце, приятно страдали? И вокал этот, как он там называется, классический? Да, ведь божий кактус на рынок из филармонии пришкандыбал со своим треугольничком...

Ужас.

* * *

Отойти Валера так и не смог. Бутылку водки он выпил дома глубокой ночью. А до этого...

До этого...

Растаял в концентрированном воздухе последний хромированный звук, луч второго прожектора упал на Евлалию Олеговну. Тут, наконец, все её и увидели. Одновременно с Антоном она поклонилась публике.

Овация. Валере стало понятно, что такое «овация». То, что устроили люди в зале. На сцену вбежала Арина Балованцева, бросилась обнимать по очереди то Антошку, то музыкантшу. Скромная маленькая женщина счастливо плакала, но не размазывалась, а держалась и почти не смущалась окруживших её фотографов.

Да, поэта и Евлалию фотографировали то вдвоём, то с цветами. Несколько бригад теленовостей вертели их туда-сюда под светом сценических прожекторов. Пожилая мамочкина дочка выглядела хорошо – не зря Валера сегодня возил её в салон красоты и в магазин. Нет, сам бы он не выбрал такого уместного синего концертного платья, не накрутил кренделями причёску и не навёл адекватного макияжа – поэтому Евлалию сопровождала Танька Астемирова. Ну надо же: а он, Валера, ещё боялся, что такой интенсивной опекой они завысят убогой самооценку – и рухнет бедняжка с высокого неба на грязную землю, разобьётся о правду жизни её обрадовавшаяся душа. И вези её тогда в дурдом на поселение... Интересно, создавая бренд «Евлалия с треугольничком», Арина Леонидовна откровенно рисковала – или правда была известна ей с самого начала? То есть такой Арина Леонидовна Балованцева в свои двадцать четыре года уже выдающийся специалист по раскручиванию талантов?

Валера, не выходя из ступора, тогда даже подзастыдился своих прошлых сомнений. Но не сильно. Не до стыда и сомнений ему было...

Мамед Батыров прорвался к участникам концерта, Антошку долго тряс в объятьях, а Евлалии поцеловал руку. Этот эпизод в течение следующего дня много раз показывали по трём местным каналам телевидения. Правда, на одном из них ухитрились к руке Евлалии подмонтировать изображение Арины Леонидовны – и откомментировать это так: «Отъявленный панк Батыров выражает признательность Арине Балованцевой – владелице овеянного многими загадочными легендами элитного ночного клуба „Разноцветные педали“. Концерты шок-группы Батырова „Рука прачки“ проходят в клубе Балованцевой с неизменным успехом...» Эта телебригада, заметил Валера, приехала на шоу с большим опозданием, как раз во время овации в честь Евлалии и Антошки. А потому наснимала, чего успела. Вот и лепила репортаж на своё усмотрение. Появившись к концу следующего дня в «Разноцветных педалях», Валера слышал, как по этому поводу Арина Леонидовна отдавала распоряжение своим связям с общественностью:

– Олег, позвони на телеканал, попроси назвать фамилии этих лохов. Раздолбайство на работе – это зло. Оно должно быть наказано.

«Интересно, – тут же подумал Валера, – а как наказали её саму за провал операции? Вхожа ли она по-прежнему в городскую администрацию? Да наверняка родственники замолили там её грехи».

* * *

Ту самую бутылку водки Валера выпил, доставив до места обитания Евлалию и вязанку её цветов. Цветы он внёс за ней в дом, подскочившей с кровати мамочке велел расставить их по вазам. Женщину-триумфатора Валера оставил в добром здравии и в непрекращающемся счастье.

А сам поехал. Сам к себе домой поехал, поехал. Если Валера о чём и думал, то совсем немножко. О том, что ему тоже можно всё. А почему нет? Ведь он не обязан «жить жизнь», «искать свою судьбу», «как все взрослые нормальные люди» – и что ему там ещё говорили мама, в учебном заведении и здравый смысл?.. Хороший человек – это звучит спорно. Кто сказал, что если хороший и взрослый, то это значит с зажатыми мозгами и ограничителями по всем направлениям?

Подходя к своей квартире, Валера был уверен, что сейчас он вытащит книги стихов – кто там у него дома, всё тот же Пушкин, что ли, завалялся? И начнёт приобщаться к тому, что напрасно игнорировал. Но вместо этого он упал в кресло перед телевизором, налил себе первую стопку, поставил диск с Брюсом Ли, надел наушники, чтобы не мешать давно спящей Лиле. И до утра смотрел фильм за фильмом. Его потрясённо-пьяным мозгам казалось, что это тоже такая поэзия.

* * *

Предыдущая смена была дневной, Валера задержался на работе только из-за концерта своей подопечной. Сегодня же Валера вышел в ночь.

К Арине Леонидовне. Гена Репник не успел дать распоряжения относительно первого сегодняшнего его объекта, как Валеру вызвали в кабинет к Арине Леонидовне.

– На следующей неделе Антон и Евлалия будут выступать во Дворце работников культуры. Им много приглашений поступает, – после приветствия сообщила ему Арина Леонидовна. – «Шкура мясом наружу» получилась просто супер. Я видела, что тебе тоже понравилось.

Валера неуверенно улыбнулся. Когда она, интересно, успела это заметить?

Некрашеный воробей без энтузиазма чирикнул в клетке, которая стояла у Арины Леонидовны на столе. Арина Леонидовна зачерпнула из плошки горсть разноцветного сухого корма (кошачьего, скорее всего, больно мелкий, и всё рыбки, рыбки), сыпанула в клетку. Послышался стук клюва о дерево. Ест. Интересно, это новый птенец или старый?..

– Мы давно за тобой следим, – услышал Валера. – Ты собираешь информацию обо мне. Зачем? Почему тебя так интересует моя персона?

Валера замер. Сначала страхом наполнился его мозг, затем этот страх поплыл по всему телу. Усилием воли Валера заставил себя вспомнить, что он не маленький мальчик, а потому не имеет права описаться от испуга. Он имеет право если не на звонок своему адвокату, то хотя бы на молчание.

Вот Валера и молчал. Сначала он даже не смотрел на Арину Леонидовну, а затем всё-таки поднял голову.

Откуда она знает? Значит, всё это время ей доносили, что Валера расспрашивал сотрудников «Разноцветных педалей»? Да ведь ничего особенного он у них и не спрашивал!!! За кого Арина Леонидовна его принимает? За шпиона? Но чьего шпиона? Конкурирующей фирмы? Разве есть такая? Или за сотрудника каких-нибудь следящих органов? Всё, тогда не отмыться...

И кто на него доносил-то? Те же, кого он и расспрашивал?.. Интересно, это с их стороны низко – или так и надо? Доносить, демонстрируя своё рвение и преданность режиму. У, буржуи проклятущие!..

– Надо же, какой ты любопытный, – продолжала Арина Леонидовна. Она, кстати, весьма позитивно улыбалась. Валера знал, что удавы тоже наверняка улыбаются мясистым кроликам. А потому обольщаться позитивом не стал. – А ребята тебе много информации к размышлению подкидывали?

О, ужас! Валера чувствовал, как свинцовым стыдом наливались его уши, веки, щёки и даже нос. Сейчас его физиономия наверняка была цвета китайского флага. Так, значит, всё, что ему про Арину рассказывали всякие там тёти Розы, Доляновские и Пользы, – брехня? Или не всё? Чему можно верить – и что лишь грамотно подброшенная ложная информация? Ой, сколько всего Валере по ушам прогоняли! А он верил! Анализировал. Страдал!!! Строил планы – да ведь строил, строил!..

– Валера, а ты помнишь, что твой испытательный срок закончился? – вполне дружелюбно спросила Арина Леонидовна.

– Да, да... – Валера сейчас ничего не помнил, но согласился.

И Арина Леонидовна продолжала – получилось так, как будто она по доброте своей просто перевела разговор с неприятной Валере темы на приятную. Чтобы он, Валера, ей же за это ещё и благодарен был. Хоть и находился сейчас Валера в полном ауте, а осознал, что наглая Балованцева действует как беспринципный манипулятор. Осознал – но поймал её волну и преисполнился ожидаемой благодарности. Кольнуло его, конечно, мыслью, что после такого вступления чаще всего выгоняют с работы, – но он по поводу этой мысли ни капельки не расстроился.

– Да, закончился испытательный срок, Валера. Ну ты как, планируешь у нас оставаться?

Значит, выгонять Арина Леонидовна не собирается. Здорово.

– А... это... можно? – проговорил Валера, преданно глядя на Арину и чувствуя себя осчастливленным ничтожеством. Вновь почему-то на память ему пришла Евлалия первых дней знакомства, когда Валере хотелось чувствовать себя её благодетелем и пожинать плоды своих покровительственных деяний, – только теперь в роли облагодетельствованной убоженьки выступал он сам.

– Можно. Я хочу взять тебя в штат, – продолжала Арина Леонидовна. Голос её стал серьёзнее. – У меня к тебе предложение. Я долго подбирала кандидатуру на эту должность. И остановилась на твоей. Мне нужен личный секретарь. И эту работу я бы хотела предложить тебе. Не только потому, что ты так живо всё это время интересовался моей персоной. Я ведь тоже интересовалась твоей.

Если бы Валера умел зеленеть или синеть, он бы с удовольствием это сделал. Сменил бы окраску своего лица – поскольку так в полной мере можно было бы выразить степень его удивления. Интересовалась? Правда?

– Интересовалась, – как будто подтверждая мысль Валеры, а на самом же деле повторяя произнесённое только что ею же слово, заявила Арина Леонидовна. – Мне нужен мужчина – помощник. Это больше, чем секретарь. Это помощник по жизни. Но это ещё и тот человек, которому я могла бы доверять. Если не полностью – кто может похвастаться, что кому-то доверяет полностью, правда? Но на достаточно серьёзном уровне. Что ты скажешь? Подумай, я тебя не тороплю. У тебя есть три часа. Дальше я буду спать ложиться. Так что в течение этого времени...

– Я согласен, – перебил её Валера.

– Согласен? Точно?

Валера посмотрел на Арину Леонидовну и подумал, что она не умеет улыбаться хитро. Даже сейчас она, вероятно, хотела сделать именно это – хитрую мудрую улыбку, а получилась улыбка просто весёлая. Валера ещё успел подумать, что его, может быть, сейчас просто-напросто нейро-лингвистически программируют – вот он и принимает все ужимки Арины Леонидовны исключительно в выгодном для неё ключе. И как же бесили его подобные мысли!

Валера вскочил с кресла, яростно замотал головой, прогоняя их на хрен. Опомнился – ведь Арина Леонидовна всё это время по меньшей мере с удивлением смотрит на него, своего будущего секретаря. Пятернёй, как Илья Муромец после хорошей драчки, стёр пот с лица и плюхнулся в кресло.

– Да не волнуйся, – по-простому сказала Арина Леонидовна. Наверное, она очень спокойно относилась к чужим чудачествам.

– Арина Леонидовна...

– Арина.

– Да. Ты не думай, я точно согласен. И никакую я информацию не собирал. Мне просто интересно всё было, правда... – заговорил Валера, не переживая, что может выглядеть жалко.

– Э, да не парься, – махнула рукой Арина, просто Арина, этой же рукой хлопнула себя по рту, закрывая сладкий зевок. – Раз ты даже без раздумий согласен, это вдвойне приятно. Только я ж недоговорила. Ты готов к тому, что рабочий день у тебя будет ненормированный? Всё честно – каждый час сверх положенных восьми будет стоить как два часа. Но находиться нужно будет всегда при мне. Я человек в личном быту неорганизованный и капризный, поэтому мне нужна помощь. Я вот завела ежедневник – тут список моих дел, звонков и тому подобного. Тебе нужно будет всё время при себе его держать, напоминать мне о запланированных делах, что-то вместо меня делать – ну, разберёшься. Что, у тебя вопрос?

– Да... – Валера совсем немножко, просто самую крошку ещё думал о том, что не разыгрывают ли его. Потому осторожничал – но играл в открытую.

– Спрашивай всё сразу, – догадалась Арина. – У меня вообще всё всегда нужно напрямую спрашивать. Я ненавижу, если ты заметил, всю эту народную дипломатию. Прямым текстом, без «вокруг да около». Это сокращает время переговоров. И позволяет быстро притворщиков вычислить. Я с притворщиками не общаюсь. Тоже из экономии времени. На свете много других людей, лучше на них время и деньги тратить...

Валера заторопился и ввернул вопрос:

– А почему ты кого-нибудь другого из своей челяди не пригласила на эту роль?

Ему просто хотелось почувствовать себя уникальным. Просто...

– У меня нет челяди, – титаново-победитовым голосом отрезала Арина. – Вокруг меня только добровольцы.

– Прости. Прости... – позор, который, наверное, уже испортил всю так хорошо прорисовывающуюся картину, Валере страстно захотелось уничтожить ударами лба об пол.

Но Арина выправила ситуацию. Добрая-добрая...

– Я поняла, – с широкой амплитудой кивнула она и придала голосу проникновенности: – Ты, наверно, хотел спросить, почему я не женщину в помощники нанимаю. Да? Отвечаю: мне так удобнее. Ты мне подходишь по внешнему виду как сопровождающее лицо – это рационально в общественных местах, ты физически сильный, а это, согласись, большое преимущество, ты хорошо водишь машину. Понадобятся узкоспециализированные женские разговоры или помощь – подруги тут же рядом со мной появятся, это ты даже не переживай. А в остальном... В общем, ты и будешь в остальном. Да, ещё ты собранный, не страдаешь склерозом, ну, этой, рассеянностью, и не болтливый, как я поняла, моих тайн не растрындишь. Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаешься, – в этот момент Валера искренне был уверен, что не растрындит. Как фактически не трындел и до этого. Правда, страстно захотел стереть из памяти истории все свои рассказы Лиле об Арине и её окружении. Но помнил, что слово не воробей и не попугайчик... Однако больше он не будет – это точно!

– Спасибо, – взгляд Арины выражал признательность. Валере это польстило.

И всё же...

– Арина, э-э-э... Ещё такой момент...

– Да.

– Скажи, а почему... Почему... – И Валера решился: – Почему твоим помощником не может быть, как раньше, Виктор Рындин? Извини, можешь не отвечать, но он так о тебе заботится. Он же...

– Он же начальник службы безопасности этого заведения, Валера, – ответила Арина. Просто ответила, без всяких эмоций. – Это его основная работа. На Вите лежит большая ответственность, у него очень много дел – и эти дела, кроме него, не сделает никто. А помогать мне... Вот ты с этим точно справишься. Я настолько уважаю Витю, что не могу его собой напрягать, хоть он и сам помогать мне рвётся. Это не значит, что я тебя не уважаю. Но он – Витя, а ты – Валера, правильно?