Текст книги "Женщина-трансформер"

Автор книги: Елена Нестерина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Не буду! – и я пообещала не быть дурой на весь зал ресторации «Дурдинъ».

Чего не пообещать-то?

– Да, – глядя на меня уже легко и изучающе, заявила Анжелка, – а ты изменилась.

Ещё бы!

– Ага, стала какая-то спокойная. И прямо такая умиротворённая. Ты не беременная?

Я отрицательно и совершенно честно замотала головой. Анжелка поверила. Но удивилась.

– А очень похоже, что да. Я как вспомню наших матерей – Лариску с Женей. Похоже, – продолжала моя проницательная подруга. – Только ты в своём репертуаре. У тебя это тоже – гипертрофированное.

– Что – гипертрофированное? Умиротворение? – удивилась я. – Что, похоже, что я мешком стукнутая, что ли?

– Нет, нет! – Анжела замахала руками. – В хорошем смысле. Но не расслабляйся. Как-нибудь попытайся быть стервой. Но в меру.

Я обещала. Я смеялась. Про себя. Хотя ну чего смешного? Вру подруге. Не вру – создаю собственную реальность. Она верит в её существование. И рада за меня. Явно рада. Уже даже не просит познакомить с возлюбленным. Куртка – лучшее доказательство. Он есть. Он охоту любит. А значит, в представлении Анжелки, человек небедный. Для неё это всегда архиважно. Мне, как уже говорилось, наконец-то повезло. Вот какая реальность.

Слава князю и дружине!

Четвёртое ноября было в субботу.

Я приехала. В пятницу. И встретил меня Глеб в пятницу. И куртку подарила в пятницу тоже. Ничего, что заранее. Красиво ему было в ней, красиво. Это вам не телогрейка. Стильный теперь он парнишка.

Мамаша обрадовалась. Её звали Нинка. Она была весёлая и шумная. Дефективность её речи компенсировалась быстротой, остроумным матом и общей Нинкиной позитивностью. Глеб мамашу иногда стеснялся, но в целом было видно, что относится он к ней весьма тепло.

Я ночевала у них.

В доме было странно. Вроде и не грязно, а как-то необжито. Как будто они в доме временно. И Нинка временно, и муж Нинкин, и сынок. И мать её – в смысле Глебова бабка. Временно – пришла и ушла (а это, кстати, так и было – у бабки свой дом имелся, там она и обитала). Эту странную необжитость не исправляли даже изобильные искусственные цветы, пестрейшие ковровые постилки и мягкие игрушки. Их, оказывается, сентиментальная Нинка собирала. Знала бы я, привезла – у меня их целый пакет надаренных разными людьми, всё хотела какому-нибудь бедному ребёнку отдать, но не знала, где такого отыскать. А незнакомому неудобно.

Да – в доме пахло мясом. Концентрированно так пахло. Это варились холодцы из остатков забитого поросёнка. Основные его части уже были обработаны и пущены в производство.

С чем я и ознакомилась тут же. За ужином. Я привезла мартини, мать и бабка по нему тут же и выступили. А мне Глебов отчим всё рекламировал водку, изготовленную на заводе «Кристалл» в их областном центре. Самая лучшая, с московским «Кристаллом» не сравнится. Ну конечно же.

Водка как водка, но если бы не она, такой большой и нежнейший кусок жареной свинины я бы ни за что не осилила. Вкусно, но много. Много – но так вкусно!

Я улыбалась и смотрела на всю эту странную семейку. Бабка переключилась на самогонку, которая, кстати, тоже оказалась ничего. Мать допивала мартини и была оживлена, сотрясая стол – так уж она смеялась. Её муж суетливо пил всё подряд. Не пил только Глеб.

Когда мы пошли гулять по тёмной деревне, схваченной легчайшим морозом и чуть посыпанной белым порошочком первого нестойкого снега, Глеб рассказал, что он как бросил пить в пятом классе, так и не пьёт. А то пил, да. Как-то так привык ещё до школы – а чего ж, он хуже других? И продолжал бы, но отец Глеба спился и умер. Потрясённый смертью тихого и весёлого отца, Глеб и завязал. Курить он курит, но некоторым лошадям сигаретный запах не нравится, так что и особой привычки к куреву нет.

– Да ты вообще примерный, Глеб! – искренне удивилась я. – Просто уникум.

– Ты смеёшься, да? – мальчишка расстроился.

Сейчас скажет: хочешь, я для тебя две бутылки выпью? Засуну в рот целую пачку сигарет и всю её выкурю! А что – мне не слабо!.. И понесётся дурь по кочкам.

Не сказал. Просто замолчал. Даже если расстроился – не поймёшь.

Какой же у него всё-таки замечательный характер! Другой бы если не понтоваться («Давай я всё-таки эти две бутылки выпью» и проч.) начал, то или обидки кидать, или гундеть, что его не ценят. А Глеб…

Я посмотрела на него. В свете фонаря, мимо которого мы шли, мне хорошо был виден его профиль. Я вдруг подумала, что именно такие ребята были натурщиками для скульпторов, которые создавали памятники, изображающие Неизвестного Солдата. Или солдата вообще. Гранитное такое лицо. Надёжное.

И ещё подумала, что с таким человеком я пошла бы не только в разведку – да хоть в ад за песнями!

Вот это да… Таким, наверно, бывает настоящий друг. От этой мысли я улыбнулась. Улыбнулась там, в мозгах. Но это и на лице отразилось.

От мысли, просто от мысли мне было хорошо. Я почувствовала, как может быть здорово – ощущать, что этот самый друг у тебя есть. И пусть Глеб моим другом никогда не станет (что за дружба взрослой женщины с подростком мужского пола?). Не важно. Я прочувствовала сладость дружбы – то есть всего, что за ней стоит. Как будто ввела себе в кровь экстракт дружбы натуральной. Вот ведь, оказывается, какое удовольствие могут доставлять умозрительные радости! Как может мозг веселиться!

Теперь я уже не смотрела на самого Глеба, даже забыла о нём. Я шла и упивалась собственными мыслями. Эх, маленький Глеб, если бы ты знал, сколько раз я про тебя забывала – мечтая то о леснике, то о дружбе! Хорошо, малыш, что ты об этом не догадываешься.

Ха, а ведь у меня никогда не было мальчишек-друзей. В детстве я даже не представляла, что это возможно. Нам, девчонкам, казалось почему-то западло с мальчишками общаться. Их надо было обсмеивать, презирать и обходить стороной. Чтобы по голове от них не получить – за это самое презрение. Я чётко выполняла этот ритуал, искренне уверенная, что так и надо. В школе разговаривала с одноклассниками надменно и холодно, обращаясь к ним только в экстренных случаях и всегда ожидая подвоха. А когда общаться с мальчиками стало уже не западло, девчонки быстро перестроились и принялись кокетничать, вести умелые разговоры и всячески по – другому набивать себе цену. Я же вовремя не сориентировалась – и продолжала от пацанов шарахаться. Так контактировать с ними и не научилась. Только к четвёртому курсу института я сподобилась пообщаться с молодым человеком. Да и то – потому что в него влюбилась. Но так, что мало никому не показалось. Правда, долгого счастья это не принесло. Не важно, сейчас это уже не важно… Теперь я понимаю, что в этом всё дело – в неумении общаться с ними, ценить дружбу и правильно себя позиционировать. Я ведь не доверяла мальчишкам. Не доверяю и мужчинам. Сейчас мне стало это очевидным.

Или доверяла – но безоглядно. Так доверяла, что считала любовь мужчины ко мне не менее сильной, чем свою к нему. Моя абсолютная – и его абсолютная. Я для него готова на всё – и он для меня тоже. А у людей могут быть свои проблемы, свои расклады, свои ориентиры и цели в жизни. И места такой гипербезоглядности в их мире может не быть. Отсюда пинок. Отсюда «Нам надо расстаться». Отсюда и недоверчивость впоследствии. Отсюда неудачи. Да отсюда всё!

Ох, ну и ладно.

Сейчас я имею возможность наслаждаться мыслями. И мне этого достаточно. Мысль – это тоже прекрасно. Я, может, философ Вольтер.

А ещё я полётом буду наслаждаться. Прямо сейчас.

Потому что мы с Глебом зашли на какие-то глухие задворки. Тут уже не горели фонари, но было светло от снега и луны. Красотища!

Да, двойные стандарты – это норма жизни. «Выпил – за руль не садись» – действительно только в Москве. А в деревне можно! Это потому, что в Москве, конечно же, активнейшее дорожное движение. Я серьёзно – провода всякие, столбы, милиционеры и просто пешеходы. Полечу по пьяни, влеплюсь в столб, отрежу себе голову проводами, попадусь на глаза прохожим и милиции. Плохо. А в деревне – ну кто меня видит?..

И полетело пьяное создание. Хотя какое пьяное – две рюмки водки, рюмка самогонки. Давно выветрились.

Чёрно-белая картина, лес, дорога, буерак. Светится снег, мало его ещё. Не тает только потому, что приморозило. Я устремилась прямо в чёрное небо. Повернулась к полной луне спиной. Не она – я, казалось, свечу на землю, от меня это исходит лунное морозное сияние. Я поднималась и поднималась ввысь, щурясь на блеск ледяных звёзд. Как же тихо! Подавиться можно этой тишиной. С лёгким свистом мои крылья разрезают воздух – а так ну просто ни звука!

Я совершила полукруг и полетела теперь прямо на луну. Вот ведь – полнолуние! Раньше мне как-то всё равно было – полнолуние, новолуние, ущерб. А сейчас вдруг ощутила – а ведь правда, манит лунный свет, зовёт, волнует. И тоже обещает чего-то. Что известно по этому поводу – оборотни активизируются в полнолуние? Но я всегда активна. А лунный свет просто сам по себе хорош. Говорят, ведьмы загорают под луной. И набираются энергии. Видимо, негативной, раз ведьмы. Но почему негативной-то? Чем плоха луна? Раз она у нас есть, значит, хорошая.

Я летела, интенсивно взмахивая крыльями. Мне казалось, что на лицо моё ложится лунный загар. Белый, светящийся, он уже чуть покалывал кожу. Конечно, скорее всего, это от контраста холодного воздуха и моего тёплого дыхания. А вдруг всё-таки загар? Можно попсово обрадоваться – я ведьма! Я особенная! Быть ведьмой модно. Но мне это как-то было неинтересно. И всегда, а сейчас тем более. Тем, кто я есть, быть интереснее. Тоже, между прочим, готичненько. Да – эдакий персонаж славянской готики.

Интересно, я, наверно, очень стильно смотрюсь на фоне луны. Снизившись, я крикнула Глебу, чтобы посмотрел и заценил. Долго летала туда-сюда мимо луны – чтобы получиться в профиль. Глеб снизу корректировал.

– Ну, как?

– Красиво! Ты очень красивая!

– Спасибо! С днём рождения, Гле-е-еб!

А посмотреть карту в воздухе оказалось весьма затруднительно. Я долго корчилась, пытаясь не теряя высоты и не сбивая ритма полёта нажать на кнопки, чтобы вызвать карту в телефоне. Для этого всё-таки нужны руки, а не ноги. И хоть Глеб закрепил мне аппарат на лапе, я его чуть не выронила.

Зато поговорить по телефону мне удалось. Я ведь установила на нем функцию автоматического ответа после трех гудков. Так что раз-два-три – и в моем ухе зазвучал голос Глеба! Отличная штучка! Теперь мои hands действительно free! Лечу и бормочу.

И с картой-навигатором не проблема. Не нужно её закапывать глубоко в меню, балда – Марьиванна, пусть она будет сразу на экране. Сейчас сяду, отрегулирую. И все дела. Летучие коллеги – космические спутники точно укажут мне моё местонахождение. И навигация полностью наладится.

Я осталась более чем довольна своей техникой.

Но летать в мороз холодно.

А уж оборачиваться – и прыгать голыми пятками по снегу… Вообще…

Все уже спали в доме. Но я уснуть никак не могла.

Странное всё же какое-то было у них жилище. Снова я в этом убедилась. Вроде натоплено так жарко, что я под одной простынкой лежала. И одновременно как-то сыро. Разве такое может быть? Правда, сыро. Ощущение болотной промозглости – иначе не скажешь.

От всего этого болела голова. Я вставала, выпивала таблетку. В ожидании действия таблетки валялась, ворочалась, стараясь не скрипеть пружинами дивана. Снова вставала, пила вторую таблетку. Слушала, как муж Нинки задаёт храпака. Отчётливо выделялась каждая трель, каждое содрогание его музыкального горла. Что ж у меня такое болезненное отношение к храпу, не пойму?

Глеб спал на кухне. Я туда два раза ходила. Тихо. Не храпит, умница такая. Его и не видно было – где там кушетка возле печки?

Наконец, я накинула куртку, обулась и вышла на улицу. Луна. Она подсвечивала ребристые огороды – чёрно-белые полосы гряд. Сияли ледяные лужицы на дороге. Чуть дунул ветер, качнулись голые ветки большой плакучей берёзы, что нависла над загородкой. Что это блеснуло среди них? Явно блеснуло, отразив яркий лунный свет.

Я подбежала к ограде, подпрыгнула и схватилась за этот самый объект блеска. Ха, да это просто берёзовый листик. Не оторвался от ветки родимой. Ну надо же – лист был покрыт тонким слоем льда. Как будто зеркальце. Вот отсюда и блеск.

Я поймала листиком-зеркальцем лунный свет. Ишь ты, как сверкает. Бывают же в природе чудеса! Казалось бы, такая мелочь, а радует. Я посмотрелась в ледяное зеркальце. О, даже что-то видно. Глаз. Другой. Опа – губы. Можно краситься, глядя в ледышечку. Вот вам и поделки из природных материалов.

– Эй!

Ой… А, это Глеб. Вышел на порог.

– Смотрю, не спишь. Жарко?

– Непривычно. Сейчас погуляю и пойду укладываться. Глянь, что я нашла.

Глеб, в трусах, майке и галошах на босу ногу пришлёпал ко мне. Я поднесла к его лицу берёзовый листок.

– Посмотрись. Видишь себя? Здорово, да?

Глеб с удивлением глянул на меня. А затем в ледяное зеркальце.

И продолжал молчать. Но стоял на улице, не уходил.

– Глеб, иди домой, заболеешь. Холодно же!

Конечно, он переживал, что гость не спит. А я попросила очень рано, просто до рассвета меня разбудить. Будильник в телефоне специально завела. Но продублировать его не помешает. Хотелось полетать, не привлекая ничьего внимания. Не проснусь ведь. А сейчас вот не сплю. Едришкин-коврижкин…

– Хочешь чаю?

– Хочу, Глеб.

Мы вернулись в дом. Плотно закрыв дверь к спящим родителям, уселись на кухне. Было бы стильно, если бы Глеб-лесовик, юный деревенский лекарь, колдун и друг зверей, заварил мне некоего усыпительного настоя – из необыкновенных трав, известных только ему. И рецепт этого чая был передан Глебу известной всей округе знахаркой-прабабушкой. Но нет. Чай был из обычного пакета обычной народной марки. С обычным лимоном. Печеньем, вареньем и прочей стандартной едой.

Да и ничего не стильно – потому что предсказуемо. И попсово. Опять модные колдуны… Ну надо же, что за пошлая дребедень приходит мне в голову! Ведь всё и так было нормально. Хороший чай. Лимон люблю.

Интересно, а что будет модным, когда отвалятся от актуальности ведьмы, персонажи фэнтези, гламур, готика и бытовой деканадс? Я задумалась, уставившись в пространство. Всё пыталась представить что-то кардинально новое. Голос Глеба отвлёк меня.

– А? Что?

– Смотри, про тебя. – С этими словами Глеб выложил на стол газету.

– Про меня???

Это оказалась районная газета «Восход». И на четвёртой её полосе был помещён небольшой рассказ. А рядом с ним – картинка, изображающая полуголую женщину с крыльями и толстоляжечными когтистыми и пушистыми ногами.

– Я прочитал, – продолжал Глеб, разглаживая картинку в газете. – Правда, похоже.

Я тоже прочитала. Ну-ну…

«Когда в лесную реку падают золотые листья, над землёй поднимается светлая птица Сирин. И в эти согретые солнцем дни осени она летит над спокойными полями, тихими деревнями, над болотами, лесами и реками, над просторами лугов и холмов. Когда люди видят её в небе или замечают на земле тень от сильных крыльев – они знают, что скоро в их жизнь придёт радость. В холодное и тревожное время человек, увидевший, как летит птица Сирин, будет стоек и смел, в быстро надвигающейся мгле его не оставит удача.

Долго будет лететь птица Сирин в согретом солнцем звенящем покое воздуха – прекрасна, величава и таинственна.

Кто умеет смотреть, сможет увидеть на её гордом лице свет глубокой доброты, печаль и кротость. Дурному человеку не разглядеть птицы Сирин в высоком небе.

Никем неведомая и незнаемая, долгое время пребывает она, набираясь тепла и света, в заповедном краю. И в чистый осенний день птица Сирин взлетает в небо, чтобы донести до того, кто станет бесконечно дорогим ей, всё, что собирала она в своём сердце – тонкие звуки морозного утра, юную радость весны, бескрайность летнего ветра, жертвенную чистоту осенних цветов. Много хранит птица Сирин таинственного, глубокого и доброго.

Но никто не поднимает руки к небу навстречу ей, ни в чьём сердце не может прочесть птица Сирин зари надежды и силы, никак не найдёт того, для кого она сложила бы крылья и, упав с неба, запела бы несказанно прекрасную заветную песню.

И она летит дальше и дальше. А всё, на что упадёт взгляд её печального лица, долго хранит луч собранного птицей Сирин душевного тепла и света».

В конце текста стояла фамилия автора. Женщина какая-то написала.

– Тебе не понравилось? – расстроился Глеб, видя мою ехидную усмешку. – А мне прям так… Прямо очень. Прям как по правде. Вот ведь пишут…

Эк расчувствовался молоденький подписчик районной газеты «Восход»! Значит, я для этой неведомой дамочки Сирин. Страдательный, получается, персонаж. Но это по одной классификации. А автор текста, видимо, знакома с другой, позитивной функцией птицы Сирин. Раз песню она тут собирается исполнить не смертельную, а прекрасную в хорошем смысле. Не киллер же птица Сирин, вылетевший на охоту за своей жертвой. Нет. Она любви ищет – это же очевидно. Но не находит, а потому мотается над лесами и деревнями, людей пугает. Прям как я…

Правда, на картинке и в тексте лицо у крылатой девушки всё равно печальное. Эх, значит, мы имеем дело с весьма вольной эклектичной трактовкой!

Да ерунда это всё – трактовка, печальное лицо, не печальное. Дело в другом. Всё серьёзно.

И пока Глеб углубился в чтение рассказа (интересно, по какому разу?), я конкретно и по-серьёзному задумалась. Автор что-то знает. Первое: она, естественно, местная, а потому могла меня видеть. Разглядеть в подробностях. Да даже мельком просто заметить. И, не до конца поверив в то, что подобное может существовать на самом деле, что-то там себе домыслить и сочинить мини-сказочку. Про то, как живёт мифический персонаж в этом своем заповедном краю, сидит там сидит, а по осени вылетает добра молодца в окрестностях поискать и песенку ему любовную спеть.

Второе: автор могла просто на основе фольклорной традиции всё это сочинить. Меня она не видела, просто совпало.

И третье: таких совпадений не бывает. В газету потянулись письма читателей – очевидцев моих неосторожных полётов над их жилищами, полями и лесами. Народ-то повсюду шныряет, а глазастых всегда везде полно. Автор сказки про печальную добрую птицу всё это систематизировала и выдала художественный отклик на столь странное явление. Так сказать, реакция редакции, отвечаем на письма…

В любом случае, дело не очень хорошо обстоит. Охота на кондора меня очень в своё время порадовала. Надо что-то делать.

– А можно, я эту газету себе оставлю? – попросила я Глеба как можно спокойнее.

– Можно! Это тебе. Я у соседей ещё одну взял.

Ах ты, Глеб… Я не стала его пугать своими опасениями. Он, это ясно, про меня и так никогда не проболтается. А больше ничем помочь не сможет. Так что зачем нагнетать страхи?

Вместо этого я рассказала ему про разновидности райских птицедев. Нарисовала даже, как смогла. Ему очень понравилось. Сказала, что я, наверное, птица Алконост. Он согласился. Ему тоже не хотелось, чтобы я была печальной птицей, льющей слёзы и поющей умерщвляющие песни. Лучше весёлые.

Ему приятно было рассказывать. Глеб слушал, живо блестели его глаза. И, казалось, мозг и душа впитывают информацию до последней капельки-крошечки-буковки-мыслишки. Правда!

Я рассказывала, а сама смотрела на Глеба, по-прежнему сидевшего передо мной в своей белой майке. То ли у меня уже предутренний бред, не знаю – но мне казалось, что с количеством информации, знаний, которые Глеб получал, в нём прибавлялась сила. Она всё явственнее чувствовалась в нём, концентрировалась где-то там в мышцах его красивых молодых плеч, рук, груди. Это была сила вообще – и внутренняя, и внешняя. То, что меня так восхищало в людях. В мужчинах.

И если сила и мощь росла в Глебе, то во мне – восторг, самый настоящий восторг. А что ещё может вызывать чудо, которое видишь собственными глазами? Что ещё делать с чудом, как не восхищаться им?

Ну всё правильно! Недаром ведь считается: знание – сила!

Это всё волновало и удивляло меня. До такой степени, что я, быстренько закончив свой просветительский рассказ и забыв о всякой осторожности, метнулась на улицу, ударилась о землю у самого порога и рванула в небо. Пусть холодное мерцание звёзд меня успокоит!

Да. Так и случилось. Я полетала, угомонилась. Сердце перестало долбиться, как сумасшедшее, я, оставившая очки на крыльце и потому напоминавшая себе крота в полёте, должна была поскорее вернуться в человеческий вид. А то мало ли кому приспичит выйти на улицу среди ночи и задрать хохоталку к небу. Я-то его даже не увижу – без окуляров-то, а он меня – вполне возможно…

Отчаянно щурясь (так немного резкости в глазах прибавлялось), я на бреющем полёте отыскала-таки дом Глеба. Крыльцо разглядела. Обернулась.

Ну надо же: все мои вещички были разложены на пороге. Глеб…

В пять секунд я оделась, нацепила очки. И в дом.

Глеб, конечно же, караулил меня. Чтобы вдруг кто из его семейства не вскочил, не понёсся до ветру и на улице не повстречался со мной – неведомой зверушкой. Или странной дамочкой, посреди двора нацепляющей одежду на голо тело…

Я не стала верному Глебу ничего говорить, сказала только, что вот теперь, налетавшись, точно хочу спать и немедленно усну. Что будить утром рано не надо. Пожелала мальчишке спокойной ночи, затолкала газету с рассказом о птице Сирин в свою сумку. И на диван.

Затаилась.

И правда уснула. Быстро.

Мне снился Глеб. Снился непрерывно. Только я закрыла глаза, как принялась видеть и видеть его перед собой. Спала – и ощущала, что он хороший и радостный человек.

И проснулась – от громких Нинкиных воплей. А Глеб снился за секунду до этого – он улыбался мне, и я чувствовала себя спокойно и счастливо.

С таким вот светлым и довольным настроением я оделась и вышла к людям.

В кухне дым стоял коромыслом. Бабка уже, видимо, давно прибежала из своего дома, активно командовала дочкой, внуком и остальными помощниками (две тётки тут толклись и ещё какая-то старушонка шныряла).

Немотивированно хорошее настроение мне не портило даже странное отношение здешних женщин. Что они обо мне думали, я не знала. Наверняка присматривались и строили предположения – кто я, что я, откуда и зачем. Всё равно мне было. Впереди нас рать, и сзади нас рать. И битвою мать-Россия спасена. Так сказала я про себя, весело усмехнулась, после чего особенно смело оглядела присутствующих и уселась за стол.

Где вкусно позавтракала. И после чего предложила свою помощь в подготовке праздника. Глеб возмутился, но я продолжала настаивать. И меня посадили резать салат. Дали длинный кривой нож, большущую доску, тазик варёных овощей, банку солёных огурцов.

Резала я часа два, не меньше. Слушала разговоры. Сама молчала. Только крайне доброжелательно общалась по хозяйственным вопросам и охотно смеялась Нинкиным шуткам.

На именинника мне было стыдно смотреть. Вернее, стыдно-то стыдно, но тем не менее я то и дело отыскивала Глеба взглядом. Только глазами старалась с ним не встречаться. Мне было не то что стыдно, всё-таки, нет. Страшно. Да. Я себя не узнавала.

Как это называется, когда очень быстро бьётся сердце? Тахикардия? Моё билось с такой скоростью, что руки дрожали от его ударов. Я догадалась задвинуться большой кастрюлей. Поэтому то, что я там резала, не видел никто. Руки плясали, нож выворачивался во все стороны, приходилось изощряться и резать овощи каким-то совершенно безумным способом – шинковать их, держа ножик за ручку и остриё. Так алкашки, наверное, хозяйничают. Когда руки ходуном.

Да почему ж я так волнуюсь? Что со мной? Как это унять? Глупое сердце, не бейся… В смысле, не так часто. И лицо горит. И голова кружится. Скорее бы праздник. Напьюсь и затаюсь где-нибудь в уголочке.

– Глеб, вода кончилась! – крикнула Нинка. – Набери скорее, Глеб!

Глеб позвал меня с собой на улицу. Надо идти. Я вытерла руки, оделась и вышла. Глеб тянул за собой шланг, к которому где-то там был приделан моторчик (насос, что ли…). Мы закинули шланг в огороженный бетонным кольцом колодец. Я вернулась к дому и остановилась у ряда вёдер, которые предстояло заполнить водой. Глеб включил маленький агрегат. Вода бузанула по цинковым дондышкам. Ух, какая холодная…

С Глебом мы не разговаривали. Что я могу ему сказать? Мне было всё стыдно. Всё. И что я с ним не говорю, и что если начну говорить. И что я тут вообще стою. И как выгляжу. И что вообще приехала. И что волнуюсь непонятно отчего. Правда, чего так по – дурному заволновалась-то? Может, это давление меняется, вот меня и плющит? Я человек почти пожилой, теперь всё больше становлюсь метеозависима?

Глеб вызывает счастливое восхищение. У своей мамы наверняка тоже. Других эмоций у меня к нему быть не может. Надо себя уважать, не бросаться от одиночества на всех подряд. Не потому, что Глеб меня, такую распрекрасную женщину, недостоин, а адекватность нарушается. Ну не влюбилась же я в него? Нет, конечно же! Надо влюбиться хоть в Антуанчика. Попробовать посмотреть на него другими глазами – ведь наверняка не случайно снова появился в моей жизни этот человек. Его, может, Судьба теперь сама мне подсовывает – пристройся, голубушка, ещё разок, веди себя положительно, добрый дядя обязательно оценит. И жизнь ваша наладится ко всеобщему удовольствию! Ведь в последнее время Антона просто пробило – он звонит регулярно, даже вчера вечером сюда дозвонился. Домогается. Да – или не динамить того же ни в чём не повинного интернет-Стасика. Ведь это тоже наверняка Судьба, буду думать, что Судьба – да! – в его лице мне названивает периодически. Вот мужчина в самый мне раз, всё удачно совпадает – и возраст, и желания, и место прописки (московское, мечта провинциалки). А я тут зачем с ума схожу? Нашла чего придумать – Глебом любоваться. Восемнадцать мне уже. Ты ещё, кошёлка старая и глупая, приставать к нему начни…

От этой мысленной оплеухи мне стало поспокойнее. Тоже мне, умственная нимфоманка… Я вынула шланг из последнего ведра, но не спешила сообщать Глебу, который ждал моего сигнала у колодца, что вёдра набрались полные. Вода хлынула мне на руку, которую я специально подставила под струю. До чего же ледяная! Лужа разливалась по двору. Ударит мороз, вот будет Глебкиной семье каток! Подарок от друга. Но я всё лила на руку воду, терпела и терпела.

«Титаник» потряс меня, потряс до самых глубин души и мозга. Как, как они там бултыхались, когда солёная океанская вода была ниже нуля градусов? Каким надо быть супер-Ди Каприо, чтобы самому барахтаться в ледяной воде, а свою толстомясую кобылицу загнать на крышку рояля – как бы не замёрзла! Вот это любовь! Ведь могли бы, могли, я уверена, разместиться вдвоём – если ноги спустить в воду, а тела разместить эдаким «валетом», голова к голове. Крышка не перевернулась бы, это точно. И выжили бы оба! А то ведь так нечестно!..

Но дело даже не в Ди Каприо. Просто с тех самых пор, после первого просмотра фильма про несчастный «Титаник», ледяной ужас возвращает меня к реальности. Помню, я однажды набрала ванну холодной воды и ринулась в неё, окатив взрывной волной весь санузел до потолка. О, ужас! О, холод! Бедные, бедные, бедные пассажиры и обслуживающий персонал! Как им было плохо… Сознания я никогда до этого не теряла, крепкая у меня головешка, но тут зрение отключилось, мозг, готовый взорваться, отдал последнюю команду: покинуть судно! И моё тело кое-кое-как вывалилось из ванны на пол…

Так что и сейчас уняла меня ледяная колодезная водичка. До нуля градусов ей было далеко, но и этого хватило. «Отключай!» – крикнула я Глебу. Струя воды истончилась, шланг хлюпнул, выплюнул несколько последних капель и замер.

Домой – если не сегодня вечером, то завтра прямо с утра. Домой, чудо в перьях…

А праздник начался как-то стремительно. Я только и успела, что дорезать и ссыпать в тазик те овощи, что мне выдали. Их тут же у меня уволокли, поручили расставить рюмки возле тарелок – батюшки, а стол-то в большой комнате уже готов! Да не один, а несколько, сдвинутых в длинный паровозик, как на киносвадьбе. И накрытых разномастными клеёнками. Я рюмки расставила. Тётки метали на столы тарелки с закусками, Глебова смешная бабка набухала среди них бутылок – из-под незатейливых вин, водки, эти напитки производители очень любили наливать в особо вычурную и облепленную этикетками тару. Сейчас же в них была, разумеется, самогонка. Но и магазинное вино я тоже заметила, и вырви-глаз лимонады, так что всё на празднике должно было быть в порядке.

А тут и гости начали подгребать. Один за другим. Да пора уже – почти три часа дня, на это время и было запланировано начало праздника. Я только и успела, что переодеться. Какие-то незнакомые девица и бабка взялись за мной хвостом ходить и выглядывать, что я делаю – поэтому и удалось мне всего лишь причесаться, губы намазюкать. И духами бзыкнуться. Девица по свойственной ей простоте протянула тут же ручонку с командой «Дай!». Но это мои духи, сакральные, делиться ими с кем-то не имею права. Ведь не случайно же я пахну ими, когда обращаюсь в птицу небесную. Так что я нагло отказала юной селянке. Фиг с ней. Пусть обижается сколько хочет. Кстати, мой отказ – это тоже прорыв. Обычно я труслива и добренька, всем всё даю. Фиг, фиг, фиг.

Да, Lanvin. Если так подумать, господа производители должны мне кучу денег. Ведь вся моя жизнь в виде полуптицы – это непрерывный product placement их товара. Как бы им сообщить об этом? Да, кстати, а на ладан у кого лицензия? Или его просто добывают – и всё? Есть ведь где-то его месторождения. Интересно, правда, что это такое? Никогда не задумывалась. Вот было бы стильно – оптовые поставки ладана служителям культа, и его розничная продажа в упаковках с изображением меня…

Да, я очень люблю свои духи. И уже много лет не меняю их. Вечно набузуюсь – так, что меня окружает сладкое нежное облако. Иду, дышу этим облаком, приятно. Но как только попадался мне в толпе человек, набрызганный другим парфюмом, мой тут же терял актуальность. Я его переставала чувствовать. И с удовольствием вдыхала запах чужих духов. Свой же аромат забывался, как и не было. Я ещё думать начинала: а душилась я сегодня или нет? Теперь же мой Oxygene ничто не перебивало. Я его ощущала и в человеческом виде, и в изменённом. Приятный, не надоедал и внушал счастливый оптимизм. Я ещё подпшикивалась, конечно, для усиления эффекта.

Надо же…

Пока я думала об этом, меня кто-то подтолкнул к табуретке, и я уселась за стол. Праздник начался.

Глеб одиноко сидел в торцовой части, за спиной у него были два окна, в которые лил солнечный свет. Так что видно парнишку – именинника было плохо. Но это никого не смущало. Его начали поздравлять, над столами взметнулись рюмки. Моя тоже осторожно чокнулась с соседскими.